Сны и чудеса

Наставник беспокоился за него и время от времени спрашивал, не перечитал ли он стихотворений о супружеской верности и долгой разлуке. Он вежливо возражал, и разговоры угасали сами по себе. Сейчас у него не было ни времени, ни желания обращаться к томам древней поэзии. Он хотел бы видеть сны, но сны не приходили, а обязанности, исполнявшиеся им с прежней строгостью, казались теперь невесомыми, призрачными – менее подлинными, чем одно-единственное воспоминание, чем бледный огонь, впервые в жизни коснувшийся его тела. Во второй раз он снова встретил её случайно, возвращаясь из книжной лавки с томом исторических заметок, купленным для младшего брата. Проходя через шумный городской рынок, полный звуков, красок и запахов, он увидел её сразу, как заметил бы воздушного змея, парящего над землёй. Одетая в очень простой наряд – теперь, при свете дня, бледно-зелёный, – она стояла у прилавка с фруктами и расплачивалась, весело говоря что-то пожилой торговке. Её волосы были убраны в гладкую причёску, державшуюся на костяной шпильке, и он поймал себя на том, что жалеет об этом – если только тогда ему было о чем сожалеть. – Госпожа! – воскликнул он, приблизившись к ней и отдав глубокий поклон. – Какая удача, что мы снова встретились. Вы по-прежнему охотитесь у стен Гусу? На её лице промелькнуло смущение, но она быстро совладала с собой. – Вам это всё же доставляет неудобства? – лёгким тоном спросила она и, не дожидаясь ответа, надкусила взятую с прилавка сливу. – Если так, я снова принесу свои глубочайшие извинения и немедленно покину город. Поверьте, я и не думала оскорблять могучий орден Лань. Она улыбнулась. Сверкнули белые зубы, золотистый сок блеснул на губах. Он почувствовал, как нестерпимо жжёт лицо и грудь высокое сверкающее солнце. – Вы не причиняете ордену ни малейших неудобств, – возразил он. – Но я хотел бы однажды отправиться на охоту вместе с вами, чтобы… Чтобы больше узнать о том, как усмиряют духов заклинатели вашего покроя. Возможно ли это? – Зачем? – спросила она, переводя взгляд на прилавок, где вольготно раскинулись спелые груши и яблоки. – Кто я такая, чтобы путаться у вас под ногами, молодой господин? Он знал, что рядом люди – мужчины и женщины, дети и старики, люди болтливые и неугомонные. Он понимал, что их разговор слышат, но не стал понижать голос. – Я верю, что мы могли бы многому научить друг друга, – спокойно ответил он и немедленно смутился, и всеми силами постарался этого не показать. – Но вы правы: я всё ещё не знаю, кто вы такая. Не соблаговолите ли вы назвать своё имя, госпожа? Она встряхнула головой и тщательно вытерла пальцы платком, извлечённым из поясной сумки. Сливовая косточка пролетела над прилавком, устремившись в небесную высь. – Глава ордена Лань, Цинхэн-цзюнь, у вас есть почёт, слава, богатство и даже, пусть небеса будут к вам благосклонны, надежда на бессмертие, а у меня – только имя. Позвольте, я оставлю его при себе. Только теперь он заметил, что она произносила некоторые слова по-чужому резко, отлично от мягкого говора простолюдинов Гусу. Воцарившееся молчание показалось ему тяжелее каменного гроба, хранившего меч основателя ордена Не. – Вы любите фрукты? – внезапно спросил он и тут же пожалел, что не может изо всех сил приложить себя ладонью по лбу. Она изумленно взглянула на него, хлопнув ресницами, будто ребёнок, которого заставили объяснять значение редкой пословицы. Он возблагодарил небеса за жару, от которой уши и щёки естественно окрашивались в розовый цвет. – Признаться, да. Здесь они так дёшевы, – заметила она, справившись с удивлением. – И потом, разве кто-то их не любит? – Мой младший брат, – поспешно сказал он, не позволяя себе задумываться о смысле этой беседы. – Поверите ли, он терпеть не может фрукты. Он не притронулся бы к ним, даже если бы ему за это платили. Если бы я хотел его порадовать, то не отделался бы сладким гостинцем – мне пришлось бы скупить половину книжной лавки, чтобы он улыбнулся от души. Разумеется, он выразит свою признательность в любом случае, но разве грешно надеяться на искренность? Сегодня я принесу ему это. Он указал кивком на пухлый том, зажатый под мышкой. Она рассмеялась, и теперь, среди бела дня, её смех зазвенел подвесным колокольчиком на прохладном ветру. – Вот как! Неужели у вас нет слуг, которых можно было бы послать в лавку? – Неужели у меня нет ног и рук, госпожа? – парировал он. – Я был в городе по делам. Мне давно хотелось сделать брату подарок, и вот теперь выдалась такая возможность. – Значит, вы часто думаете о том, как порадовать других, молодой господин? А сами вы что любите? Если мне позволено будет спросить? – Я не привередлив, госпожа. Если эти сливы хороши для вас, то для меня они более чем хороши. На сей раз ему захотелось ударить себя в лицо рукоятью собственного меча. Он не привык разговаривать с женщинами – смотреть на них слишком пристально, если уж на то пошло – и теперь каждое произнесённое слово казалось ему верхом глупости и невежества. Он утомился бы меньше, если бы почтительно спорил с обеда до ужина с самым непреклонным из старейшин. – Ну что ж... Она обернулась и бросила навострившей уши торговке медную монетку, прежде чем взять с прилавка ещё одну сливу и подкинуть её на ладони. – Вот моя плата за право охотиться у стен вашего города. Она достаточно хороша? Держите! Поймав фрукт, он так неловко сжал его в ладони, что брызнувший сок заляпал и руку, и белоснежный рукав. Она вздохнула с притворным ужасом. – Какое несчастье, молодой господин! Но моя совесть теперь чиста. Давайте разойдёмся без упреков и без долгов. Уговор? Он отступил и на этот раз, отпуская её и унося с собой новое воспоминание: блеск солнца, сладкий фруктовый запах и улыбка, в которой не было ни капли сочувствия. Улыбка женщины без имени, которую никогда не примут старейшины ордена Лань, женщины, не желающей продлить их разговор хотя бы на пару мгновений. Он понимал, что ему стоит надеяться только на сны.