Сны и чудеса

Унылым вечером, через неделю после встречи на рынке, он всё же почувствовал, что отчаянно нуждается в собеседнике. День был полон бумажной волокиты и вежливых пререканий, от которых ему хотелось отдохнуть. Сидя в библиотечном павильоне над листом древних нот, которые нужно было переписать начисто, он задумался, замер с кистью в руке и не заметил, как приблизилось время отхода ко сну. Благовония в курильнице почти догорели, и аромат сандалового дерева становился всё слабее, тая в сумерках едва различимой дымкой. Младший брат, до того прилежно упражнявшийся в каллиграфии за соседним столом, кашлянул и тут же прикрыл рот кулаком. Внезапный звук вырвал его из оцепенения: кисть дрогнула, капля туши упала на свежий лист, расплываясь нечитаемой скорописью. – Позвольте спросить: вы уже закончили? – обратился к нему брат тоном ученика, готового по первому слову заварить чай и встать рядом с опахалом. Он покачал головой, отложил кисть и медленно смял испорченную бумагу. – Боюсь, что нет. Это нехорошо, но я закончу завтра. Цижэнь... – он на мгновение задержался, точно решая, стоит ли продолжать. – Час уже поздний, но до сна осталось ещё немного времени. Ты мог бы поговорить со мной? Ответить на один вопрос? – Чем я могу быть вам полезен? Он вгляделся в учтиво бесстрастное лицо младшего брата и ободряюще улыбнулся. – Как всегда, я полагаюсь на твой ум и твою добродетель. Вот мой вопрос: если что-то случилось дважды, должно ли оно повториться в третий раз? Брат снова кашлянул, явно скрывая неловкость. – Это вопрос из области счёта, истории или морали? События могут повторяться и три, и четыре раза, всё дело лишь в том, как правильно объяснить их значение... – Из области глупости, – он устало потёр лоб. – Я плохо подобрал слова и запутал тебя. Мне стоило спросить иначе. Веришь ли ты, что все события, в особенности те, которые повторяются раз за разом, определяет судьба? Что наше прошлое, твоё и моё, не могло быть иным, а предстоящего в будущем не избежать? Цижэнь мгновенно преобразился: он выпрямился, поднял голову, строго сжал рот. Почтительного ученика сменил почтенный учитель, известный – несмотря на свою молодость – обширными познаниями, требовательный и суровый в обращении с детьми. – Вы действительно хотите знать моё мнение? – Конечно. – А какой ответ дал ваш наставник? – Я ещё не обращался к нему. Будь добр, говори. Брат погрузился в размышления. Он ждал, распрямляя смятую бумагу и снова складывая её в форме лодочки, рассеянно, не глядя на свои руки. – Судьба, – наконец произнёс Цижэнь, оглаживая редкую юношескую бородку, – обнаруживает себя в поступках, согласных с дао. Иначе говоря, истинная природа вещей проявляется, когда те встречают свою судьбу. Когда людям недоступен произвол, дао побеждает... – Я знаю. Что думаешь об этом ты? Брат взглянул на него почти укоризненно. – Именно так я и думаю, слово в слово. Вы хотели бы, чтобы я привёл другие цитаты? Или вспомнил классический комментарий к этим? Он покачал головой. Звуки колокола, призывавшего ко сну, вот-вот готовы были расплыться над крышей библиотеки, горным пиком и всеобъемлющей темнотой. – Нет. Вместо этого ты мог бы представить, что я твой нерадивый ученик… – он прикрыл висок рукой, шутливо готовясь защищаться от брошенного свитка. – И разъяснить свои мысли так, будто я не прочёл и краткого пересказа самой тонкой канонической книги? Казалось, брат огорчился. По его лицу скользнуло выражение, которым он порой одаривал сломанные зонты, прохудившуюся обувь и другие предметы, исчерпавшие свою пользу. В этот раз оно было направлено на самого себя. – Вы проверяете меня? – Я хочу, чтобы ты был со мной искренен. Брат чинно сложил руки на коленях и заговорил: – Тогда, если позволите, я предложу вам иное объяснение и обращусь к истории нашего ордена. Великий основатель Лань Ань нарушил монашеские обеты, взыскуя земной славы и… – брат на мгновение запнулся, прежде чем закончить: – И законного брака. Из его желаний и устремлений родилась будущая слава нашего ордена. Но на закате жизни, не обретя бессмертия и потеряв супругу, он снова вернулся в монастырь, где до конца пребывал в одиночестве. Великая Лань И изобрела заклинание, позволяющее с необыкновенной лёгкостью убивать при помощи гуциня. Она никогда не пользовалась уважением и почётом среди старейшин... – Но мы, её потомки, по достоинству оценили это изобретение, хоть и наложили на него немало ограничений, – заметил он. – Что из этого следует? – Цижэнь говорил всё быстрее и твёрже. – Поступки, несогласные с дао, могут повлечь за собой то, что по прошествии времени кажется благом, однако наказание за них неотвратимо. Зная об опасности, таящейся в любом человеке, в любом ученике ордена Лань, наши великие предки высекли устав на каменной стене там, снаружи. Чтобы избежать страдания, необходимо пресечь произвол. Чтобы следовать своей истинной природе, необходимо осознать свою судьбу. Свой долг... Звон колокола мягко всколыхнул вечернюю тишину. Брат немедленно умолк – будто книгу захлопнули, готовясь отставить на полку. Время вышло, растаяв в воздухе вместе с серым дымком благовоний. – А сейчас наш долг перед орденом в том, чтобы соблюсти установленное время сна, – заключил он, поднимаясь на ноги. – Спасибо, Цижэнь. Твои рассуждения бесценны. Брат улыбнулся — едва заметно в окружающей полутьме. На следующий день он задал тот же вопрос наставнику над доской сянци. За окном лил дождь, и все слова казались размытыми знаками на бумаге, насквозь пропитанной мутной водой. Прежде чем ответить, наставник нахмурил брови, приподнял руку, требуя подождать, и закончил игру в два мгновения. Лёгкий шелест белого рукава, шорох ливня, еле слышный стук дерева о дерево, фишки о доску – вот что он запомнил так же хорошо, как и последовавшие за этим слова. – Ты хочешь, чтобы я напомнил тебе о том, как наши великие предки в своей мудрости разрешили эти сомнения? – Благодарю, но нет. – Что ж, – наставник обернул фишку в пальцах, небрежно поглаживая её, – выходит, твой вопрос практического, а не теоретического свойства. Давай обратимся к самому скучному примеру, который я способен привести. Был ли неизбежен твой сегодняшний проигрыш? А поражения вчера и позавчера? – Ваш ученик не смеет надеяться на то, чтобы превзойти вас. – Оставь. Ты не раз выигрывал прежде, и если бы этого не случалось, я счёл бы, что плохо воспитал молодого главу ордена Лань. Ты прекрасно понимаешь, когда ошибся в каждом из трёх этих случаев и что привело тебя к поражению. Он склонил голову. Тени скользили по гладкой доске, словно исполняя размеренный ритуальный танец. – Ваш ученик был невнимателен, небрежен и прилагал мало усилий. – Верно. Ты мог избежать ошибок. Но мог ли ты избежать рассеянности? – Разумеется. При должном прилежании… – он наблюдал за тем, как тень накрывает очередное поле. – И при должной воле к победе. – Видишь? Стало быть, если ты желаешь изменить предстоящее, дело за тем, чтобы преобразить несобранность в проявление воли. Полностью обратить одно желание, одно чувство в другое. Есть ли что-нибудь проще этого для благородного мужа? Вот твой ответ. Наставник отложил фишку и опёрся подбородком на ладонь. В сером облачном свете его лицо казалось очень бледным и удивительно молодым. – Однако этот ответ неверен, – заметил он тоном человека, только что пересказавшего тревожный слух с городской площади. – Во всяком случае, для тебя. Как твой учитель, я должен напомнить о том, что путь к спасению лежит в победе над всеми желаниями. Сделай чистым свой разум, опустоши своё сердце, и только. А до тех пор… До тех пор нам стоит отказаться от игры. Подумай об этом. Дожди продолжались неделю. Вода омыла каменную стену с уставом ордена Лань, горные склоны и вековые замшелые валуны. Его мысли не стали ни яснее, ни свободнее, и ему оставалось немногое: соблюдать обязанности, медитировать, тренироваться, выражать почтительность и проявлять должную твёрдость. Всё, что он делал и о чем думал, окутывало тогда неясное предчувствие, ожидание неизвестного, которое хотелось стряхнуть, как стряхивают с одежды стылые капли дождя. Вскоре оно себя оправдало.