Пьян тобою 2

Бесхитростный рассказ Момо всколыхнул какие-то неясные воспоминания в моей голове. Вечером этого же дня, когда я сидел за кухонным столом и сочинял статью о музее Дали, которую обещал еще месяц назад директору, перед глазами вдруг встали школьные коридоры. Шум голосов, шарканье шагов, стук дверей и резкий противный громкий звонок, загоняющий всех в классы. Школа — самое ненавистное место на земле. По-моему, мне там было плохо просто каждую минуту. Учиться и получать знания я любил, а окружающих — нет. И кстати, я до сих пор не мог понять, почему родители не забрали меня на домашнее обучение. Ведь все необходимые условия у нас были. Ноутбук я от себя отодвинул решительно и далеко, погружаясь в прошлое. Эх, видимо мистер Кальдерон не дождется обещанной статьи. Все одиннадцать лет промелькнули перед глазами. Я отчетливо помнил почти всех своих бывших одноклассников. Мы дошли до выпуска практически в том же составе, что и зашли первого сентября в первую нашу классную комнату. Класс у нас был сплоченный, ну, первый год точно. Мы носились по коридорам дружной гурьбой, сшибая с ног старшеклассников, получая шишки и синяки, и не парились с различиями полов, которые не были пока сильно видны. Да, среднестатистические омеги выглядели щупло и тонкокостно, а я был крепеньким увальнем. Ну так это же было и хорошо! Маленьким альфам можно было смело со мной толкаться и бороться, не боясь ничего мне сломать. Зато мордашка моя не подкачала. В меру симпатичная, пусть и выделялись небольшие щечки, зато румянец на них светился постоянно, пухлые губки бантиком, вздернутый носик. Все было достаточно мило и меня устраивало. Мои лишние киллограмчики никому особо не бросались в глаза, я дружил и общался со всеми. Все полетело к чертям во втором классе, когда к нам пришел новенький. Маленький, хрупкий, нежный как цветочек и очаровательный ангелочек Илюшенька. Я помню, как мы затаили дыхание, когда он скромно зашел в класс и поглядел на всех из-под длинных пушистых ресниц. Сердца всех альф моментально были отданы Илюшеньке на долгие годы вперед, а каждый омега пожелал такую же нереальную внешность. Даже восьмилетки уже понимали, что к чему. А еще я отчетливо вспомнил, что и как сказал мне этот невинный барашек, когда я подошел к нему на перемене для личного знакомства. Черты его миловидного лица исказились, аккуратный носик сморщился, губы разошлись в гадливой гримасе. Словно он увидел перед собой не человека, а жабу. К тому же раздавленную колесами грузовика. Я даже слова вымолвить не успел, как Илюшенька протянул: — Фу, какой ты толстый! Это мерзко. Отойди от меня. — Но я… Я же просто подружиться хотел, — в горле у меня встал ком, еще никто не называл меня толстым. — Ты толстый и страшный! Папа говорит, что толстые все ленивые и жрут много сладостей, а так нельзя. Я не буду с тобой дружить! Это был разгром. Все осложнялось тем, что наш разговор слышал весь класс. За меня не вступился никто, абсолютно никто. Все мои друзья молчали и глядели на дерзкого новенького. С каким-то затаенным восторгом и обожанием. А после заявления Илюшеньки, что с толстыми дружить нельзя, от меня отвернулись все, и я остался один против всего класса. И это сильно ударило по детской психике. Я подпер голову кулачком и задумался. Может, искать причины моего нервного срыва здесь, в этом первом оскорблении? Я оживил ноутбук и полез искать ненавистного бывшего одноклассника в социальных сетях. Илюшенька отыскался в инстаграмме. Красивые фотографии на фоне дорогих машин, яхт, в номерах люксовых отелей — он однозначно не бедствовал. Выглядел все так же роскошно, может сделал несколько пластических операций. Интересно, а у него постоянный альфа, что оплачивает все «хотелки», или много разных? Ответа не нашлось. Ни одного намека на партнера. Но я уверен, что Илюшенька не сам работал ради своей красивой жизни. Отодвинув компьютер и отложив телефон, снова задумался, против воли вспоминая все подколки и издевательства, придуманные этим милашкой для меня за годы, проведенные в школе. Почему он на меня так взъелся и просто возненавидел? Уж не конкурента ли своего увидел? В принципе, если составить список самых красивых омег класса, чем регулярно занимались все, то на первом месте однозначно числился Илюшенька, на втором был я. — О-хо-хох… — выдохнул я совсем грустно и потер лицо. За окном занимался рассвет, а сон снова сбежал от меня. Голова была пустая и тяжелая. Хотелось с комфортом улечься на кровати, расслабиться и уснуть, но не получалось. — Да что же ты за неудачник-то такой! — воскликнул я сам себе, ставя чайник на плиту. — Даже заснуть не можешь. А еще ты запах свой потерял, гребаная ты истеричка! Самобичевание никаких результатов не принесло. Наоборот стало только тоскливее. Я продолжил копаться в воспоминаниях днем, все равно в магазин никто не заходил. Жирный, толстый, колобок — для восьмилетнего малыша, не виноватого в своей комплекции, это было обидно. Ну не будешь же всем и каждому объяснять, что не ешь как слон, а это просто природа постаралась! И чем старше мы становились, тем активнее меня травил Илюшенька и его свора. К шестому классу он обзавелся группой постоянных прихлебателей, что таскались за ним по пятам и готовы были для него на все. При чем как альфы, так и омеги. Меня обзывали, обливали водой, чаем, лимонадом, подкладывали на стул кнопки, мешали моим ответам на уроках. Я всегда отлично учился, а Илюшенька выезжал на природном обаянии. Я оборонялся как мог. Огрызался, отвечал на грубость грубостью, но проигрывал своим противникам только потому, что был один. Со временем некоторые одноклассники «поумнели» и перестали идти на поводу у главного красавчика, но и за меня никто не заступался. Так продолжалось вплоть до девятого класса. Эх, пятнадцать лет, как же вы давно прошли. — Хэй, Алекс! — раздалось над ухом внезапно, я аж вздрогнул. — Мариус! Ну и напугал же ты меня! — сердце стучало в груди сильнее, и никак не получалось оправиться от испуга. — Прости, дорогой, я не хотел. — Ладно, проехали, — отдышаться удалось еле-еле. — Что-то случилось? — У меня нет. У тебя, видимо, да. О чем ты задумался, дорогой? — Да так, школьные годы вспоминаю, — наморщил я лоб. — Было нехорошо? — понимающе уточнил приятель. — Не то, чтобы нехорошо. Просто… — я замолк на полуслове, размышляя рассказать ли Мариусу о произошедшем в аэропорту. — Ну же, дружок, ты же знаешь, что можешь рассказать мне все, что угодно, — омега мне улыбнулся ободряюще. — Глядишь, я чем помочь смогу. Я тер подбородок, собираясь с мыслями. — Кое-что произошло, когда я был с родителями в аэропорту. Я увидел альфу, и он показался мне знакомым. Но я ошибся, это был кто-то совершенно другой. Пока он стоял спиной, он был вылитый Николай. И я… испугался, что увижу его. — Почему, милый? Ты про него говорил, но мне показалось, что он не такой уж плохой. — Не знаю почему. Но в тот момент я просто прирос к полу и не понимал, что происходит. Просто запаниковал, испугался, что увижу его. — Ты к нему что-то чувствуешь? Он тебе нравится? — Нет! — Хм, дорогой, судя по скорости твоего ответа — он что-то для тебя значит. — Он обидел меня в свое время. — Но сначала ты переспал с ним и сбежал, когда все закончилось. И не разговаривал долгое время. А от его ухаживаний грубо отказался. — Ему не я понравился, а мой запах. Он так сразу и сказал. Что его что-то зацепило. Запах. — Он прямо это сказал? Про запах? — Нет, но это же очевидно. — Ох, дорогой, ничего никогда не очевидно. Мариус смотрел на меня с грустной, сочувствующей улыбкой. — Ты мог что-то не так понять и додумать нужный тебе смысл сам. — Мариус, он назвал меня мразью. Какой тут может быть другой смысл? — Ты не был в его шкуре и не знаешь ситуацию с другой стороны. Может быть, его что-то опечалило? — Мне кажется, даже все печали мира не дают человеку права называть другого мразью. Я же не сделал ему ничего плохого. Я его не обворовал, не покалечил. Просто провел с ним свою течку. — С точки зрения альфы — ты его использовал. — Мариус, мне кажется, ты хотел помочь мне, а сейчас выгораживаешь незнакомого тебе альфу, — надулся я. — Алекс, я никого не выгораживаю. Я пытаюсь понять мотивы обеих сторон. — Я сам не знаю его мотивов. Да и своих тоже. — И поэтому ты решил покопаться в своем прошлом? — На меня повлиял один недавний разговор. — Да, я знаю какой. — Что? — удивился я. — Момо поговорил со мной. Рассказал все про Альфи, и про тебя. Спасибо, Алекс, что поддержал его. И раскрыл глаза. — Пожалуйста, — промямлил я в ответ. — Как же рано мой малыш повзрослел, — снова вздохнул Мариус. — Дорогой, посидеть с тобой? Ты что-то побледнел. — Нет-нет, не переживай, со мной все в порядке. Просто не спалось ночью. — Ну как скажешь. Звони, если что-то понадобится, — он сжал мое плечо на прощание и ушел. *** Вторая ночь без сна — я упорно пытаюсь вспомнить, что же такого случилось в школе, что заставило меня так перенервничать. Я дошел до девятого класса, когда меня прервал Мариус, и, кажется, это именно тот период, где следует искать корень зла. Девятый класс, пятнадцать лет, организм начинает активно меняться, омеги текут, альфы набирают мышечную массу, отовсюду разит феромонами и подростковым возбуждением. К большому удивлению, первым из всех омег потек самый невзрачный, худой и бледный. Его скрутило прямо на уроке, он резко запах ирисками и рухнул на пол, корчась от боли. К счастью, учитель сориентировался быстро, отволок несчастного в медицинский кабинет и вызвал скорую, но мы еще долго слышали его болезненные стоны и чувствовали молочную сладость. После него остальные тоже как-то потихоньку перешагнули порог юности, оставались только мы с Илюшенькой. На нас даже стали спорить: кто окажется последним, — и естественно это стал я. Но моему созреванию предшествовали какие-то важные события, только мозг упорно отказывался вспоминать какие. Как только я его ни уговаривал, какие несметные блага ни обещал, но ни в какую! Как отрезало. — Как у тебя дела, котеночек? — папа позвонил через пару дней. Видимо, его попросил поговорить со мной Мариус, испугавшийся моей задумчивости и сонливости. Я упорно коротал ночи за кухонным столом, тараща глаза сначала в темный угол, а потом в окно на занимающуюся зарю. Днем же клевал носом или откровенно дремал, положив голову на прилавок. Изредка тренькавший колокольчик будил меня, заставлял вскидываться и брести к нечастым покупателям. Уже за четыре дня бессонницы я превратился в ходячий овощ с кругами под глазами и серой кожей. — Все хорошо, пап. — Ну да, ну да. А чем ты занимаешься? Как твой магазинчик? — Он не мой, я тут просто продавец. Пап, а почему вы не перевели меня на домашнее обучение? — Э-э-э… — папа конкретно завис. — Ты не просил. — А вы не знали, что меня гнобили одноклассники, начиная со второго класса? — Знали. Ты говорил. Рассказал сразу же о новеньком омеге, что пришел к вам в класс, и как он повел себя с тобой. — И что было дальше? — Котеночек, почему ты спрашиваешь? — Пап, мне нужно это знать. — Мы с тобой долго это обсуждали. И этого новенького, и его слова, и поведение твоих одноклассников. Даже уже нашли для тебя нужных учителей. Но в один день ты пришел из школы очень довольный и сказал, что остаешься учиться там. — Почему я так решил? — М-м-м… Ты толком ничего не объяснил. Но вроде бы эти ребята снова над тобой пошутили — втолкнули в туалет для альф и закрыли дверь. А там ты кого-то встретил… — Встретил… — протянул я как завороженный. Снова картинки перед глазами: мне девять, ватага ребят, подзуженная Илюшенькой, тычки в спину, крики, дверь туалета резко хлопает, а из-за нее громкий хохот. Я стучу кулаками, толкаю преграду плечом, но ничего не выходит: их двадцать шесть, я один. Бессилие наваливается на плечи, тянет к полу, заставляет опуститься на корточки и горько заплакать. — Это того не стóит, — произносит за спиной спокойный голос. Я подскакиваю и резко поворачиваюсь, опасаясь картины, которую могу увидеть. Но ничего страшного нет, просто на подоконнике с ногами сидит какой-то парень. Явно альфа, явно одиннадцатиклассник. Природная живость берет верх над испугом, и я тяну немного хриплым от криков и слез голосом: — Почему? — Потому что ничего страшного не случилось. — Случилось! — мой детский мозг в сложившейся ситуации как раз таки видит проблему. — Ну, дело твое. Хочешь считать это катастрофой — считай. Кто я такой, чтобы запретить тебе так думать. Его спокойный голос и пофигистическое отношение сделали свое дело — мой страх немного отступил, и я подошел к незнакомцу ближе. — А почему ты сидишь здесь? — А почему бы и нет? Здесь хотя бы тихо. Ну, было, по крайней мере, до недавнего времени. — Я не виноват, что меня сюда затолкали, — в глазах снова блеснули слезинки. Парень вздохнул: он просто искал тишины в крыле начальной школы, а на него свалился плачущий пухляш. Видимо альфа решил, что чем быстрее разберется с моей проблемой, тем быстрее я оставлю его в покое, поэтому терпеливо спросил: — Что ты им сделал? — Ничего! — Так не бывает. — Еще как бывает, — надулся я. — Они меня обзывают, а еще друзья! — Глупо, — альфа был невозмутим. — Что глупо? — я решил, что глупым он назвал меня. — Глупо считать людей, что тебя обзывают, друзьями. — А с кем же мне тогда дружить? — С теми, кто тебя не обзывает. — Таких нет, — я выпятил нижнюю губу. — Значит, ни с кем не дружи. — Ага! Тебе легко говорить! У самого-то друзей, наверное, немерено! — Ни одного, — альфа был лаконичен и сух. — Как это? — я совсем округлил глаза и дошлепал до подоконника, смотря на парня снизу вверх. — Вот так, — он позволил себе короткую улыбку и небрежно встряхнул челкой. Мы некоторое время молчали, и я изучал лицо альфы, довольно-таки красивое. Сам он был высокий и худой, что угадывалось даже под мешковатой свободной толстовкой. — Не верю, что у тебя нет ни одного друга. — Твое право. — У красивых людей всегда есть друзья. — Эх, мелкий, если бы все в жизни можно было измерить красотой, — впервые в голосе альфы проскользнули грустные нотки. — Меня обижают потому, что новенький сказал, что я страшный. И что с толстыми дружить нельзя, — поделился я с новым знакомым и опустил голову, боясь заплакать. Альфа же неожиданно рассмеялся и потрепал меня по голове: — Эх, ты! И ты ему поверил? — Ему все верят. — А ты не верь, — собеседник слез с подоконника и нацепил на плечи рюкзак. — Ты красивый. И никогда в этом не сомневайся. Он еще раз потрепал меня по волосам и вышел из туалета, а я даже не спросил имени моего утешителя. — Лешенька! Лешенька! Котеночек! Где ты? Ты в порядке? — кричит папа в ухо, пытаясь меня разбудить, потому что я завис в своих воспоминаниях и отключился. — Да-да, пап, я здесь, все хорошо. Просто задумался. — Сыночек, ты меня пугаешь. Может нам с отцом снова к тебе приехать? — Пап, все хорошо! Не переживай. — Ох, да как же мне не переживать, когда ты так далеко и с тобой творится чёрт-те что! — Да все со мной нормально. Я просто пытаюсь вспомнить свои школьные годы и разобраться что к чему. Папочка переживал, очень сильно. Он всегда за меня переживает и всегда больше, чем я сам, и больше, чем надо. Мы закончили наши долгие препирательства относительно моего самочувствия и наконец попрощались. Значит, на домашнее обучение я отказался переходить из-за того туалетного знакомого. Почему-то его образ настолько ярко стоял у меня сейчас перед глазами, будто мне опять девять, и я опять заперт с ним в туалете. Так, с одним пробелом разобрались. Но девятый класс так и остался занавешен тайной. Хоть прямо к ясновидящему иди. Ну, или, на худой конец, к психотерапевту. *** Декабрь в Кадакесе совсем не декабрь в истинном его понимании. Солнце светит, небо голубое, море плещется под боком, и ни намека на пушистый снег и морозец. Свой первый декабрь на побережье я пропустил, валяясь в депрессии, а второй пропускал, закопавшись в прошлом. Дни шли мимо меня, работа не приносила облегчения, а возобновленная виртуальная жизнь снова заглохла. Должно было что-то случиться, чтобы я вынырнул из моего нового омута и не утонул окончательно. Я лениво попивал кофе и пялился в окно, когда в магазинчик кто-то зашел. — Добрый день! — это был курьер какой-то службы доставки. — У меня для вас посылка. — Для меня? — я поспешил отставить стаканчик с кофе, чтобы не пролить его от удивления. — Да, распишитесь, пожалуйста, — курьер протянул мне планшет с необходимыми документами. Я зацепился взглядом за строчку: «Кадакес, магазин сувениров, милому продавцу лично в руки», и расплылся в широкой искренней улыбке. — Какие-то добрые вести? — поинтересовался парнишка, пока я подписывался. — Да. Привет от приятного человека. — Очень рад за вас, — серьезно сказал он, передавая мне в руки плотно упакованную плоскую коробку, а потом вдруг подмигнул. — Спасибо, — я рванул посылку на себя несколько поспешно, отчего-то смутившись от внимательного взгляда курьера. — Всего вам доброго! — этот наглец снова мне подмигнул и вышел вон. Вот ведь нахал! Я смотрел на дверь и прижимал к груди, где быстро билось сердце, ладошку. Что со мной? Смутился как мальчишка от оценивающего взгляда этого альфы. Так, Лекс, возьми себя в руки, тебе же не шестнадцать в самом деле! Отдышавшись и придя в себя, я оглядел коробку со всех сторон. Плоская, завернутая в коричневую бумагу, без каких-либо опознавательных знаков, она пахла совершенно особенно. Чем-то легким, едва уловимым. Я даже поднес посылку близко к носу и втянул воздух. Мне показалось, что я почувствовал запах книжных страничек. О, этот аромат я ни с чем не спутаю! Ведь провел в библиотеке всю свою молодость. Странный запах манил и очаровывал. Поэтому обертку я снимал со всей возможной аккуратностью, стараясь не повредить ценный верхний слой. Затаив дыхание, выпутал из бумажного плена рамку с картиной и, взглянув на изображение, ахнул. Это был мой портрет. Просто невероятно выписанный. И художник, надо признаться, сильно мне польстил. С полотна смотрел неземной красавец, с мягкой волной волос, широко раскрытыми глазами и мечтательным взглядом. Я сидел за прилавком, подперев голову рукой, и смотрел куда-то вдаль. От удивления и восторга руки мои задрожали, и портрет пришлось отложить, чтобы он не выпал из ослабевших пальцев и не пострадал. Сколько времени я провел за разглядыванием себя неизвестно, но очнулся, когда в магазине стемнело, лишь потому, что перестал различать черты своего лица в сумраке. Включил свет и догадался перевернуть подарок, отыскивая небольшое рукописное послание на обороте. «Простите мне такую вольность, но я не удержался. Прошу, примите в дар мою скромную работу, и пусть она каждый день напоминает вам о нашей встрече. Ангел». Я не сомневался в отправителе этого шедевра. Это был тот самый солнечный омега из начала осени. И теперь я могу поддержать его альфу целиком и полностью — Ангел был превосходен. Он за короткий промежуток времени сумел разглядеть во мне что-то такое, чего не видел я сам. И выплеснуть это на холст. Конечно, окружающие видят нас на сорок процентов красивее, чем мы есть в реальности, но одно дело — знать этот факт, и совсем другое — увидеть себя глазами незнакомца. Я увидел и был очарован. То ли своей внешностью, то ли талантом автора. Прижимая портрет к груди, я шел по вечерним улицам нашего городка и был несказанно счастлив, а добравшись до дома, рухнул на кровать уставший и разморенный сегодняшним днем и заснул так быстро и крепко, как уже давно не спал. *** Перемену в моем настроении заметил Мариус и сразу пристал с расспросами, но я немного юлил и почему-то не хотел показывать подарок Ангела. Его поступок казался чем-то чересчур интимным, личным, предназначенным только для меня. Я надежно спрятал картину в домашнем интерьере, завесив ее плотным шарфом, и украдкой любовался по вечерам перед сном. И из-за этого спал очень сладко, видя во сне большое ромашковое поле. Почему его — понять не мог, но ощущение комфорта от этого места перекрывало все вопросы. За разглядыванием портрета меня спалил, как ни странно, Момо. — Воу! — услышал я удивленный возглас за спиной и резко повернулся. Мальчишка стоял на пороге комнаты с ключами от моей квартиры в руках и пялился на изображение с раскрытым ртом. — Привет, Момо, — я быстро совладал с собой и хотел было занавесить своего рисованного двойника, но гость меня остановил: — Это ты, да? — удивлению младшего не было предела. — Я. Не похож? — Очень похож! Момо подошел ближе и неосознанно протянул руку вперед, захотев коснуться портрета. — Момо… — Я не буду трогать, — успокоил он, быстро пряча руки за спиной. — Только не закрывай. Откуда у тебя это? Это Клементе тебя нарисовал? Я тоже хочу такой же портрет. А меня он может нарисовать? А, Алекс? Хотя, наверное, нет. Я с ним почти не общаюсь, даже не здороваюсь. Он, наверное, меня ненавидит. А если ты попросишь для меня, он нарисует? Попроси, пожалуйста, Алекс! Я все-все для тебя сделаю! Слова сыпались из мелкого, как снежинки зимой, и он смотрел на меня умоляюще, широко раскрытыми круглыми глазами, как кот из Шрека. — Нет, это нарисовал не Клементе. И не думаю, что он тебя ненавидит. Тебя никто не ненавидит, Момо, успокойся. Клементе не рисует портреты, только пейзажи. Хотя, ты сам можешь у него спросить. Может быть он согласится — он любит делать что-то новое. — Ну вот… — младший расстроился, но тут же оживился. — Не ненавидит? Правда? Я же вел себя, как последний говнюк! — Эй, мелкий! Откуда такие слова? — строго сведя брови на переносице и уперев руки в бока, поинтересовался я. — Алекс, не будь святошей! Это обычное слово, даже не матерное! Глядя на сморщившуюся мордашку Момо, я расхохотался и ткнул его кулаком в плечо. — Я не святоша, к твоему сведению. Ну и ты действительно иногда ведешь себя как говнюк! Момо не поверил своим ушам и просто распахнул рот в попытке сказать что-то обидное в ответ, но не нашел нужных слов, поэтому скуксился. — Ладно, извини, Момо. Не хотел тебя обидеть. Так что ты хотел? — Папа испек вишневый пирог и попросил тебе отнести, поэтому я открыл дверь ключами. Я не знал, что ты дома. — Ничего страшного. Будешь кофе пить? — Ну… — мальчишка замялся. — У тебя дела? Тебя кто-то ждет? — Я договорился погулять с другом, но он переживет без меня. Лучше расскажи, кто нарисовал твой портрет! Мы расположились на кухне и провели пару часов, распивая ароматный кофе, закусывая сладким пирогом и ведя неспешные беседы. Момо выспросил все про автора картины, про нашу первую встречу, про внешность Ангела и его альфы, особенно альфы. — Как это ты не совсем разглядел? — подозрительно глянул Момо и даже немного отодвинулся от стола. — Я смотрел на омегу, — ласково улыбнулся ему. — Поверь, там был такой омега, что на альфу даже глядеть не хотелось. — Это странно, — мальчишка вернулся к пирогу, все еще держась настороженно. Для него не смотреть на альф было сродни оскорблению. Что же, надеюсь, малыш будет осмотрителен в выборе своего следующего объекта для воздыхания и ему не попадется очередной Альфи. — Ты видел этого Ангела еще раз? — Нет. Та встреча в начале осени была единственной. — Как же он отдал тебе портрет? — О! Это еще одна удивительная история. В магазин пришел курьер и передал мне посылку. Пока я расписывался в документах, успел прочитать фразу: «Кадакес, магазин сувениров, милому продавцу лично в руки». — Прямо так и было написано? — прыснул в кулачок Момо. — Да, клянусь тебе! — А курьер не ошибся? — продолжил веселиться младший. — Что же, по-твоему, у нас полно магазинов сувениров, где есть милый продавец? — возмутился я. — Ну… Вообще-то, у нас только на набережной можно насчитать пять штук. — И там все милые? — Алекс! Ты самый милый! Я же просто шучу. — Ты мелкий засранец! И мы оба захохотали. В целом, нам понравился этот вечер. Не скажу, что мы стали друзьями, но довольно приятно провели время. Уже когда мы шагали по улице в сторону ресторанчика семьи Момо, он поинтересовался: — Алекс, а почему ты никому не показывал этот портрет? Даже папа ничего о нем не знает. — Не знаю. Не хотелось. Да и не совсем это правильно. Ведь автор не я. — Ну и что! Зато нарисован ты. Может Ангелу будет приятно, что ты выложишь его работу в сеть. — Хм… Я подумаю над этим. Я недолго думал. Уже спустя пару часов в моем инстаграмме появился новый пост с портретом и чересчур пафосной подписью: «Одно дело быть уверенным в собственной неотразимости, другое дело знать, что люди видят тебя так по особенному». Я отряхнул ручки и с чистой совестью пошел спать. Чтобы утром с улыбкой читать одобрительные и не очень комментарии и считать лайки. Где-то в полдень вылез очень ярый хейтер, и его слова отозвались где-то глубоко в сердце, всколыхнули старые раны. Я смотрел на его аватарку и несколько слов рядом с ней. Нет, это был незнакомый мне человек. Просто такая его яркая агрессия снова напомнила школу.