Demons inside

      Заря алела над Эдирне, разрываясь пожаром и отблеском янтаря. Солнце садилось. Воздух вблизи был как-то особенно прозрачен, словно стеклянный, а вдалеке мягко ложился пар. Через несколько минут должна была состояться казнь Али-бея, на которую, конечно, Лале не могла не прийти. Но пока было время, она прогуливалась вдоль небольшого пруда, стараясь собрать в кучу ворох мыслей.       Как счастлива и беззаботна Лале была несколько месяцев назад, не зная ни бед, ни тягот дворцовой жизни. Благородное происхождение огородило её от интриг гарема, а родной дядя и любимый Хасан души в ней не чаяли. Каким далеким казалось то время, будто и было вовсе не с ней. И как круто повернулась её жизнь сейчас. Она не просто впуталась в хитросплетение дворцовых тайн и интриг, а оказалась в самом их сердце. Боялась сказать что-то не то, не так посмотреть или даже вздохнуть. Теперь на её плечи легла ответственность не только за себя — за жизнь своих друзей в первую очередь. Не о такой судьбе она мечтала, зачитываясь по ночам дамскими романами, которые ей так настоятельно рекомендовала Нурай-хатун. Глупые книжки о безрассудной любви, но кто мог запретить Лале мечтать о глупом? Она подошла ближе к эшафоту, сама не понимая, хочет она видеть последние мгновения жизни Али-бея или нет. Но не прийти сюда проводить его в последний путь — было бы предательством.       «Уж не было ли предательстом то, как быстро ты рванулась с места, царапая нежную кожу лица ветками кустовых деревьев, когда услышала часть разговора Али-бея с Асланом и Владом? Не мнила ли ты себя предательницей, когда слово в слово пересказывала услышанное юному Султану? Не грызла ли тебя совесть, когда ты врала в лицо друзьям, сказав, что пришла позже и стояла слишком далеко, чтобы услышать то, о чём они говорили?» Лале покачала головой и отмела навязчивые мысли. Так было нужно. Ради них — ради Влада, ради Аслана. Али-бей понял бы её, если б только знал. Она вляпалась в эту историю сама: собственноручно канула в омут с головой, затянула петлю на своей шее и захлопнула клешни капкана. Винить было некого, но и отступать некуда. Она позволила обвести себя вокруг пальца, повелась на дешёвый шантаж, не зная, с кем связалась. Однако открывшаяся правда колола ей глаза — доносить монстру — что может быть хуже. Не этого она хотела. Народ потихоньку собирался у плахи, а Лале думала лишь о том, каким огромным был дворец в Эдирне, но как одиноко она себя здесь чувствовала. И девушка зашагала сквозь толпу, состоящую исключительно из неё самой. Хотелось выть от того, что она не могла поговорить с друзьями открыто и поделиться наболевшим.       Али-бей выглядел спокойным, взгляд его был хладнокровно устремлен в закат. Он не вырывался и не кричал, как это часто бывало на казнях, потому что принял решение умирать с достоинством — как подобало бывалому воину Великой Османской Империи.       Невозмутимый палач ступил на помост, держа в руке заточенный тесак — так полагалось казнить солдат султаната. Холодно окинул эшафот взглядом, а потом посмотрел на Али-бея, молча заставляя его опуститься на колени. Палач был нем и глух — его не трогали ни последние слова казненных, ни крики толпы. И в этот раз он был намерен также быстро и качественно исполнить свою работу. В свете закатного солнца сверкнула поверхность боевого ножа. Лале задохнулась, перехватив взгляд Али-бея, но в следующую секунду тесак вошёл в его шею, ломая позвонки и перерубая связки. Глаза его остались открыты, а голова скатилась в плетеную корзину под яростный гул толпы. — Бостанжи не простят Султану этого решения, — послышался чей-то шёпот. Лале отвернулась, силясь смотреть на тихую гладь пруда. Но от лучей заката вода казалась красной, как та кровь, что била горячей струей из разорванной шеи Али-бея.

***

— Разве я имею право отказать Султану? — в дымном благовонии комнаты можно было разглядеть бледное лицо немолодой, но красивой женщины. Губы её скривились в полуулыбке. — Это не приказ, Эфсун-хатун¹. Это просьба. — Да будет так, — знахарка кивнула. — Я уже воскрешала людей из мёртвых, и предпочла бы больше никогда этого не делать. Но раз за Вас попросил Шераффедин… — Вы не пожалеете, Эфсун-хатун. — прервал её Падишах, подзывая слуг. — Здесь столько акче², сколько Вы не видели за всю жизнь. Ведунья, по обыкновению своему, ухмыльнулась. — Серебро — это прекрасно. Но готов ли ты отдать что-то большее? — Всё, что угодно, — прохрипел Мурад, ещё не зная, что подписывает своим родным смертный приговор. — Мёртвые, — предостерегающе проговорила колдунья. — тянут живых вниз, Повелитель. Не пожалейте о своем решении. — А вот это, — рыкнул Султан. — не твоё дело. Я щедро заплачу тебе, так выполни же свою работу! — Щедро — это не то слово… — шепнула знахарка, подготавливая ингредиенты к обряду. Этот день обещал быть знаменательным. Ещё никогда дворец не видовал тех, кто перешёл черту, за которую живым не ступить, но вернулся, дабы в будущем нести страх и ужас одним своим существованием.

***

Бледная и будто иссохшая изнутри девушка вернулась в свои покои. — Лале, дорогая, щербету али халвы? — в комнате туда-сюда сновала прислуга во главе с Шахи-хатун. Женщина давно заметила, как изменилась её подопечная, и сердцем чувствовала, что грядёт что-то скверное. — Не стоит, Шахи-хатун, оставьте меня. Я хочу побыть одна. — Ох, золотце, — они обе опустились на софу, и калфа приобняла девушку, ставшую ей родной дочерью. — на тебе нет лица. Поникшая, хмурая; я не видела твоей улыбки с тех пор, как твой достопочтенный кузен взошел на престол. Неужто всё из-за Мехмеда? Лале неопределенно пожала плечами: — Это всё так сложно, Шахи-хатун… — Ты так расстроилась из-за предстоящей казни Орхана? Поверь, он еще малыш, он даже не почувствует, — наставница печально улыбнулась. А у Лале внутри будто что-то оборвалось и умерло. — Казни? Орхана?.. — девушка в неверии захлопала глазами. — Он же еще ребенок… — Лале вскочила, чувствуя, что не может обуздать ярость. — Шахи-хатун, распорядитесь слугам — пусть отправляются к покоям Султана и просят об аудиенции. Мне есть, что ему сказать. — Не думал, что ты захочешь прийти ко мне сама. — Мехмед глядел на сестру исподлобья. — Напористая и смелая, как огонь. — Он выглядел более чем довольным её выходкой, словно только и ждал, когда Лале осмелеет и покажет истинный характер. — Огонь имеет свойство обжигать, Повелитель. — Вне всякого сомнения. О чём ты хотела вещать? — Смею ли я спросить, за что Вы хотите казнить Вашего младшего брата? Ему не исполнилось и года. Что плохого он сделал? — Лале закипала внутри, стараясь держать лицо. — Что плохого? Хм… — Падишах хохотнул. — Родился Шехзаде. В Османской Империи, мой сладкий лукум, может быть только один наследник. И он перед тобой. — Чудовище… — горько сорвалось с её уст. Она глядела в глаза того, что скрывалось за личиной человека. Понимает ли Мехмед, что давно мертв? Понимает ли он, что что-то ужасное живет в его теле? Но перед ней абсолютно точно не человек — монстр. — Убавь спесь, кузина. — Султан наклонился к ней низко-низко — лоб ко лбу. — Как тяжело было жить тебе в этом пряничном домике из сахара и леденцов. Взгляни правде в глаза. Ты называешь меня чудовищем, но, думаешь, что дорога к трону усеяна цветами? Мне не пришлось убивать своих старших братьев, иншааллах, судьба благоволит мне. Но поверь, сестрица, что, будь у меня такой выбор, я бы сделал это без всяких сомнений. — Ты лжёшь! Ты ни разу не видел крови, ты трус. Всё, что ты можешь — это отдавать нескончаемые приказы о казнях! — На то я и Султан, — он улыбался, а в глазах плясали черти. — и настоятельно советую не проверять границу моего терпения. И у великодушного правителя могут закончиться силы терпеть такое обращение к себе. — Великодушие — слишком сильно сказано, Повелитель. Ваш отец воистину великодушен, за это и любим народом. Боюсь, что Вы не можете похвастаться тем же. Мехмед воскликнул со смесью скорбной горечи и озорного веселья: — Мой отец — братоубийца! Лале отпрянула, а Падишах ощерился, наблюдая за ней, как за диковинной зверюшкой. — Что ты… Что Вы?.. — Посмотри на жизнь трезво. Он тоже не родился старшим, как и я. — Мехмед картинно скрестил руки на груди. — Бедный-бедный дядя Мустафа, несчастной судьбы Шехзаде. Так долго отвоевывать султанскую корону, чтобы быть преданным собственным учителем. — Кажется, что Султан искренне веселился, рассказывая это, пока Лале холодела внутри. — Знаешь, сколько заплатил твой любимый дядя Мурад за голову своего брата? Гробовая тишина разрезала султанские покои. Тогда Мехмед продолжил: — Всего лишь жаловал звание бея тому, кто выдаст ему Мустафу. Это ли великодушие? — Я не верю тебе, — прошептала Лале без прежнего пыла. В один момент воздух будто выбили из легких, и говорить стало слишком трудно. — Храбришься. — протянул Султан. — Подбоченилась, а у самой голос дрожит. Где же весь твой воинственный настрой? Ты хотела правду — вот она. Твой хваленый дядя ослепил сразу троих своих братьев, нарушая обещание, данное умирающему отцу. Я даю шанс своему брату умереть без боли и страданий, в том возрасте, когда он еще ничего не осознает. Это ли не великодушие? — Мехмед выжидающе уставился на Лале, но та упорно молчала. — Всё просто. Лучше убить дракона, когда он еще в яйце. И чтобы предотвратить столь одиозные высказывания в своей адрес, во благо будущих поколений я введу новый закон — отныне на официальном уровне новоиспеченному Султану можно будет казнить своих братьев. Один из них взойдёт на престол, остальные — на плаху. Выиграет тот, кто первый добежит до трона, понимаешь? Он посмотрел куда-то вдаль, будто что-то обдумывая, но почти сразу перевел взгляд на Лале. — Ничего ты не понимаешь. Престол не твоя забота, твоя забота — помогать мне. Узнала что-то новенькое? — Падишах прищурился. — Я же вижу, что тебе есть, что мне рассказать. «— Али-Бей успел сказать нам, что янычары недовольны правлением Мехмеда. — Аслан смотрел Лале в глаза и будто прожигал насквозь. — Прошу тебя, проведи нас в его темницу. — Я не могу чего-либо обещать, но постараюсь…» «… и голова его скатилась в плетенную корзину под яростный гул толпы. — Бостанжи не простят Султану такого решения, — послышался чей-то шёпот.» — Я жду. — вывел её из воспоминаний голос кузена. Лале лишь покачала головой: — Боюсь, мне нечего Вам сказать. Во дворце всё спокойно. А мелкие распри прислуги Вас не интересуют. — Мне плевать, пусть хоть поубивают друг друга. — Мехмед заметно расслабился и откинулся на мягкую спинку софы. — Можешь идти, мой сладкий лукум. Лале слегка поклонилась и быстрым шагом двинулась дальше от султанских покоев.

***

Дворец в Эдирне 1446 год

Время для Лале тянулось чрезмерно медленно, как бывает всякий раз, когда, затаив дыхание, чего-то ждёшь. С каждым днём недовольство в народе и регулярной армии османов росли всё больше. Молодой Султан был напорист, принципиален и слеп в своем стремлении поработить мир и вписать себя в историю. Всё чаще Лале слышала наставления Великого Визиря, обращенные к Мехмеду: — Рано, Господин. Империя еще не встала на ноги. Мы контролируем множество вассальных государств; княжество Карамаидов жаждет завоевать подчиненную Анатолию, да и недовольство среди янычар стало слишком явным. — Ты смеешь недооценивать меня, Халиль-паша? — будто пропустив его речь мимо ушей, заговорил Мехмед. — Тогда предлагаю тебе повторять эту мантру по меньшей мере тридцать раз в день: я больше, чем то, чем я кажусь, во мне — вся сила и мощь мира. И я клянусь тебе, Константинополь падёт к моим ногам. Султан был спокоен, говорил без лишней экспрессии и с толикой хладнокровия, медленно потягивая щербет. За эти годы всё в нём осталось неизменно кроме взрывного характера — на смену ему пришло бесстрастие и внешнее равнодушие. Он почти никогда не повышал голос, но взгляд его, как и прежде, внушал животный ужас. — Я не сомневаюсь в Вас ни секунды, Повелитель, — заверил Визирь. — я не доверяю нашей армии. — Для чего же я тогда держу тебя, паша? Ты, как никто, заинтересован в том, чтобы армия Великой Османской Империи была самой сильной на этой планете, а бойцы её были верны и преданы не просто султанату, а лично мне. И ты смеешь говорить, что не уверен в этом? — Я понял Вас, Повелитель. Я постараюсь собрать лучших воинов так быстро, как смогу. — заверил советник, выдерживая взгляд Султана. — В кратчайшие сроки, ты хотел сказать. Я итак слишком долго откладывал этот поход. Принятие законов, развитие медицины — всё это занимает много сил. Время идет, а Византия так и не склонила головы. Но скоро весь мир будет содрагаться от одного моего имени — тянуть бессмысленно. — сказав это, Мехмед залпом осушил бокал. Его излишняя целеустремленность и уверенность в себе, по традиции, не предвещала ничего хорошего.

***

Смотр в элитные войска османской армии не привел ровным счетом ни к чему. Новобранцы, поддавшись общему настроению солдат, раз за разом показательно проваливали все задания. Показать такую армию Султану было ни то, что стыдно, а опасно для жизни. Халиль-паша прошёлся по алым рядам тяжелым взглядом. — Ферхат-ага, на секунду, — проговорил Визирь, и на встречу ему вышел статный мужчина в ярко-рделой форме. Холодный взгляд из-под полуопущенных век, горделивая осанка, стремительный широкий шаг и рука, покоящаяся на рукояти сабли — всё это выдавало в нём бывалого воина. — Халиль-паша, — слегка поклонился тот, но взгляда с Визиря не свёл. — Что это было? — без предисловий. Воздух между ними словно накалился, и, разве что, не летели искры. — А что было? — непринужденно спросил командир орты, вероятно, проверяя границы терпения своего собеседника. — Вы, верно, не совсем понимаете. Отобрать лучших солдат для похода — личное распоряжение Султана. Сегодня новобранцы провалили всё, что можно было и нельзя. — прошипел паша, сдвинув брови; глаза его налились кровью, а губы сомкнулись в тонкую линию. — А Вы отвечаете за каждого из них головой. — Армия не готова к походу. — констатировал чорбаши³. Говорил он это с выражением великого уныния на лице, точно объясняя ребёнку нечто очевидное, чего тот никак не поймёт. — Армия была бы готова, если бы Вы не были таким упёртым бараном, — Визирь закипал. — Думаете, я не знаю, что это Ваши происки? Хотите пойти против Падишаха? Усугубить недовольство в войсках и подбить их на мятеж? — Мне не нужно ничего усугублять, — пожал плечами янычар. — Султан и сам прекрасно справляется. — он оглядел снующих вокруг воинов и кивнул своим мыслям. — Все эти люди уже готовы растерзать сопливого юнца на месте. — Да как ты смеешь?! — Халиль-паша успел приблизиться к командиру всего лишь на сантиметр, как тот угрожающе сомкнул ладонь вокруг эфеса и выдвинул саблю из ножен, обнажая острое лезвие, побуждая советника отступить. Заглушив импульсивный порыв, Визирь сделал шаг назад, оглядываясь и замечая, что сотни солдат, до той поры занимающиеся своими делами, остановились и, казалось, не дышали, образовав плотное кольцо вокруг двух мужчин. Угрожающий маневр отрезвил пашу, и побудил Ферхат-агу к действию: — Сегодня мы ждём Сулана Мехмеда в казармах. — прозвучал его стальной голос. Он говорил негромко, но этого и не требовалось, чтобы быть услышанным. — Если он имеет хоть каплю чести и мужества, то явится на разговор. А иначе… — командир замолчал, а ряды янычар сдвинулись плотнее, и в один момент каждый солдат схватился за саблю, готовый обнажить её прямо сейчас. — Вы не понимаете, что всех вас ждёт. Вас казнят как бунтовщиков и предателей за угрозы в адрес Повелителя. — паша держался стойко, чувствуя себя мышью в логове змей. Но одно его слово против тех, чья работа — убивать, сейчас ничего не стоило. — О, мы не угрожаем. — чобраши криво усмехнулся. — Мы предупреждаем.

***

      Солнце ярко било в глаза, заставляя Аслана поморщиться. Его длинные рыжие волосы плавно спускались вдоль бёдер Лале, на ногах которой он лежал, чувствуя себя самым счастливым человеком рядом с ней. Прикрыв веки, Аслан ощущал внутреннее тепло и умиротворенность — хотелось просто лежать здесь до конца своих дней, и пусть весь мир подождёт. Но девушка не разделяла его настрой: — Что-то нехорошее грядёт, — прошептала она, поглаживая волосы друга. — Пока Мехмед у власти, нехорошее грядёт всегда, — обворожительно улыбнулся тот. — Нет… Я чувствую. Скоро, совсем скоро… Девушка вгляделась в листву ближайших деревьев. — Что там говорят янычары? Ты же слышишь их разговоры в казармах. — Как обычно, — Аслан проследил её задумчивый взгляд. — никто не собирается воевать за него. Парень привстал, но Лале будто и не заметила этого, обремененная тягостными мыслями. — И чем всё это закончится? — задала она вопрос адресованный, скорее, себе, чем другу. — Восстанием. — раздался рядом чей-то голос. Лале перевела взор на тропу, ведущую к развесистой роще. Влад стоял в тени деревьев, скрестив руки на груди. Он отрешенно окинул взглядом друзей. — Давно ты тут стоишь? — поинтересовался Аслан. — М, достаточно. Удобно лежать у Лале на коленях? — спросил он чересчур серьезно, забавляя этим друга. Аслан рассмеялся: — Удобнее пуховой подушки. Ревнуешь? На это Влад неопределенно передернул плечами и неспеша подошёл к друзьям, устраиваясь рядом. От него буквально физически веяло холодом, и Лале поежилась: — Что-то случилось? — Каждый день что-то случается. — он помолчал. — Но сегодня мне пришло известие о том, что мой отец и старший брат подались в бегство. Венгерский регент Хуньяди решил захватить власть в Валахии. — желваки на его щеках задвигались, а по веску стекла капелька пота. — Хоть армия и разбита, но пока мою семью поддерживает народ и бояре. Правда, насчет последних я не уверен. Они никогда не были надежными. — Могут переметнуться? — задал резонный вопрос Аслан, на что Влад слегка кивнул: — Да. Но мне повезло, что лидером бояр в данный момент является мой крёстный, представитель аристократического дома Грэдишей. Я доверяю ему, — проговорил валашский наследник как-то неуверенно, точно пытался убедить себя в собственной точке зрения. Аслан и Лале мимолетно переглянулись, чувствуя, как важна для Влада их поддержка, и не нашли ничего лучше, чем повалить его на всклокоченную траву и улечься рядом.

***

      В глубине дворцовых коридоров раздались спешные шаги, ритмичным эхом отбивающиеся от стен. Издали виднелся высокий позолоченный тюрбан, и кровавым маревом рябил султанский кафтан, чьи длинные пола раздувались от ходьбы, лавируя над мраморным полом. Мехмед принял новость внешне спокойно, не скрывая хищную улыбку — очередное препятствие, с которым он блестяще справится — поставит на место осмелевших вояк и докажет своё превосходство. — Господин, — его личный слуга нагнал Падишаха уже на лестнице, семеня рядом. — Ваша сабля. Мехмед вскинул брови: — К чему это? — Вы идёте на встречу к людям, обученным убивать с малолетства. Их оружие — это их хлеб. — послышался голос Халиля-паши, что неотступно держался следом. — Это не детские игры, Повелитель. Оружие необходимо Вам как воздух. На всякий случай. — На всякий случай, паша, у меня есть рабы. — он глянул на чреду приближенных, сопровождающих его. — Ваш долг закрыть меня грудью в случае хоть малейшей опасности. — И всё же я настаиваю… — уклончиво высказался Визирь. Мехмед цокнул и закатил глаза, но оружие принял, проверяя его целостность. — Остро заточен? — поинтересовался у слуги, получая утвердительный мах головы. — Это хорошо. — улыбнулся Султан и продолжил свой путь.       Он вошёл в казармы под общий гул толпы. Янычары сразу заприметили цвет его камзола — кроваво-красный. — В нашей стране есть обычай, — неспешно начал командир орты, даже не склонив головы при виде молодого Султана и его свиты. — если падишах надевает красный кафтан на собрание с визирями и беями, то он лишит головы одного из них. Вы пришли к нам в красном облачении, неся с собой угрозу. — Ферхат-ага сделал шаг вперёд. — Но Повелитель забывает, что форма янычар не менее кровава. Красный — цвет страха. — Я пришёл с миром, а не с войной. — Мехмед гордо вздёрнул нос. — Но никто не смеет устраивать беспорядки, всё это добром не кончится. Полетит ни одна голова. — бесстрастный взгляд прошёлся по плотностоящим фигурам. — Мы преданы Султану, — констатировал чорбаши, не отводя взгляда от Мехмеда. От него веяло прикрытой угрозой и незримой опасностью. — тому Султану, что всегда был с народом. Был милостив и смиренен душой. Не лишал жизни невинных и не использовал солдат как расходный материал. Мы будем верны ему, и не отступимся. — янычар медленно переводил взгляд с Падишаха на его подчиненных и обратно, будто оценивая их. — Мы отдадим жизнь за настоящего Султана. Султана Мурада.       Лицо Мехмеда исказила гримаса презрения и муки. Кожа на щеках натянулась и будто бы обесцветилась, выделяя зеленые вены и иссиня-черную решетку капилляров. Он было потянулся к сабле, но обученные бойцы оказались быстрее и обнажили клинки, перекрывая пути к отступлению. Халиль-паша взглотнул, прикидывая, выберутся ли они живыми отсюда. — Думай, что говоришь, — прохрипел Падишах. — Мы величайшая династия, правящая многими народами. И с каких это пор янычары решают, кто взойдёт на престол?! — зазвенел его голос, натянутый, как струна. Воины переглядывались между собой, не отпуская оружия, плотнее смыкая ряды. Ферхат-ага один движением руки приказал им остановиться. — Вы сами пришли к нам. И не стоит так с нами разговаривать. Пора бы это понять. — еще одно движение, и янычары вновь начали движение, заставляя слуг плотнее окружить Султана. Но это была мышеловка без путей отступления. — Вы пожалеете! Все! — яростный крик разрезал казармы. Мехмед крепко держал рукоять сабли, но рука подрагивала, и вскинуть оружие он так и не решался.       Снаружи послышались глухие шаги и удивленные охи солдат, стоявших у входа. Толпа с благоговением глядела куда-то за спину Мехмеда и молча расступилась. Собравшиеся янычары застыли в немом удивлении, а затем один за одним склонили головы в поклоне, не решаясь двигаться. Юный Султан медленно повернул голову и глаза его округлились от увиденного. — Отец? Мурад медленно обводил взглядом присутствующих, оценивая ситуацию. Затем посмотрел на Халиля-пашу и кивнул ему, ведомый лишь им двоим известными мыслями. Голос его зазвучал грозно и громко, как и прежде, даже спустя года: — Я услышал ваши требования. Мой сын сегодня же отправится в Манису, где вновь приступит к обучению управлением государством. — он лишь на секунду взглянул на Мехмеда. — А до тех пор я возвращаюсь к своим прямым обязанностям.