Demons inside

      — Ты слышишь себя, отец?! Армия только и ждала этого, как ворон крови! — Мехмед вытянул спину и широко расправил плечи так, что было видно, как он вымахал в росте, опережая отца на добрые пол головы. И всё же старался поспеть за мужчиной широкими шагами, но со стороны казалось точно маленький ребёнок семенит за своим родителем. — Не делай вид, что не слышишь меня! Мурад остановился, позволяя сыну поравняться, но в его сторону даже не взглянул. — Безрассудство, скудоумие, ребячество и чувство вседозволенности никогда не делали из человека хорошего правителя, — степенно начал бывший Падишах. — После битвы при Варне¹ 2 года назад, куда я взял и тебя, я начал думать, что ты сумеешь удержать трон и научиться уму разуму, но… — Мурад наконец заглянул сыну в глаза, замечая их безжизненность и тусклость, что больно кольнуло сердце. — Ты не готов. Правление — это чуть больше, чем нескончаемые приказы, исполнение личных прихотей и дворцовые интриги. Помни это. — Я помню об этом каждую секунду, — прошипел Мехмед. — И я пришел на встречу с этими шакалами, потому что они были угрозой для целой империи. — Ты пришёл к ним в красном облачении! — рыкнул мужчина, отворачиваясь. — Решил бросить вызов? Сумасбродство. Когда случается бунт, то люди перестают быть людьми и превращаются в жаждущую крови толпу. — он едва покачал головой. — Ты решил расковырять засохшую рану в море, кишащем акулами — это ты называешь решением проблем? — Но… Мурад поднял ладонь, призывая юного Султана к молчанию. Тот мгновенно замолк, все еще не понимая, почему отец сейчас имеет власть над ним — над Падишахом сразу нескольких частей Света. Зато буквально физически почувствовал, как внутри бурлит и закипает кровь, прожигая вены и артерии. И тёмные сгустки её заливают легкие и останавливаются где-то в горле, мешая дышать и говорить. Как лопаются капилляры в глазах и кровавые слёзы вот-вот готовы заструиться по мертвенно-бледным щекам. И всё это не укрылось от стоящего рядом мужчины. Лицо его скривилось, выражая неясное чувство — то ли боли, то ли отвращения. — Успокойся, — сурово сказал он, сжимая плечи юноши, то и дело поглядывая на собственные ладони. — Тебе даже трогать меня противно, — захрипел тот, слыша как булькает кровавая жижа в районе трахеи. — За что ты так со мной, отец? За что ты отослал меня из дворца в пять лет? — Мехмед всё повышал тон, чувствуя, как кровь капает не только из горла, а теперь и из глаз, но отец всё также старается не смотреть в его сторону, отводя взгляд. — За что ты ни разу не навещал меня?! — закричал он словно в припадке, не чувствуя даже ног, которые уже не были опорой. Он непременно упал бы плашмя, если б не удерживающие его руки отца. — Ты меня никогда не любил! — воскликнул Мехмед обессиленно, потеряв рассудок окончательно. Из его горла не просто стекали капли, а фонтаном забилась кровь; глаза закатились; кожа посерела, а конечности нещадно задергались в болезненных судорогах. Он успел услышать крик отца и топот нескольких пар ног. — Увезти его в Манису. Сейчас же! — раздался знакомый голос как сквозь толщу воды, а затем всё стихло и погрузилось во тьму.

***

— Дорогу! — громоподобный голос раскатом грянул через всю залу, доносясь до каждого обитателя дворца, находившегося здесь. — Султан Мурад Хан Хазретлери². Бостанжи расступились, открывая взору присутствующих фигуру слегка поседевшего мужчины. Но седина не портила его мужественного и покрытого сетью морщин лица. Лале обескураженно захлопала глазами, выискивая в толпе Влада и Аслана, чтобы встретиться с их непонимающими взглядами. До них доходила чужая молва, будто бы бывший Султан прибыл в Эдирне, но то оставалось лишь слухами. Девушки гарема и дворцовая стража судачили об этом два года подряд, но ни разу пустые разговоры не подтвердились, и в конце концов Лале смирилась, что любимый дядя покинул Эдирне навсегда, дабы не мешать правлению Мехмеда. И сейчас девушку, как и её друзей, больше всего интересовало, что дядя Мурад сделал со своим сыном, и как именно до него дошли вести о готовящимся восстании янычар. Собрание по случаю, как выяснилось, возвращения Мурада на трон и отдаления Мехмеда из столицы, обещало быть интересным. — Дядя! — крикнула Лале после затянувшейся аудиенции, подбегая к Султану, норовя крепко обнять, как делала в детстве, но останавливаясь, тут же вспоминая о дворцовом этикете. — Милая моя, — глаза мужчины добродушно прищурились, и он раскинул свои руки, позволяя ей броситься в теплые объятия. — как же ты выросла, девочка. Настоящая красавица, — он ласково сжал её плечи, отодвигая от себя и впрямь оценивая. — вся в свою мать. Женихи, стало быть, толпой бегают? — Дядя… — девушка смущенно отвела взгляд, вновь напоминая Падишаху ту несмышленную наивную девчушку, вечно соревнующуюся с Асланом в догонялках. Султан заливисто рассмеялся. — Ладно, не буду утруждать тебя глупыми расспросами, Лале. — Мурад хотел сказать что-то ещё, но рядом словно из воздуха возник Халиль-паша, сгибая спину в поклоне. — Повелитель. Лале-султан. — Визирь обращался к ним обоим, но неотрывно смотрел на Султана, и тот, мимолетно кивнув, поспешил распрощаться с племянницей. — Дела государственной важности, — улыбнулся он и удалился вместе с советником. Лале смотрела им вслед и не могла сдвинуться с места, не в силах поверить, что всё это взаправду, пока чья-то теплая рука не легла на её плечо. — Выйдем на воздух? — раздался вкрадчивый голос Аслана, и девушка рассеянно кивнула, находясь будто не здесь. Две пары рук впились в ее хрупкие плечи с обеих сторон, в обход всех правил дворцового этикета, и буквально поволокли к выходу в полисадник. Лале не сопротивлялась, едва успевая перебирать ногами, когда друзья резко отпустили её и остановились рядом. — Ничего не понимаю, — всё, что смогла пробормотать девушка. То, что дядя вернется ко двору, казалось ей несбыточной мечтой. И она давно усвоила урок, что не всем мечтам суждено сбываться. — Это довольно неожиданно, но в то же время весьма закономерно. — проговорил Влад, ловя на себе недоуменный взгляд Лале. — Либо армия получает то, что хочет; либо проливает реки крови и всё равно получает то, что хочет. Истина проста, Лале — Мехмед в этой битве мог лишиться головы. — И империя вновь осталась бы без наследника. — закончил его мысль Аслан. Все трое медленно двинулись вдоль раскидистых пестрых клумб, и гравий дорожки, ведущей в глубь сада, захрустел под их ногами. Лале смотрела по сторонам, стараясь дышать полной грудью, но не до конца понимая, что чувствует — должно быть, ей стало легче. Дядя Мурад здесь, и всё вновь будет как раньше, разве что. — Что стало с Мехмедом? Думаете, что дядя… — девушка прикусила язык. — Конечно, нет. Мехмед нужен Султану Мураду живым, глупышка. — Аслан заулыбался глазами, но что-то вымученно-болезненное было в этой улыбке. Влад покачал головой: — Проклятие с годами никуда не делось. Сыновья Мурада умирали и будут умирать раз за разом. Все, кроме одного единственного.        Лале горестно выдохнула, в миг погружаясь в туманный мир давно забытых воспоминаний.       «Шехзаде Ахмед всегда казался ей слишком высоким, слишком широкоплечим, с горящими ярким огнём глазами. Он обладал внешностью богатыря — рослый, крепкий и статный. Грубость его лица дополняла сдержанный нрав и холодный ум. Она слышала, как служащие дворца говорили, что наследный Шехзаде — прирожденный воин — отважный и смелый, не знающий отступлений и поражений на поле сечи. Тот, кто был примером и фаворитом янычар, и кого они непременно желали видеть на троне. И маленькая Лале смотрела на своего взрослого брата с бесконечным уважением во взгляде. А он, в свою очередь, мимолётно касался её макушки, всякий раз по-братски тепло лохмача её волосы. На что маленькая султанша сердито надувала губы.       Шехзаде Аладдин Али не был так крепко сложен, как старший брат, но в своем юном возрасте прекрасно знал несколько языков и обладал гибким умом и отличной памятью. Любую информацию Шехзаде схватывал налету, удостаивавшись похвалы всех учителей придворцовой школы. Любивший проводить время за чтением древних пергаментов, юноша не упускал возможности поозорничать с младшим братом Хасаном. Саму Лале Шехзаде Аладдин Али пытался научить игре в шахматы, но, будучи ребенком, она была негодным игроком и некудышной ученицей. Аладдин Али кручинился и махал рукой, что-то бурча себе под нос. А Лале раз и навсегда пообещала самой себе, что научится играть в эти дурацкие фигуры и обязательно станет такой же образованной, как брат Аладдин, не проиграв ему ни одной партии в шахматы.       Шехзаде Хасан был для Лале светом. Не тем убийственным огнем, о который мотылёк снова и снова обжигает свои крылья, а тем, к которому жадно тянется каждый цветок. Тем спасительным светом, благодаря которому существует всё живое. Он давал Лале возможность радоваться жизни и млеть от счастья, зная, что рядом с ней такой человек: всё в нем — страстное желание помочь, и истинная доброта сердца, и смелость в сочетании с непоколебимой уверенностью в собственных силах — притягивало, вызывало желание следовать за ним, верить ему. Такого восторженного отношения к жизни, такой широты души и тихого достоинства девушка, наверное, не видела ни в ком и никогда, кроме прекрасного Шехзаде Хасана, что подкармливал каждую бездомную собаку и оживленно срывал полевые мимозы для своей возлюбленной, а потом смиренно выслушивал лекцию Чичек-хатун о том, как бережно она выращивала эти цветы». Из трепетных воспоминаний её выдернул голос Аслана, предложивший вернуться назад, пока они не зашли в чащу слишком далеко. Лале, погрязшая в мире грёз, совсем не заметила, как дорога завела их в густую рощу. Тяжёлые зелёные ветви деревьев переплетались над головой, редкие лучи солнца пробивались сквозь листву. На небосводе сгущались пласты серых туч — собирался дождь, и предложение болгарского наследника казалось оправданным. — Вернёмся, — кивнула Лале. Она знала, что друзья не станут лезть в ее голову и душу, пока она сама не захочет впустить их в этот хрупкий мир, что она собственноручно соткала из воспоминаний. Дорога вновь привела их в дворцовый сад, когда с посеревшего неба упала первая капля, и Аслан ухватил подругу за длинный рукав платья: — Скорее, Лале, накрапывает. Та как-то мягко посмотрела на юношей, махнув худенькой ручкой, и разворачиваясь на пятках. Свинцовое небо плакало тихими слезами, и она посмотрела наверх, ловя лицом эти холодные капли. А затем тихо промолвила: — Идите без меня. Аслан непонимающе посмотрел ей в спину, отпуская лоскут, а потом заглянул в светлые глаза Влада, ища в них поддержки. Но валашский принц, завидев поднятую голову девушки, смотрящей прямо в разверзнутое небо, молча покачал головой, призывая Аслана к молчанию. Влад уловил её настроение и, рассудив, подхватил друга под руку: — Пойдем. Дождь разошёлся, простудишься ещё. Они удалились, а ветер всё поднимался; беспросветный косой ливень стегал деревья, прибивая траву к земле. Над знакомой рощей бушевала гроза, и сквозь густые ветви деревьев сверкали молнии, когда Лале всё же сдвинулась с места, пробираясь через сплошную стену дождя к каменной усыпальнице, где вечным сном почили её старшие братья. За эти несколько лет она ни разу не посещала это место, наглухо пропитанное болью потери. Взрастив в себе умение отбиваться от нападок и гордо держать спину во время правления Мехмеда, Лале боялась разбередить еле заросшую рану, зайдя сюда, и попусту разрыдаться, придаваясь детским воспоминаниям. Но сейчас чётко осознала, что вместе с душевным спокойствием дядя Мурад своим возвращением вернул ей и тупую фантомную боль от смерти близких. Тем более, теперь она знала причину конца ее старших братьев — безвинно погибших и безвременно ушедших. Тем тяжелее давался ей каждый шаг, приближающий ее ко входу в тюрбе. Взявшись за ручку двери, она мешкала, застыв в нерешительности, чувствуя, как мокрые волосы прилипли ко лбу, а зябкие капли с лица стекали под ворот платья, что насквозь пропиталось солоноватой водой и облепляло девичье тело. Чувствуя первый озноб от промозглого ветра, Лале толкнула заветную дверь и тут же в смятении застыла на пороге.       В потемках тюрбе виднелся позолоченный камзол. Факелы бликовали на расписных узорах ткани и смутно освещали лицо Султана. Лале наблюдала, как дядя Мурад склонил голову над гробом Хасана, обратив ладони к небу, едва слышно зачитывая молитву: -…и введи в рай, и защити их от мук могилы и от мук огня³. — Мурад затих, обращая свой взор на племянницу и снова мимолетно улыбнулся глазами. С последней их встречи прошло около часа. — Я помешала Вам, Повелитель. Прошу прощения. Я сейчас же уйду. — проговорила она впопыхах, успевая схватиться за ручку двери. — Нет, Лале, останься. Голос мужчины был полон горечи и теплоты одновременно. Но он будто бы и не злился, что девушка прервала его молитву. Наоборот, мужчина с каким-то новым выражением лица взглянул на племянницу, а затем отвернулся, продолжая смотреть на черную обивку гробов. — Я рад, что ты тоже приходишь навестить моих сыновей. Находясь там, в Манисе, я много думал о них. О том, что мои старшие сыновья канут во мрак забвения. Мне греет сердце, что это тюрбе посещают гости. — голос Султана наполнился нежностью и любовью, и Лале не посмела сказать правды. — Мы все помним о наших Шехзаде, дядя. Сюда часто приходят люди. Мы молим Аллаха за упокой их праведных душ, — проговорила она, не глядя на Падишаха. — Да будет Всевышний милостив и к тебе, дитя. — Аминь. Они стояли так долгое время по обе стороны от темных саркофагов, в одном из которых покоился её некогда жених. Лале любовно смотрела на гроб Хасана, представляя каждый изгиб его строгих черт лица. Султан, стоявший напротив, перехватил её ласковый взгляд и заговорил нерешительно: — Ахмед всегда был самым смелым и упорным; Аладдин Али обладал самым жгучим умом и тягой к знаниям, а Хасан… -…самым большим сердцем. — договорила Лале, и губы ее тронула легкая улыбка. Так она могла улыбаться только при Хасане. И спустя столько лет смогла сделать это вновь только у его могилы. — Вы должны были пожениться. Прости меня, Лале. Она повертела головой, не отводя взгляд от саркофага. — Вам не за что извиняться, дядя. Я всё понимаю. — Ты не знаешь, о чем говоришь, милая. Твое сердце слишком наивно и открыто, чтобы понять. — зазвучал удрученный голос. Лале сдержала смешок, вспоминая эти прошедшие года. Она успела погрязнуть во лжи и интригах, как в паутине, и совершить такие грехи, за которые врата рая навеки закрыты для неё. И, если бы янычары прознали о всех деяниях султанши, то в тот же день сбросили бы ее бренное тело в ледяные воды Босфора. — За эти года многое во мне изменилось, Господин. Я больше не та маленькая девочка и знаю немного больше, чем должна была, дядя. — Неужели? — Мурад глядел с недоверием. Она помолчала, прежде чем вымолвить фразу, услышанную в старом рассказе Али-Бея: — Мёртвому лучше оставаться мёртвым. Султан распахнул глаза и задышал чаще. Боль в сердце отдавалась эхом где-то в спине. В который раз за день мужчина почувствовал гнетущее отчаяние. Эти слова, брошенные какое-то десятилетие назад набатом били в барабанных перепонках, будто это было вчера. — Откуда?.. — Это не столь важно, Повелитель. Но теперь бессмысленно скрывать от меня. Однако, я по-прежнему не виню Вас. Никто не виноват, что Вы любили сына больше всего на свете. — Любовь бывает убийственно велика, девочка моя. И я успел проклясть тот день, когда демоны поглотили душу моего младшего сына, множество раз. Голос мужчины был тверд, как обычно, но сквозь напускное спокойствие слышались волнительные нотки. До этого момента всё держащий в себе, не находящий человека, с которым мог поделиться душевным гнётом, Султан вдруг открылся Лале — как-то робко и нерешительно, парируя между откровенностью и полным молчанием. Но девушка почувствовала, что может задавать вопросы — крайне аккуратно, с осторожностью лисицы, так, чтобы не обратить милость в гнев. — Как Вы поняли, что Мехмеда поглотило нечто? — Также, как, наверняка, поняла и ты. Его порывы и припадки не столь частное, но незабываемое явление, верно? Лале припомнила, как пару лет назад стала свидетелем подобной сцены, и взглотнула. Эта картина долго стояла перед глазами и снилась ночами. — Мой сын за всю свою короткую жизнь не причинил вреда ни одному живому существу. А то, что вернулось из того мира — не мой сын. Оно в первый же день, как встало на ноги, свернуло шею дворовой кошке. Это не то, чем занимаются дети в пять лет. Раскат молнии озарил тюрбе, а за окном стремительно темнело, что в купе с рассказом Султана вводило девушку в настоящий ужас. — Но он бывает спокоен и ведет себя как обычный человек. Мехмед не помнит, что с ним произошло? — Чудовище внутри лишь пытается взять верх над его телом, захватить его полностью, изредка выходя наружу. Я думал, что с годами мой сын изменится, повзрослеет, научится любить ближнего своего, но и его собственная душа давно отравлена миазмами. Она почернела и опустела, превратя его в человека равнодушного и холодного, как северный ветер. Его не интересуют другие люди, за исключением собственного благополучия. Рано или поздно, демоны полностью поглотят его, но я надеюсь, это случится после того, как у Мехмеда родятся наследники. — Тогда почему Вы решили отдать ему престол так рано? — Я давно хотел отойти от дел. Планировал передать престол Хасану, — кивнул мужчина на белый тюрбан, стоящий в изголовии саркофага. — но проклятие забрало и его. Мехмед рано или поздно занял бы трон. И я решил, что не буду менять свои планы и покину это треклятое место, над которым нависло проклятие, поглотившее всю мою семью. — Что же… случилось с вашей женой и наложницами? — Лале старалась придать своему голосу столько мягкости, сколько могла. — Проклятие?.. — К сожалению. Моя жена, сыновья, все наложницы, что побывали в моих покоях. — А моя мама?.. — Моя милая Айше, моя единственная и горячо любимая сестра, — Султан поморщился, как от боли, и потянулся к роскошному эгрету на его чалме. — она поплатилась жизнью за то, что была мне близким человеком. — мужчина осторожно провёл шершавыми пальцами по драгоценному камню в основании эгрета. — Это топаз, извлеченный из её любимого перстня. — Вы столько лет храните его? — Лале присмотрелась, наблюдая, как камень переливается под светом факелов и ярких вспышек молнии. Она на мгновение представила, как её мама каждое утро медленно натягивала энтари, надевала специально заказанное для неё платье с узорами, вышитыми золотом. Как неспешо повязывала кушак — широкий ремень, отделанный драгоценными металлами, рубинами и изумрудами. Длинные каштановые волосы ее струились по открытым плечам, украшенные лишь золотой диадемой. И, сидя перед большим зеркалом, последним штрихом надевала на тонкий длинный палец любимый перстень с топазом.       Лале заулыбалась собственным мыслям, как заулыбался и Султан Мурад: — Твоя мать была самой красивой женщиной Османской Империи. Я рад, что ты похожа на неё, девочка моя. Лале смутно помнила, какой именно была мама, но ее волшебной красоты и теплоты рук забыть было невозможно. После ее смерти утекло столько воды, что рана в сердце давно зажила, а душевная пустота заполнилась присутствием других дорогих ей людей. Но сейчас девушке впервые захотелось горевать именно по ней — по её длинной счастливой жизни, которой не было; по тихой старости в окружении внуков, которых она никогда не увидит; по пышной свадьбе единственной дочери, на которую она никогда не придет. Сердце Лале преисполнилось тихой грустью и отголосками злобы на судьбу. — Скажите, дядя, неужели совсем нет способов остановить это проклятие? — Ты намекаешь на убийство Мехмеда? — тяжелый взгляд прошелся по её лицу. Султан помолчал, а потом и вовсе закрыл глаза, неприятно морщась. — Что мертво, то умереть не может. Но восстает крепче и сильнее, чем прежде. Побороть проклятие можно только новым проклятием. — Поэтому Вы отправили своего сына так далеко от дворца? Вы не могли смотреть на то, во что он превращается? Мурад кивнул: — И освободить от этого тоже не мог. Падишах медленно двинулся к выходу из тюрбе. Уже ухватив ручку двери, он обернулся к племяннице. — Даже не думай лезть в это, Лале. Либо проклятие поглотит тебя, либо Мехмед уничтожит своей безжалостностью.       И он вышел, оставляя её наедине с братьями и роем мыслей о том, что Мехмед давно сделал ее своей союзницей, а не целью уничтожения. Но кто знает, что случилось бы с ней самой, откажись она помогать брату. Но дядя Мурад, конечно, этого никогда не узнает.