Другой вариант

Дни до выхода из больницы были отягощены раздумьями. Из головы все не выходили два образа: Жилина и Стрельниковой. Что же она такого насулила ему, чтобы он согласился взорвать столько людей? "Люди в основном принимают такие решения по двум причинам, — вновь погрузился в раздумия Алексей. — Во-первых, под воздействием страха, но то, что Жилин наплел Юре — это фантастическое вранье. Во-вторых, из собственной выгоды. Допускать тот вариант, что они вместе со Стрельниковой затаили на каждого обиду и решили вот так с нами обойтись, просто невозможно. Что же, например, сделал ему Инженер, который мухи не обидит? Хотя как "не обидит"? — Телефонист вспомнил про предновогоднюю лотерею и про этот несчастный билет. — Ну а Катамаранов? Катамаранов-то что ему сделал? Тот, с кем они были друзьями еще с детского сада?" "Снес здание мерии, конечно", — ответил он сам себе. Он стал вспоминать про каждого участника встречи, и с ужасом понял, что допускать этот вариант как раз-таки было не только можно, но и нужно. И сходилось все просто идеально. Тогда вставал вопрос: идти ли Алексею мстить за всех пострадавших или спокойно принять эту участь? "Пока что можно собрать необходимые доказательства и подать в суд, — решал вопрос Алексей, — это будет этакая молчаливая и расчетливая месть. Но Жилина также может откупить Стрельникова, как и..." Его дальнейшие мысли прервал тихо вошедший Крылов. — О, вы уже не спите? — негромко сказал он. — Вы встали довольно рано. — Да, рано, — промямлил Железняков, поняв, что он вообще не ложился, — есть какие-то новости? — Ну, во-первых, вас сегодня выпускают, вы забыли? — Ох, точно... Я совершенно забыл. — Вы стали рассеянным после встречи с тем мужчиной. Что такого он вам сказал? — Я не могу вам этого рассказать. И вообще, вы сказали "во-первых", где же "во-вторых"? — Во-вторых, — продолжил Крылов, — ваш отец, он... Алексей встрепенулся. Это сразу ударило ему в голову. — Что он? Ну, говорите же, не томите! — Он только-только проснулся, и пока что ему проводят некоторые процедуры. Вот я и решил проверить, спите вы или... Не успел он договорить, как Железняков-младший соскочил с постели и подбежал к медбрату. — А м-можно его навестить? — Если он в состоянии, разумеется. Пойдемте. Оба шли по знакомым коридорам. Сорок третий кабинет, сорок второй, сорок первый... Еще немного, и вот он — заветный тридцать восьмой кабинет. Затаив дыхание, Алексей приоткрыл дверь кабинета. Глянув в тот самый угол, он увидел отца. Он лежал с открытыми глазами и смотрел куда-то в стену. Пройдя немного за порог, Леша еле выдавил тихое: — Папа? — и увидел, как Григорий, услышав родной голос, одернул голову и улыбнулся. — Лешка? — он расставил руки для объятий, в которые Лешка немедленно устремился. Отец обнимал крепко, по-мужски, а сын — как можно осторожнее, чтобы не навредить отцу. — Как ты себя чувствуешь? — сын первый отстранился от объятий. — Сердце болит сильно, но думаю, что это скоро пройдет. У сына грудь будто в пропасть провалилась от слов отца. Он вновь прижал его к себе, — настолько ему было жаль родителя. — Пап, меня выпускают сегодня. Я знаю, кто виноват в произошедшем. И я отомщу! Отомщу за тебя, за меня, за всех! — Не спеши с выводами, сын мой, — решил пофилосовствовать Григорий. — Иногда лучшей местью может быть обыкновенное молчание. — Хорошо, пап. И тут отец сказал то заветное выражение, которого так не хватало Алексею много-много лет. — Только знай: я люблю тебя, и буду любить, кем бы ты ни был. — И я тебя люблю, пап, — раскованно промямлил Алексей. — Не болей. Сыну все же пришлось покинуть отца, как бы они оба этого не хотели. — Какой у него диагноз? — спросил Алексей после того, как вышел из кабинета. — Порок сердца. Эти слова эхом отдались в голове Алексея. Порок сердца. Какое страшное слово! — А это лечится? — Только хирургическим вмешательством. Железняков-младший опустил глаза. У отца было слабое здоровье, и он вряд ли бы перенес операцию. — И что, по-другому никак? — Увы, никак. — Крылов похлопал Железнякова по плечу. — Мы сделаем все, что в наших силах. Дальнейшее Алексей практически не помнил. Не помнил, как он вышел из здания больницы, как слушал напутственные речи Крылова, как на него жалкими и сочувствующими глазами смотрел Инженер, как он ехал на трамвае и как он шел по твердому асфальту. Он очнулся, когда понял, что зачем-то приехал на пустынные обломки Канарейки. Странно было находиться здесь. Обычно тут то и дело сновали какие-то люди, а сейчас — ни души. Закончилась ли на этом запутанная история самого отмороженного ОПГ Катамарановска? Неизвестно. Оставаться здесь не было ни малейшего желания, поэтому нужно было добраться хотя бы до дома. Телефонист молча вызывает такси. — А чего это вы такой грустный? — выводит из тупых размышлений Таксист. — Да так, ничего. — А что же вы, извиняюсь, делали на обломках? Там, знаете ли, взрыв был. — У меня там отец пострадал. — Ой... Извиняюсь. — Таксист притих. Добравшись до старой панельки, Железняков, промямлив "Всего доброго" стал подниматься по знакомой лестнице. Силуэт и взгляд Жилина не переставали маячить перед глазами. Звон ключей — и скрипучая дверь открыта. Обычная квартира, отличающаяся от остальных лишь, пожалуй, положением мебели. Есть не хотелось, смотреть телевизор — тоже. У Алексея была только одна цель — отомстить. Это было животное желание, оно было словно пятно чернил: пожирает все, чего коснется, а вывести его довольно трудно. Глаза Железнякова падают на сейф в углу. Он знает — там пистолет. Трясущимися руками он тянется к нему, чтобы открыть. "И плевать, что скажут, — твердо думает Алексей, — Я прикончу его, чего бы мне это не стоило".