Divide et impera

После того, как Чонгук уложил младшего в кровать, убедился, что тот уснул, сразу же направился на кухню, доставая из пачки очередную за вечер сигарету. Те последние слова Юнги его почему-то ощутимо задели, он напрочь отказался проявлять какие-то нежные действия по отношению к парню, просто заботливо наблюдал за тем, как последний уязвимо смыкает ресницы и неторопливо засыпает. Дальше неприятные мысли начали грызть сознание. Чонгук не выдержал. Понимает, что пока не расставит в голове все по полочкам, не уснет. Никотиновый дым лениво закручивается по ходу дыхания в никому неизвестные причудливые фигуры. Чонгук устало прикрывает тяжелые веки. Со временем его все чаще и чаще, в виду услышанных обстоятельств, посещает обременительная мысль: Нужен ли ему настолько ментально травмированный мальчишка? Но тут же отгоняет это глупое предположение. Нужен. Раз уж он столько за ним бегает — нужен. И никакие обстоятельства этого не изменят, новые преграды лишь сильнее влекут, распаляют, стремятся добиться расположения в юношеских руках, грезах, спрятанных желаниях. Чонгук однозначно хочет, чтобы Юнги преодолел свой страх оказаться использованным, но понятия не имеет, как подобное воплотить в реальность без вмешательства квалифицированного специалиста. Он мало что может младшему дать. Иногда нежность — да, заботу — тоже, внимание и доброту — определенно, но, в конце-то концов, Чонгук такой же человек, нуждающийся в удовлетворении конкретных потребностей. Неприятно признавать данный факт, но так и есть. Мужчина хочет близости. Хочет ее с недосягаемым молодым существом. Сознание как назло подкидывает вызывающие ярость подробности. Ему не хочется рассуждать о том, что, естественно, Юнги уже с многими спал, имеет — судя по уверенному поведению — достаточный опыт как для семнадцатилетнего подростка. Младшего много кто… имел. Он им беспрекословно отдавался. А Чонгук вот такой вот, значит, особенный! Давайте-ка теперь играть на его нервах, возбуждать, провоцировать на решительные действия, а после говорить: «я очень боюсь, что ты тоже мной воспользуешься». У детектива голова кругом идет от всех последних эмоциональных событий. Как вбить в причудливую красноволосую голову, что рубеж «хочу секс без обязательств» давно был преодолен (не без влияния перманентных отказов и разгорающегося пуще прежнего влечения). Но именно в эту ночь уверенность слегка пошатнулась. Все навязчивее и навязчивее Чонгук размышляет о том, не прекратить ли все это, отпустить мальчика на все четыре стороны и найти кого-нибудь попроще, чтобы без напряжения, трудностей, необъяснимой ревности, а плавно, размеренно, просто, непредвзято. Так ведь куда удобнее, доступнее. Не придется терпеть, до скрипа стиснув зубы. А захочешь — берешь, и никаких разногласий. Зачем пытаться самостоятельно, постепенно, слишком медленно залечивать чужие свежие травмы? Точно ли надо ему эти испытания? Чонгук с каждой минутой отчаянного размышления сомневается все больше. Нет, нет, нет. Ему надо. Невероятно, пламенно, навязчиво надо. Юнги его привлек своей особенностью, контрастом во внешности, поведении, интеллекте. Он чересчур яркий на фоне других. Чересчур особенный. И именно эти болезненные травмы сделали его таким. Именно это в ту первую ночь мужчину необратимо зацепило. У Юнги к нему чувства. Разве теперь Чонгук смеет давать заднюю, когда все настолько глубоко зашло? Уже не просто сексуальное влечение, не просто какая-то там глупая игра. Все намного серьезнее. Чонгуку не хотелось бы остаться для столь невероятного человека очередной, подкосившей юношеское здоровье травмой. Он задумчиво выкуривает сигарету. За ней — вторую. Безостановочно думает. Перебирает варианты дальнейшего развития. Сопоставляет все хорошее и плохое. Но после, докатившись до состояния острой головной боли, забивает на все размышления и просто возвращается в спальню. Чонгук совсем тихо ложится рядом с обворожительно спящим маленьким комочком, обнимает его за талию, притягивает вплотную к себе и зарывается в до боли полюбившиеся огненные волосы. Несколько раз жадно вдыхает чужой будоражащий аромат, неосознанно прикрывает вдруг налившиеся свинцом веки и в столь трогательном положении понимает лишь одно: Ему не хочется отпускать этого особенного человека. Не хочется отдавать кому-либо еще. Только его проблемный, несносный, самоуверенный подросток. И, кажется, у Чонгука тоже к нему есть невысказанные чувства.

* * *

В салоне автомобиля стоит тихая, сонная, но достаточно уютная атмосфера. Юнги с полуприкрытыми глазами лежит на сидении рядом с Чонгуком, параллельно думает о чем-то неопределенном, стараясь делать вид, будто снова не замечает властную ладонь на бедре. Это становится почти что привычкой: ехать в тишине, но не чувствовать напряжения, лишь осторожные касания и короткие взгляды — все, что надо для внутреннего взрыва откровенно незнакомых эмоций. У Юнги даже нет ничего необходимого для учебы: ни книжек, которые он и так совершенно не носит, ни конспектов, а всего-то пустая тетрадь на несколько листов и шариковая ручка с карандашом. Домой заезжать не хотелось от слова совсем, так что скудно предоставленных Чонгуком принадлежностей ему вполне на сегодня хватит. Губы непроизвольно растягиваются в смущенной улыбке, стоило лишь вспомнить, что проснулся он, Юнги, в жарких собственнических объятиях и под хриплое: «Ты с утра поразительно красивый, феникс», — за которым последовал неторопливый поцелуй. Юнги не хочется даже в мыслях предполагать, что начинает по уши влюбляться. На нем сегодня снова одежда Чонгука: свободные спортивные штаны, кофта на длинный рукав и большая кожанка. От всего исходит обворожительный аромат, ассоциирующийся исключительно с чем-то мужественным, глубоким, чрезвычайно чувственным. С Чонгуком. Юнги специально брызнул на себя несколько раз духи старшего, особенно много на запястья, которые в данный момент украдкой нюхает. Тяжелый запах. Изумительный. Мустанг останавливается недалеко от ворот знаменитой старшей школы. Глушит мотор. В салоне виснет иного рода тишина — характерно требовательная. — До встречи? — вопросительно молвит Юнги, полубоком поворачиваясь к молчаливо сидящему детективу. Не получив никакого ответа, он собирался покинуть автомобиль, как слышит пробирающее до мурашек: — Так и уйдешь, не поцеловав меня? — недовольно цокает языком и, развернув к себе, уверенно притягивает за затылок ближе. Юнги воздух в легкие набрать не успевает, как его жадно целуют, прокрадываясь ладонью по худенькому бедру вверх. Юнги весь сжимается, трепетно зарываясь пальцами в кудрявые угольные волосы. Ресницы сами собой смыкаются, а тело предательски реагирует на каждое умелое касание. Ноги рефлекторно соединяются, когда чужие пальцы оказались непростительно близко к паху. Спортивная одежда не стесняет движений, никак не мешает прощупать все будоражащие изгибы молодого тела. Их губы начинают жечь, все безотчетно реагирует. У Юнги целомудренно краснеют щеки, что пробуждает внутри мужчины особые животные инстинкты. — Мне надо… — мальчишка попытался вразумить вошедшего в кураж Чонгука, но в итоге получает рваное: — Нет-нет, постой, — влажный поцелуй в области чувствительного изгиба шеи. — Иди ко мне, — расфокусировано смотрит и самостоятельно перетаскивает младшего к себе на колени. — Как же ты меня заводишь, черт, — и его губы скользят по всей поверхности открытой мраморной кожи. Юнги импульсивно продолжает сжимать в пальцах чужие жесткие волосы. Когда Чонгуку становится мало обнаженных участков, он ласково стаскивает с парня куртку и задирает свободную кофту к груди, припадая к затвердевшим соскам мокрыми губами. Несдержанный стон пробирает внутренности высоковольтными яркими разрядами. Мужчина на секунду закрывает возбужденно мрачнеющие глаза. Вдох-выдох. Надо срочно успокоиться. Юнги непредвиденно потянулся к его губам за очередным страстным поцелуем. Плевать на спокойствие. Чонгук, опять же, мальчишку первым не отпустит. Где-то там собираются ученики на учебу, двигаются ко входу на территорию, обходят черный Мустанг, из-за тонированных окон не замечая, как двое людей внутри сгорают в обезумевшем пламени желания. Юнги импульсивно оставляет царапины на смуглой шее мужчины. — Чем дольше ты меня целуешь, тем меньше мне хочется тебя отпускать, — сорванным голосом признается Чонгук, трясущимися руками поглаживая жаркую кожу невыносимого создания. — До чего же ты меня доводишь, феникс? — До заметного стояка, — нагло скалится, тонкими пальцами накрывая сильно выпирающую ширинку Чона. — Мне нравится наблюдать за тем, до какой степени ты меня хочешь. — Ты себе даже вообразить этот уровень не сможешь, — тут же молвит, потемневшими глазами разглядывая детали восхитительного юношеского лица. — У тебя урок через три минуты, — без энтузиазма напоминает. — Знаю, — тяжело вздыхает и мягко касается губами щеки детектива, смазанными поцелуями постепенно двигаясь к уху. Он чувствует, как сильные руки снова напрягаются на его теле, как предупреждают не вытворять ничего фатального, но и одновременно к этому же подталкивают. — Ты не спешишь уходить. — Ты не спешишь отпускать, — вторит, замечая то, как послушно Чонгук поддается его незамысловатым ласкам. — Мне этого не хочется, — слишком много откровенностей за последнее прошедшее время. — Мы всего-то несколько дней не будем видеться, — с ироничной улыбкой напоминает. Ему чертовски приятно слышать такое от совсем небезразличного сердцу человека. — И ты столько выдержишь? — самостоятельно целует куда-то в ключицу и пораженно расслабляет руки на искушающем теле. Юнги лишь неопределенно вскидывает бровь и поднимает из сидения скудные школьные принадлежности в подаренном спортивном рюкзаке. — Выдержу, не сомневайся, — демонстративно ухмыляется, получает обжигающий шлепок по ягодицам и с довольным смехом покидает Мустанг, оставляя тяжело дышащего Чонгука голодно смотреть себе в спину. Последний несколько секунд пытается привести себя в порядок, опускает стекло, разрешая воздуху бесследно растворить провоцирующий запах младшего. Он машинальным действием достает сигарету, поджигает кончик и расслабленно прикрывает веки. «А вот я, черт возьми, наверняка не выдержу», — с обреченной улыбкой выдыхает никотиновый дым.

* * *

Первым уроком в понедельник у Юнги была история. Парень, совершенно не слушая рассказ преподавателя об очередном сражении до нелепого жадных людей за власть, он внезапно чувствует на себе особенно изучающий взгляд товарища. — Что-то не так? — не выдерживая, в нетерпеливой манере интересуется Юнги. Чимин лишь мирно вытягивает ладони вперед и неопределенно улыбается. — Кто тебя сегодня подвозил? — хитро сужает глаза и, не давая ответить, продолжает: — Случайно не тот самый человек, который тебя когда-то после уроков забирал? Я узнал машину. Неужели ты, следуя логике, был именно с ним ночью? Больше одного раза с мужчиной? Ты изменяешь своим принципам, Мин. Юнги на услышанную тираду друга лишь беспристрастно молчит и никак не реагирует. Чимин так и не получил весьма интересующий ответ, а после долгожданного звонка красноволосый тут же куда-то удалился. Чимин откровенно не узнает своего товарища: спокойный, неразговорчивый, весь в своих раздумьях, отрешенный от мира, странно улыбающийся и непривычно веселый. Возможно, Юнги правда пытается все это скрыть, но завораживающий блеск в янтарных глазах выдает его с потрохами. Кто этот мужчина? Тот детектив, с которым он работает? Чимин сразу понял, что у Юнги к тому человеку нечто своеобразное, трогательное, не желающее идти на контакт. Парень даже, игнорируя открытую неприязнь к хранителям порядка, сейчас все свободное время проводит в полицейском участке. Не звонит первым Чимину, будто вся прежняя жизнь его больше ни капли не интересует. Ладно, пусть. Паку и так не достаточно интересно, чтобы продолжать лезть в душу. Хочет более умиротворенную жизнь — пожалуйста, Чимин продолжит наслаждаться своей неукротимой. Юнги расхлябанной походкой приближается к заднему двору школы, достает сигарету, поджигает, параллельно принимаясь разглядывать пришедшие за время урока сообщения. Одно оказалось от Чонгука. Мальчишка непроизвольно расплывается в сахарной улыбке. «Я бы хотел увидеть тебя среди недели. Просто так. В нерабочее время». И от прочитанных слов становится настолько тепло на душе, что где-то в подкорке сознания начинает зарождаться обременительное чувство безосновательного страха. Пока Юнги его осознанно не ощущает, лишь изредка приятные моменты, вследствие влияния тревоги, огорчительно смываются, превращаясь в более реальные, лишенные особенного трепета. Но постепенно этот побочный эффект требовательно дает о себе знать. Юнги снова перечитывает сообщение и реагирует куда более сдержанно, чуть даже напряженно. Увидеться среди недели? То есть, как заинтересованные друг в друге люди, а не работающие вместе коллеги? Да, они и раньше проводили вдвоем свободное от обязанностей время, но такое случалось совершенно незапланированно, спонтанно, а теперь Чонгук предлагает встретиться… Свидание? Почему-то от подобных мыслей бледную кожу пробирает надоедливый холодок. Он не хочет ни с кем сближаться. Он на инстинктивном уровне этого боится. Горький дым целиком наполняет его легкие. Юнги чуть было не закашлялся. Пальцы самостоятельно набирают сообщение, никак не подчиняясь волнительному желанию владельца: «Я не хочу». И все. Дым покидает легкие. Мальчишка с тяжелым комом поперек горла прячет телефон в карман спортивок. Чонгуковых спортивок. Он до последнего буден игнорировать тот факт, что, возможно, у него явные проблемы. Издевательства, предательство и нелюбовь окружающих чересчур глубоко на психике отразились. Теперь до дрожи страшно только представить, что кому-то можно начать доверять. Нельзя. Никому нельзя. Юнги хотел, столько раз пробовал, но все разбивали сердце. Он столько не сможет терпеть, он, черт возьми, живой! Ему семнадцать, всего-то семнадцать, а уже не хочется идти с людьми на контакт. С Чонгуком — особенно агрессивно. Юнги правда не выдержит, если его снова предадут. Тем более так сильно, настойчиво, излишне эмоционально понравившийся человек. Юнги до подавляемого панического припадка боится в мужчине разочароваться.

* * *

— Vale, señor*, — вежливо молвит Эллингтон, получая удовлетворительный ответ от одного из учеников. Урок испанского знатно затянулся, но цепляет интерес куда более очевидно, нежели история. Учебные дни проходят монотонно. Ничего запоминающегося, всего-то уроки, учителя, надоедливые одноклассники, родители и отягощающая тишина со стороны Чонгука. Ни единого сообщения за всю неделю. После того предложения встретиться, получившего непрекословный отказ, мужчина больше не навязывался, а Юнги с каждым, лишенным общения днем, чувствовал все больше вины за столь бесцеремонный отказ. Возможно, стоило согласиться? Все-таки и время можно было бы приятно провести, насладиться трогательным общением, получить удовольствие от глубоких поцелуев, целомудренных ласк, милых прозвищ, хитрых высказываний. Юнги, оказывается, так нравится быть рядом с Чонгуком, что иногда данное осознание целенаправленно кружит голову. Как же ему стыдно за свой ответ, но и одновременно спокойно. Он на расстоянии чувствует себя в безопасности. Нет общения — нет проблем и разочарования. Разве не прекрасно? Ограждать себя от единственного, что делает счастливым? Действительно, до изумления прекрасно. — Bueno, entonces, hasta pronto, chicos*, — снова что-то говорит учитель, парень его невнимательно слушает, но когда весь класс начал активно подниматься и выходить из кабинета, до мозга дошла мысль, что урок, наконец, закончился. Последний урок на этой неделе. Надо идти в участок, работать, встретиться с Чонгуком… Юнги неосознанно морщится и также поднимается с кресла, стремительно двигаясь к выходу из помещения, пока его низким голосом не попросили задержаться. Сердце почему-то настороженно затрепетало, а когда последний ученик удалился, Эллингтон самостоятельно закрыл дверь на ключ и уверенно остановился перед лицом мальчишки. На нем, как и всегда, педантично выглаженная темно-синяя рубашка, классические брюки, часы на кожаном ремешке, окуляры в тонкой серебряной оправе, которые учителю до безобразия к лицу, но, тем не менее, последний не часто их надевает, отдавая предпочтение линзам. Чернильные рисунки незамысловато проскальзывают из-под ворота и рукавов рубашки. Юнги изучающим взглядом рассматривает привлекательный внешний вид Эллингтона. — Вы что-то хотели? — вежливо интересуется, замечая на чужом лице характерную улыбку. — Ты какой-то очень напряженный в последнее время: не слушаешь мои вопросы, витаешь где-то в облаках, иногда вообще не посещаешь занятия, — расслабленным голосом перечисляет мужчина и неторопливо подходит в упор. Юнги смело вскидывает подбородок и смотрит исключительно в глаза молодого преподавателя. — И какая вам разница? — изгибает бровь, чувствуя широкую ладонь у себя на талии. В ушах почему-то стоит навязчивый шум. Все мысли сбиваются в одно, часть кричит: «оттолкни, разве ты не видишь, что ему надо?! Чонгуку такое не понравится, уходи прочь!», а вторая сладострастно нашептывает: «ты никому ничего не обязан, делай то, чего хочется, расслабься». Юнги находится в таком замешательстве, что не знает, какую часть себя слушать, а какую равнодушно заткнуть. В конце-то концов, с Эллингтоном у них без обязательств… Но с Чонгуком, пусть и сложнее, все же до дрожи пленительно. — Меня заботит состояние любимого ученика, — в напускной сахарной манере произносит, плотнее вжимая гибкое тело мальчика в себя. — С каких пор я стал любимым? — непроницаемым тоном молвит, видя спонтанно загоревшиеся зрачки преподавателя. — Всегда им был, mi muñecita*, — Юнги с лукавой ухмылкой слушает непривычное обращение на испанском, прекрасно понимая его провоцирующее значение. Эллингтон, потеряв терпение, порывисто наклоняется к губам мальчишки, но вместо их вкуса чувствует лишь теплое дыхание. Юнги специально увел лицо в сторону, тем самым побуждая со стороны мужчины искреннее недоумение. — Что-то не так? Мне остановиться? «Да», — говорят отголоски разодранных подростковых чувств, что жаждут оказаться в объятиях другого человека. — Нет, не останавливайтесь, — слишком торопливо исправляет, будто принуждая себя на очередную одноразовую связь. Ему ведь так лучше, это личная зона комфорта, за которую выходить ради одного человека совсем уж не хочется. Эллингтон задумчиво сощурил глаза, продолжая осторожно поглаживать чужую хрупкую поясницу. — Но все-таки тебя что-то беспокоит, — констатирует появившееся предположение. — Я могу чем-то помочь? — мягко улыбается, проскальзывая ладонями под спортивные штаны мальчишки, собственнически накрывая округлые ягодицы. Юнги, дабы удержаться на ногах, хватает мужчину за плечи и, тяжело дыша ему в губы, самым невинным, одновременно подчиняющим тоном произносит: — У меня кое-какие проблемы с историей: никак не получается заставить себя ее полюбить, но хорошая оценка для поступления мне чрезвычайно нужна, так что… — делает смущенное лицо, пальцами начиная лениво расстегивать маленькие пуговицы рубашки, — я был бы очень признателен, если бы вы как-то повлияли на мою учительницу истории, — ухмыляется и оставляет влажные поцелуи по всему периметру чужой шеи. — Вы ведь такой красивый, — Юнги ощущает, как его стремительно поднимают на руки и укладывают на прочную поверхность учительского стола, — обаятельный, — продолжает нашептывать Марку льстивые слова, из-под полуприкрытых ресниц наблюдая, как его с нетерпением раздевают. — Продолжай, — севшим голосом хрипит преподаватель, разрешая с себя стянуть мешающую рубашку. Юнги изредка слышит громкие упреки совести, будто то, что происходит между ними с Чонгуком обязывает хранить хоть какую-то жалкую верность! Пусть официально никаких признаний и клятв не было, но, стараясь объективно посмотреть на их отношения, сразу замечаешь, насколько же, черт возьми, они особенные. А Юнги, не сумевший справиться с собственными тараканами, самозабвенно ластится к другому мужчине, продолжая нежно стонать о том, какой тот прекрасный. А Эллингтона ведет. Он, долго лаская тело молодого человека, от каждого стона возбуждается, казалось бы, до своего предела, но после, устав терпеть, закидывает обнаженные стройные ноги себе на плечи, лихорадочными движениями раскатывает презерватив и, до скрежета стискивая зубы, под протяжный стон толкается, неосознанно прошептав что-то неприличное на испанском. Юнги, вплетая трясущиеся от удовольствия пальцы в каштановые волосы, притягивает учителя к себе ближе, невнятно просит о том, чтобы сильнее, до болезненного наслаждения, в то время как его тонкую кожу покрывают то багровыми засосами, то неосторожными укусами. Слезы непроизвольно срываются с ресниц. Мальчику настолько хорошо, что до боли в груди стыдно… Они занимаются сексом грубо, вспыльчиво, без лишних прелюдий, приходится рефлекторно закусывать ребро ладони, чтобы случайно не издать лишних звуков. Губы уже все красные, покусанные, кожа шеи в следах поцелуев. Юнги более чем уверен, что в участок сегодня не появится: предстать перед Чонгуком в подобном развратном виде даже для младшего уже слишком. Взаимное удовольствие продлевается еще какое-то время, первый кончает Юнги, за ним — привлекательно вспотевший Эллингтон. Несколько минут уходит на передышку. Парень решительно сползает на пол со стола, быстро одевается, поправляет взъерошенные волосы и выжидающе смотрит на мужчину, надеясь услышать от него необходимый ответ. Шантажировать подробным роликом совместного секса, который Юнги записал в их первый раз, он не спешит, желая уладить ситуацию более мирным образом. Зачем сразу ставить учителя в отрицательное защитное положение, если можно и насладиться, и добиться в некоторой просьбе успеха. — Ты не прекращаешь меня удивлять, — удовлетворенным голосом молвит Марк, заправляя слегка помявшуюся рубашку в брюки. Юнги непринужденно улыбается. — Удивите и вы меня: исправьте мое сложившееся положение с историей, — и снова подходит ближе, кончиками пальцев поглаживая острые скулы мужчины. — Я ведь заслужил вашу предрасположенность, mi hermoso*? — лукаво скользит фалангами по терпеливо поджатым губам. Преподавателя в прямом смысле передергивает от столь необычного, но не менее красивого обращения. Мальчик действительно знает, что сказать и когда, чтобы его страстно захотели. Снова. — Я попытаюсь… — голос в характерной манере охрип. Юнги притягивает Эллингтона к себе за затылок. — Вы уж хорошо попытайтесь, — его нежные губы скользят по чужим. — Не расстраивайте меня, — и улыбается, когда мужчина несдержанно углубляет поцелуй. — Me encantas* — на выдохе шепчет, по настоятельной просьбе выпуская парня из объятий. — Рад это слышать, — он торопливым движением приводит себя в порядок, поднимает с пола рюкзак, еще раз смотрит на учителя, ощущает на теле ответный голодный взгляд и очаровательно хлопает ресничками. — Hasta luego, señor*, — дарит коротко улыбнувшемуся Эллингтону воздушный поцелуй и удаляется из кабинета, прямой наводкой двигаясь к выходу из школы. Когда аффект возбуждения прошел, в мыслях по новой начинают проскальзывать сомнения, правильно ли он поступил, отдаваясь мужчине, которого желает одно лишь тело? Никакой обоюдной ментальной связи, лишь инстинктивное, необузданное, порочное желание. Юнги автоматическим движением прикрывает усыпанную засосами шею и стремительно приближается к воротам школы. Он очень не хочет видеться с Чонгуком. Не с таким внешним видом, мыслями и проблемами в голове. Парень рваным движением достает из кармана пачку сигарет поджигает одну и непривычно испуганно застывает, большими глазами наблюдая за неторопливо курящим Чонгуком, что расслабленно опирается поясницей об капот Мустанга. Что он, черт побери, здесь делает?! У него ведь смена, работа, в конце-то концов! Почему он именно сегодня приехал к нему, когда Юнги грязно отымел учитель испанского, оставляя по телу свои непроизвольные отпечатки. Мальчик рассеянно смотрит, быстро делает затяжку и на негнущихся ногах приближается к детективу. Чонгук ему улыбается: сдержанно, приветливо и как-то до щемящей боли в груди заботливо. Младший шатко останавливается перед ним, в мгновение ока замечает, как эта будоражащая улыбка испаряется, а на ее месте появляется горькое замешательство. Юнги еще никогда не было за себя настолько стыдно. — Что это с тобой? — строгим голосом интересуется Чонгук и достаточно импульсивно поднимает лицо парня за подбородок, изучающим взглядом скользя по изуродованной засосами шее. У Юнги губы подрагивают: покусанные, обветренные, покрытые тонкой корочкой. Щеки красные. Глаза растерянные. Судя по алому цвету отметин, они были оставлены не так уж давно. Не больше часа назад, определенно. Чонгук, будто ударенный током, убирает руку и отшатывается назад. Сигарета из его пальцев падает в лужу. — Ты почему не на работе? — вымученным голосом шепчет младший, стараясь куда-то деть необъяснимое удушающее чувство в груди. Что с ним происходит? Реакция Чонгука ранит куда сильнее, чем он себе предполагал. — Тебя, блять, забрать хотел, чтобы ты в комфорте доехал, а не в городском транспорте, — сквозь зубы рычит, небрежно глядя на сжавшегося от сердитого обращения Юнги. — Не стоило… — единственное, что получается сказать. — И правда: не стоило, — он сухо растягивает губы в улыбке. — Часто ты трахался на стороне, пока я чуть ли не на коленях за тобой ползал ради одного поцелуя? — в его глазах проскальзывает испепеляющее чувство. Что это? Боль? Ему, кажется, до неконтролируемых эмоций неприятно. Юнги с каждой секундой ощущает себя недостойным уважения дерьмом. — Чонгук, я ни с кем не… — его перебивает разбивающая сердце фраза: — Почему ты так боялся, что я тебя предам, не имея для этого никаких оснований, но в итоге первым предал все-таки ты, хотя я нашел откуда-то смелость довериться? — детектив смотрит выжидающе, будто хочет услышать оправдание, объяснение, извинение, в конце-то концов, но видит лишь то, как младший смущенно опустил голову вниз и напрочь отказывается поддерживать зрительный контакт. — Почему ты делаешь мне больно?! — не выдержав, кричит, заставляя мальчика испуганно дрогнуть. — Чонгук, прошу, пойми, я просто… — отчаянно пытается наладить ситуацию, но ему снова не дают ничего лживого сказать. — За идиота меня держишь? — мужчина внезапно подходит ближе и бесцеремонно заставляет заглянуть себе в глаза, видя в золотистых скопившиеся слезы. — Почему ты плачешь? Неприятно? Что не так? Что, черт возьми, я снова сделал не так, а? Расскажи, ну же, мне надо было силой тебя взять, чтобы понравиться? Ты только по таким уебкам течешь? Которые плевать хотели на тебя и твои гребаные чувства? Я так старался сделать все правильно, ни в коем случае не навредить, а ты, блять, трахаешься с другими, пока я с тебя пылинки сдуваю и на руках носить готов. Разве это справедливо, феникс? Или тебе больше нравится «шлюха»? Я, значит, сумасшедший, раз уж думал, что ты не такой, — с горьким привкусом заканчивает, а Юнги видит на дне его зрачков неподдельную ярость. Такой поступок чересчур задел, лишил самообладания, ударил по больному. У младшего с минуты на минуту от такого нечеловеческого давления начнется истерика. Какой же он идиот… Ведь правда, просил Чонгука не предавать, говорил, что слишком много обжигался, а в итоге сам растоптал чужое, трепетно подаренное доверие. Юнги всегда так делал: дабы его не бросили — он бросал первым, дабы им не воспользовались — он пользовался быстрее. Так было постоянно, мальчик не видел в этом проблемы. Все было хорошо… пока не появился Чонгук. С ним вся система дала сбой. Его не хотелось бросать и использовать. Его хотелось с чертовой нежностью любить. — Нечего сказать? — детектив снова смотрит своими похолодевшими глазами и совершенно треснуто улыбается. — Знаешь, наша разница в возрасте многое меняет, надо прекратить отрицать: у тебя в голове один лишь секс, адреналин, жажда приключений, мне же нужна абсолютная стабильность. Мы в разных жизненных периодах. Я не хочу больше это терпеть, — Юнги практически расслышал в контексте «не хочу больше тебя терпеть». Он, лихорадочно хватая ртом воздух, не сразу набирается смелости безнадежно прошептать: — Я боюсь остаться с разбитым сердцем. А Чонгук, до скрежета стискивая челюсти, ядовитым тоном выплевывает: — Тогда обратись к психотерапевту, у тебя явные проблемы. И, брезгливо сморщив лицо, садится в машину, громко хлопая дверцей с водительской стороны. Уезжает. Юнги с хаотично стекающими слезами смотрит ему вслед, стараясь подавить вырывающиеся наружу всхлипы. Да, кажется, ему правда нужно к психотерапевту. Но еще сильнее ему нужно в теплые объятия Чонгука, услышать хриплое «все в порядке, феникс, я рядом». «Ты мне нужен». «Я схожу по тебе с ума». Но получил лишь справедливое: «не хочу больше это терпеть».