Divide et impera

У Юнги лихорадочно дрожат руки. Он усталой походкой двигается вдоль улиц Лондона, держит пакетик с бутылкой алкоголя, дабы лишний раз не привлекать внимание полиции, пьет, думает и испепеляюще ненавидит себя за все случившееся. Какой же все-таки он придурок… Как можно было настолько бояться отношений с достойным мужчиной, убегать от него, проверять, увидеть, что к нему испытывают чувства, испугаться еще сильнее, не придумать ничего более подходящего, как разбить эти же самые чувства в дребезги, физически отдаваясь другому человеку. Сказать, что Юнги поступил так неосознанно, отчасти солгать, потому что парень завидно фильтровал в тот момент свои собственные действия. Он думал о том, что Чонгуку наверняка будет неприятно, больно, но ничего не мог с собой сделать. Поступил так, как всегда считал нужным: убежал от ответственности. Обычно остальные, с которыми Юнги обходился подобным образом, недолго огорчались, найдя замену в каком-то другом лице. С Чонгуком, опять же, все изначально было не так. И это еще больше подталкивало на измену. Теперь же, увидев реакцию мужчины на затраханного и обескураженного Юнги, вся напускная уверенность молниеносно испаряется, оставляя на своем месте исключительные чувства сожаления и самобичевания. Парню действительно как никогда раньше за себя стыдно: Чонгук ни в коем веке не заслужил такого наплевательского отношения. Только сейчас Юнги понял, насколько сильно ошибся. У них была взаимная симпатия, влечение, страсть, а он все испортил, потому что снова и снова сравнивал Чонгука с Николасом. С последним тоже все хорошо начиналось, до бабочек в животе и глупых улыбок от коротких разговоров, до дрожи в коленях и ярких взрывов под ресницами, до сбитого сердцебиения от фальшивого «ты единственный, с кем я хочу быть». И Юнги верил. Верил, верил, верил. Даже когда милые «сладкий», «дорогой мальчик», «мой самый невероятный» сменились бесцветными «скучный», «до тошноты сдержанный», «серая мышь», «отвратительный любовник». Даже после «пиздец, ты хоть когда-либо член в руках держал?» и «мне совершенно не приносят удовольствия твои жалкие попытки удовлетворить». «Ты че, реально девственник?» — брошенное с откровенным презрением и нескрываемым разочарованием. Юнги запомнил эти выражения наизусть, каждый раз их навязчиво повторяя, когда его в очередной раз грубо имели. Спустя бесчисленное количество случайных партнеров про него все единогласно отзывались следующим образом: «Умопомрачительный мальчик», «прелесть», «я хочу тебя больше, чем кого-либо в жизни», «ты заставляешь меня терять голову», «как же ты хорош, господи», «не уходи», «стань моим», «еще никогда у меня не было такого насыщенного оргазма». Это Юнги тоже запомнил. Также в мыслях не раз мелькало импульсивно брошенное Чонгуком: «Ты меня поражаешь», «ты прелесть, феникс», «я тобой восхищаюсь», «кажется, я от него без ума» — сказанное начальнику полиции, по совместительству отцу младшего — «мне нравится чувствовать тебя таким: открытым, мягким, послушным, отзывчивым, не пытающимся скрыть собственную симпатию. На такого тебя можно смотреть вечность», «я хочу, чтобы ты забыл всех прежних любовников, оставил в памяти только меня, думал только обо мне, хотел исключительно меня», «ты не просто фетиш», «чем дольше ты меня целуешь, тем меньше мне хочется тебя отпускать». И если даже объективно на несколько секунд взглянуть на данные высказывания, можно сразу же заметить явственный контраст между тем, что ему говорили другие и что говорил Чонгук. Как его называли другие и как его называл Чонгук. Чонгук, Чонгук, Чонгук — везде он и постоянно имя на репите. Юнги со скатывающимися слезами по щекам делает новый глоток обжигающего алкоголя, закрывает глаза, останавливается, тяжело дышит, думает о том, как ему текущие события исправить. От Чонгука убегать не надо, бояться довериться — тоже. Он не предаст. Те его отношения с девушкой, из-за которых Юнги начал в нем сомневаться, были слишком натянутыми. Парень видел, с каким равнодушием старший разговаривал с ней по телефону, как неохотно отвечал на вопросы, касающиеся отношений, как обременительно ему вообще было осознавать, что у него есть какая-то девушка. Это все было лишено чувств. Юнги, опять же, видел. И отчетливо только сейчас осознал, насколько обращение Чонгука к нему другое. Последний всегда стремился к новой встречи, его глаза горели во время любых разговоров, с какой тягой и наслаждением он его целовал, как завидно держался, чтобы не просто заняться сексом, когда мужчине только вздумается, а чтобы и Юнги сам захотел, отдался во всех смыслах, не боялся показать истинные чувства, которые до мурашек взаимные. Были? Кажется, никогда еще столь болезненного озарения Юнги не достигал. Как же глупо и по-детски он поступил… Чонгука спонтанно ударили в незащищенное место, но даже тогда он сдержался, не решаясь излить на потерявшегося мальчика весь словарный запас ругательств. «Почему ты делаешь мне больно?!» — все еще слышит эхо вопля Юнги и начинает беззвучно рыдать, спускаясь по стене какого-то старого дома на землю. Он и сам себе сделал непростительно больно. В губах вспыхивает пятая по счету после роковой встречи сигарета. Парень неровным движением достает из кармана телефон, не сразу заходит в нужный диалог, продолжает ронять слезы и с численными ошибками набирать: «Давай мы встретимся и поговорим? Умоляю, Чонгук, дай мне объясниться… Я поступил очень неправильно, согласен. Я до конца жизни запомню эту ошибку, и никогда-никогда больше ее не повторю. Обещаю, Чонгук, я со всем справлюсь, у меня не будет загонов насчет отношений. Я изменюсь, Чонгук, слышишь? Только, пожалуйста, прости меня…» Изливает накопившиеся мысли, делает большие затяжки никотинового дыма, плачет, всхлипывает, но после, не решаясь перечитать, удаляет сообщение, так и не отослав наверняка ждущему объяснений детективу. Им надо успокоиться, осмыслить все произошедшее. Юнги завтра придет к нему лично, не хочет решать нависшие проблемы через переписку. Если потребуется, на коленях будет молить о прощении, но этого человека он не потеряет. Своего мужчину. Свою первую отчаянную влюбленность.

* * *

Скорость автомобиля превышает допустимую. Чонгук, крепко вцепившись пальцами в руль, помутневшим взглядом смотрит на дорогу и кое-как старается следовать правилам дорожного движения. Получается с трудом. Он громко выругивается, давит на педаль газа в упор, старается как можно быстрее уехать за город, остановиться где-то в глуши, выйти и закричать изо всей силы. Ему до выжигающей боли в груди неприятно, больно, обидно. У него ноги стали ватными, когда глаза увидели такого Юнги: удовлетворенного, с чужими отпечатками и красными от поцелуев губами. Черт возьми, у него внутренности вскипают от ярости, беспомощности и неконтролируемой ревности. Да как он мог так поступить?! Чонгук с дури бьет кулаком дерево, игнорирует острое жжение и лопнувшую на костяшках кожицу. За что с ним так? Неужели правда где-то облажался? Он ведь, черт побери, так с ума сходит по этому мальчику, почему никто не видит?! Зачем убегать к другим? Чонгук готов был выслушать, подождать еще, подавить неприличные инстинкты. Да, он до истошного крика хочет переспать с Юнги, ощутить его до конца, подарить столько удовольствия, сколько сможет принять юношеское тело. Чонгук хочет его целовать везде, наблюдать, как мальчику становится хорошо, пройтись языком по запретным местам, раскатать на языке вкус мраморной кожи, вдохнуть полной грудью обворожительный аромат и снова сказать, насколько младший для него особенный. Еще раз и еще. Чонгук до такой степени потерял голову, ни на минуту не мог прекратить думать о нем. Мужчине хотелось оказаться в нежных руках, мирно лежать между его соблазнительных ног, чувствовать, как играют с его волосами, разговаривать обо всем на свете. Вероятно, он испытывает к Юнги что-то ужасающе невообразимое. Будто все чувства, которые Чонгук сдерживал на протяжении жизни, вылились и обратились к одному молодому человеку… …что сегодня сделал ему так больно. Детектив в мрачном состоянии опускается на капот Мустанга, достает из пачки сигарету, прикуривает, почти сразу замечая на экране смартфона вызов от наверняка сердитого начальника. Плевать. Он себя ощущает отвратительно. Использованным идиотом. Как можно было дать себе волю к несовершеннолетнему подростку? Очевидно же, что ничего не получится. Почти пятнадцать лет разницы. Слишком большая цифра, чтобы ее игнорировать. Они априори не могут сойтись: чересчур разные. Пора, наконец, с этим смириться. Пусть даже снова больно, нестерпимо, печально, в груди звенит пустота, но так продолжаться больше не может. У Чонгука сил не хватит. Он выдохся. Его безжалостно добили. Когда объект твоих неконтролируемых чувств беззастенчиво спит с другим, а тебя целеустремленно отвергает — это удар ниже пояса. У Чонгука есть гордость и самоуважение, в отличие от некоторых. Вдох-выдох. Все будет хорошо, он справится. Легкие делают новую затяжку. Даже если придется мальчика отпустить.

* * *

Утром Юнги, собравшись с силами, аккуратно укладывает волосы в пробор, замазывает тональным кремом потемневшие засосы и синяки под глазами. Он очень плохо спал ночью. Постоянно думал, плакал, обзывал себя самыми худшими ругательствами, размышлял о том, что именно скажет сегодня Чонгуку. Но в голове, как назло, стоит безнадежная пустота. Парень быстро заправляет белую рубашку в классические брюки, смаргивает по новой навернувшиеся слезы и растягивает губы в фальшивой улыбке. Он очень надеется не разрыдаться перед Чонгуком, потому что выглядеть все будет чересчур жалко. Отец еще утром уехал на работу. Юнги же, сделав глубокий вдох, спускается к матери на кухню, здоровается, игнорирует ее восторженные вздохи, направленные на его непривычно идеальный, строгий внешний вид. Юнги лишь коротко кивает, отказываться завтракать, достает из шкафа пальто, которое еще ни разу не пришлось надевать, но сегодня, накидывая его на плечи, он недовольно скользит взглядом по фигуре в отражении зеркала. Противно от самого себя. Настолько противно, что смотреть без прорывающегося наружу отвращения не получается. Юнги быстро обувает белые кроссовки и стремительно покидает дом, рукой останавливая проезжающее мимо такси. Сердце стучит как умалишенное. Страшно до болезненно дрожащих конечностей встретиться с Чонгуком. Вдруг его даже слушать не станут, что вполне вероятно? Вдруг Чонгук посмотрит, как будто на пустое место? Этого младший боится больше всего. Он отсутствующим взглядом смотрит на разворачивающиеся виды за окном, почти ни на чем не может сконцентрировать мысли, поэтому весь путь к участку провел в неопределенной леденящей прострации. Да что же, в конце-то концов, твориться с его мыслями и телом? Чонгук неимоверно странно на него действует, будто потеря такого человека лишит младшего частицы важного внутри. Юнги не хочет с ним прощаться. Не хочет, не хочет, не хочет! По приезде к точке назначения, парень не сразу решился выйти. Пришлось пять минут собираться с силами и наверняка нервировать торопящегося водителя. В участке шумно. Посторонние звуки вызывают нарастающую тревогу. Юнги старается как можно быстрее дойти да кабинета детектива, никому особо не попадаясь на глаза. И у него даже получилось, как возле нужной двери он спонтанно застает приторно разговаривающего Чонгука с каким-то парнем. Юнги испуганно останавливается, большими глазами разглядывая развернувшуюся картину. Мужчина ведь не переключился на другого, правда? Это просто разговор между сотрудниками? У младшего, кажется, с каждым часом после их последней встречи все сильнее развивается навязчивое параноидальное состояние. Чонгук улыбается в ответ на какую-то шутку парня, откровенно либо игнорирует, либо не замечает Юнги, вызывая у последнего и тошноту, и ревность, и угрызения совести, и тревожащее отчаяние. Так и хочется подойти, переключить на себя все внимание, обнять и до победного просить чертово прощение. — Эй, Юнги, — окликает его кто-то сзади, из-за чего Чонгук резче обычного поворачивается в соответствующую сторону. Их взгляды пересекаются. Сердце мальчишки заходится неистовым трепетом. Он попытался улыбнуться, но получилось до нелепого фальшиво. Чонгук с мрачным выражением разглядывает внешний вид парня, никак не реагирует, после чего, не сказав ни слова, скрывается за дверью кабинета. Юнги долгих несколько секунд смотрит в одну точку, чувствует, как глаза снова начинают влажнеть, не понимает своей столь бурной сентиментальности, хотел было тут же догнать детектива, как его снова окликают, только куда более настойчиво. — Да что такое? — повышает голос, встречаясь взглядом с лицом незнакомого человека. — Тебя начальник вызывает, — пресно информирует и уходит, давая слабый толчок Юнги к выходу из удручающего состояния беспомощности. Он, оттягивая тет-а-тет встречу с Чонгуком, задумчиво двигается к кабинету отца, после коротко стука проникая внутрь. — Что-то случилось? — самым спокойным голосом, на который только способен, интересуется Юнги и садится на диван рядом с рабочим столом начальника. Янг удивленными глазами смотрит на сына, щурится, впервые замечает идеальную укладку, классическую одежду и даже пальто на своем выделяющемся ребенке-бунтаре. — Выглядишь… восхитительно, — с появившейся улыбкой говорит мужчина и, получая кивок, более серьезным тоном переходит к беспокоящей сути дела: — Что произошло между вами с Чонгуком? — в лоб спрашивает, мгновенно замечая, как лицо сына ошарашенно побледнело. — В смысле? — старается держать эмоции под контролем, но следующая фраза насильно выбивает из колеи: — Чонгук отказался продолжать с тобой в дальнейшем работать. Никак не объяснился, просто поставил перед фактом. — Что?.. — голос ощутимо дрогнул, непроизвольно заставляя начальника полиции нервничать. — Он тебя как-то обидел? Мне есть, за что волноваться? — недовольно хмурится, видя осыпающийся образ уверенности сына. Тема действительно оказалась неимоверно важной. У них с тем детективом как-то слишком… неудержимо. Со стороны видно, насколько же сильно друг на друга влияют. Янг замечал их особенное пламенное увлечение, но настолько разбитый вид единственного ребенка повышает уровень бессознательной ярости к навредившему человеку. Если только этот гнусный человек посмел… — Нет, пап, — Юнги до маленьких ранок кусает нижнюю губу, — к сожалению, в сложившейся ситуации виновен я. Это я его обидел, — глаза пораженно опускаются вниз. — Очень, очень сильно обидел, — глубокий вдох сделать не получается. — Неужели теперь моя стажировка закончилась? — от интонации уязвимого голоса сына Янг чувствует себя на редкость беспомощным. — Нет, разумеется нет, я могу тебя в пару с другим детективом поставить, хочешь? — с надеждой спрашивает, не найдя подходящих слов, дабы исправить паршивое настроение младшего. Он правда не знает, как подступить к Юнги, что сказать и стоит ли лезть в его личную жизнь. Они никогда не были особенно близкими, так что настигшая ситуация провоцирует неумолимый хаос в голове. Мальчик из-за услышанных слов внезапно дергается и поднимает в очередной раз повлажневшие за сегодняшнее утро глаза на мужчину: — Я не хочу к другому детективу, пап, — он небрежно поднимается с дивана, аккуратно убирает с уголков глаз слезы, поправляет пальто на плечах и, коротко кивнув в знак прощания, ровным шагом удаляется из кабинета. Сердце снова и снова ускоряет свой ритм. Грудную клетку периодически пронзают нарастающие боли. Юнги в таком дурном состоянии, что еще секунда — и потеряет сознание. В последний раз он ел у Чонгука утром, после — ядерный алкоголь, сигареты, стресс и самобичевание. Если Чонгук его не простит, если то необдуманное действие в конец их разругает, мальчик с большой вероятностью навредит собственному здоровью, непроизвольно теряя пристрастие к еде, развлечениям, к самому себе — тоже. Он не знает, как правильно решать свалившиеся проблемы. Надо ли посетить психотерапевта? Юнги, признаться честно, очень не доверяет этим людям, боится открыться тем, кто с профессиональным равнодушием выслушает, фальшиво посочувствует и, хуже того, скажет, что подобное состояние — выдумка, не проблема, какого черта парень тратит его бесценное время? Переспал с кем-то, бросили, унижение насчет ориентации — подумаешь, у людей есть травмы посерьезнее. Просто молодой мальчик из-за скуки привлекает к себе внимание, выдумывает трудности. Юнги бросает в жар от настигнувших размышлений. Он не хочет обращаться к психотерапевту. Ему нужен Чонгук, один лишь Чонгук. Только своему мужчине хочется рассказать о наболевшем, узнать мнение, попросить помощи. Почему сразу так не поступил? В подкорках сознания затерялось липкое опасение, что и для Чонгука он просто красивое тело, которое хочется грязно отыметь. Но после той реакции… все сомнения исчезли. В глазах детектива буквально все разрушилось, пеплом осыпалось вниз. Ему было больно. Действительно больно. Не как человеку, нуждающемуся исключительно в половой близости. И Юнги прорвало. Юный мальчик не привык видеть от других такую реакцию. Осознание тяжести вины приходило постепенно. Теперь же все тело, будто в лихорадке, трясет и отказывается слушаться. Парень стоит истуканов возле двери детектива и впервые боится требовательно постучать. Если Чонгук не простит, будет действительно чудовищно плохо. Юнги не знает, выдержит ли нормально подобное давление. Неровный выдох, слабое головокружение и неуверенный стук в дверь, после которого хриплое «войдите» вызывает табун леденящих мурашек. Юнги почти что задыхается, когда оказывается в одном помещении с Чонгуком, а их наигранно сдержанные взгляды опасно пересекаются. Мужчина в мгновение мрачнеет, с неприсущей тщательностью разглядывая внешний вид застывшего парня. Какой молодец, даже засосы закрасил. Умница. Разоделся до неприличия утонченно. Чонгуку не хочется признавать, но все-таки мальчик в любой ситуации вызывает неконтролируемые разъедающие чувства. — Чонгук, можно… — Будь добр, называй меня «детектив Чон», — голос становится таким отчужденным, холодным, что напряженного Юнги стремительно бросает в дрожь. — Кажется, мы уже не настолько близки, чтобы называть друг друга по имени. Почему-то услышанные слова делают возмутительно больно. Юнги с трудом выравнивает дыхание и напуганным голосом продолжает: — Я хочу поговорить, Чонгук, — не сдается, — выслушай, умоляю. — О чем поговорить? Ты сделал свой выбор, — мужчина излучает ярость как никогда сильно, из-под упавшей челки глядя на переминающегося с ноги на ногу парня. Язык так и хочет выбросить комплимент насчет внешнего вида: Юнги вправду необыкновенно идет классическая одежда. — Я должен объясниться, слышишь? Все не настолько просто… — старается правильно подобрать слова, но его в наплевательской манере перебивают. — Да ты что? Не так просто? Трахаться было непросто? — язвит, в открытую игнорируя все попытки младшего наладить контакт. У Юнги истощенная нервная система не выдерживает. — Да, мне неописуемо жаль, Чонгук, что я так подло поступил! Все последнее время я только и жалею о своем дурацком выборе! Мне не хотелось тебя задевать или делать больно, понимаешь?! — набирает в легкие максимальное количество воздуха. — Я растерялся, очень растерялся: ко мне еще никто так ласково не относился, как ты… Интонация на последнем выражении становится уязвимой. Чонгук внимательно сощуривает проницательные глаза. — И что ты хочешь этим сказать? — он более заинтересованно, но по-прежнему недоверчиво, откидывается спиной на спинку стула и смотрит во всю, не давая младшему ни единого шанса на возможную оплошность. Юнги неосознанно делает к нему несколько шагов и возле рабочего стола останавливается, поддерживая между ними дистанцию в несколько сантиметров. — Я хочу перед тобой извиниться, — с нарастающей надеждой шепчет. Чонгук скептически вскидывает бровь. — Я не обижаюсь. — Правда? — на дне золотистых радужек вспыхивает неподдельное облегчение. — Да, правда, — его голос все еще остается отталкивающе беспристрастным. — Я просто в тебе сильно разочарован. Ничей поступок меня настолько не задевал, как твой. Ты глубоко меня ранил, — так и хочется добавить привычное «феникс», но Чонгук больно кусает себя за язык и выжидающе смотрит, не без удовольствия наблюдая за тем, как детская радость на молодом лице бесследно испаряется. Юнги неловко стискивает между пальцев ткань легкой рубашки, прячет от мужчины растерянный взгляд, совершенно не знает, каким образом продолжить зашедший в тупик диалог. Но за него это спокойно делает Чонгук. — Можешь отныне не приходить сюда: мы больше, к счастью, не напарники, — с поражающим спокойствием молвит, заставляя сердце Юнги сжаться и рассыпаться в щепки. — Нет… — отрицательно мотает головой, пораженно не удерживая скатывающуюся по щекам жидкость. — Нет, Чонгук, не поступай так. Для меня это не просто стажировка, я ни к кому другому не хочу, пойми же! — Раньше надо было думать! — впервые за все время разговора повышает низкий тон. — У меня тоже есть самоуважение, я не собираюсь терпеть, пока ты изгибаешься под другим! — он пугающе поднимается на ноги и грозной тучей нависает над отчаянно трясущимся Юнги. — Все-таки ты был прав: я безнадежный собственник, ни с кем другим делить не смогу. Мне даже трудно было себя сдерживать, когда ты просто с друзьями или сотрудниками разговаривал. Можешь себе представить, что я к тебе испытываю? И как на мне отразилась твоя сексуальная связь с другим? Я не могу думать ни о чем ином, кроме как о потребности до смерти избить этого ублюдка. Такая реакция ненормальная. Я не должен подобным образом реагировать на поступки человека, младшего от меня на пятнадцать лет. Чонгука однозначно прорвало. Выложил все наболевшее и теперь загнанно дышит, ошалевшими глазами смотря на заплаканного любимого мальчика. Как же трудно признавать последнюю вещь. Любимый… Звучит, как страшнейшее проклятие. Юнги несколько раз неконтролируемо всхлипывает, смотрит на потерявшего душевное равновесие Чонгука, кусает нижнюю губу и бессознательно тянется, изо всех сил прижимаясь телом к внушительному торсу. Мужчина на некоторое время теряется, рассеянно глядит на упавшего в стадию отчаяния младшего, успокаивающе прикрывает потяжелевшие веки и настойчиво старается унять безумно колотящееся сердце. «Господи, Юнги, отодвинься», — истощенно кричит сознание. «Не так близко, пожалуйста». «Мне хочется обнять в ответ, чертовски хочется, но больно до онемения». «Настолько въелся мне в душу, что боли эти, пожалуй, не фантомные — физические». — Отпусти, — сквозь зубы рычит, превращая всю неуместную нежность в отталкивающую агрессию. — Чонгук, — тихим голосом умоляет, зарываясь лицом в излучающую тепло грудь, — ты мне так сильно нравишься, — он непроизвольно запинается, зажмуривая веки до мерцающих белых пятен. — Кажется, я неисправимо влюбился, — впервые неровным голосом признается, слыша тут же ускорившееся биение демонстративно похолодевшего сердца. Чонгук не должен столь эмоционально реагировать на обыкновенные слова. Но реагирует. Потому что тоже, кажется, слишком давно влюб… Это совершенно теперь не имеет значения. — Я попросил отпустить, — повторяет более настойчиво и самолично делает неудачные попытки убрать руки младшего от себя. Юнги, утратив любую надежду, выпаливает первое, что приходит на ум: — Помнишь, здесь, в спортзале, ты проиграл мне желание, — на кончике языка ощущается металлический привкус крови. — Я прошу не отталкивать меня. Чонгук мгновенно растягивает губы в истерической ухмылке. — Тогда мое желание, которые ты мне, к слову, тоже должен, состоит в следующем, — он специально наклоняется к уху, непреклонно отвергает любые сомнения, маниакально запоминая плавные изгибы восхитительного тела. — Не приближайся больше ко мне. И лихорадочно жаждущего ласки Юнги против воли отодвигают в сторону. — Чонгук… — его дрожащий голос отзывается неприятной тупой болью внутри грудной клетки детектива. — Я все сказал. Уходи, — интонация с каждой секундой становится более безнадежной. Мужчина уже не требует — умоляет. — Но, — он снова делает шаг вперед, как Чонгук непредвиденно резко поднимает раскалывающуюся от противоречий голову вверх. — Да оставь ты меня, наконец, в покое! — во всю кричит, выплескивая несдержанной интонацией кишащие в подсознание эмоции. Юнги впервые замечает в угольных глазах скапливающиеся слезы. Становится не на шутку тревожно. Мужчина, не дождавшись реакции, небрежно выталкивает пораженного мальчика за дверь и тут же запирается в кабинете на ключ, изнеможенно опираясь спиной об холодную поверхность. В голове творится каша. Все израненные чувства выходят наружу. Чонгуку неимоверно сложно находиться с этим важным человеком поблизости. Сумасшедше хочется притянуть к себе, обнять, поцеловать до нехватки кислорода, опуститься на колени и до последнего просить оставаться рядом. Мужчина, оказывается, так в мальчике нуждается, что иногда гордость принудительно перемещается на второе место. Ему хочется простить, с отвратительной беспомощностью хочется, но тогда уважение к самому себе наверняка бесследно исчезнет. Чонгук вытерпит. Не существует ведь незаменимых людей, верно? Только почему в последнее убеждение до такой степени трудно поверить?