Моё грядущее в тумане

Перед глазами маячит накаленная золотая пшеница. Сухой густой воздух плывет над землей, словно большое и плотное облако смога. Бесконечно-желтое поле протянулось на тысячи гектаров вокруг. Не видно ни домов, ни людей, ни зверья какого, лишь тихо шуршит колючая иссохшая трава под босыми ногами. Пустынно и одиноко. Тонкая серая лента дороги пролегла посреди поля, уходя куда-то вдаль, но она с годами поросла диким кустарником и бурьяном, растворилась в желтом мутном мареве. И кажется, что нет выхода. Кругом лишь однообразная, пылающая жаром летнего безоблачного неба картина, сухая и потрескавшаяся, намалеванная пахнущими сгнившей тряпкой красками, тысячи раз разводимыми с водой и помутневшими от времени. Обжигающий горячий ветер ранит сухие потрескавшиеся губы, шпарит обнаженные угловатые плечи, высушивает кожу, делая ее похожей на защитный панцирь, словно выстраивая преграду между миром образов и образом миров, между сладко-тягучим сном и жестокой явью. Какой-то расплывчатый чайный привкус счастья и облинялой свободы застыл на шершавых губах, расплывающихся в улыбке. Счастье порой бывает так близко, так достижимо, но обманчиво видится нам, что оно нечто не из мира сего и достичь его нет возможности. Ложь. Ирреальная видимость. Нежелание поверить в собственные силы. А порой и просто нежелание почувствовать что-то иное. Вечное нытье о тленности нашего бытия, неготовность осознать, что могло бы быть хуже, невозможность довольствоваться тем, что уже имеется в твоих худых пальцах. Словно песок, высыпаясь из рук, течет время, и становится лишь хуже, отчего хочется смеяться, истерично и безумно, забившись от посторонних глаз в угол. Поле шумит, склоняется к земле под натиском ветра, будто кланяясь перед новым господином. Иван все понимает и почтительно преклоняет перед ним колени, руками мнет жесткие пучки травы. Колоски щекочут щеки. Глаза закрываются сами собой. Все плывет и плавится, словно хамелеон меняет свою окраску, приобретая оттенок вялой болезненной желтизны. Лишь голубое небо неизменно высокомерно смотрит на золотистую землю с все той же отчужденностью, с необъяснимым безразличием. Таким, какое бывает в глазах только у Ивана, только в беззвездном городском небе, укутанном выхлопными газами бесчисленных автомобилей, как в уютный, но колючий плед. Утопия. Это только его утопия. И это безлюдное поле, бескрайнее и необъятное, это палящее солнце, застывшее высоко над головой, этот ветер, ерошащий его волосы, ласкающий своими незримыми легкими прикосновениями. Все это его — его Родина. Но все не вечно: и любовь, и счастье. Нежный шелест ветра в колосьях пшеницы глушит рокот моторов, доносящийся откуда-то с неба. От него не скрыться; он врезается в кожу, разрывает мертвую утопическую тишину его уединения, как отголосок прошлого, стремящийся напомнить о себе. Затмевая солнце, блеснули серебряные брюхи адских орудий, помеченные черными крестами. Аспидные псы роют святую землю облезлыми железными лапами, орошая ее кровавой пеной, на грани исступления бросаясь в последний бой, исход которого был давно предрешен, предсказан устами слепых пророков прошлого времени. О голову бьется колокол, надрывно стенающий. Поле пылает. Пылают кресты, возникшие в небе. Дым обжигает глотку, скребет словно когтем, аккуратно и медлительно, доводя до сумасшествия от боли и удушья. Под глазами запекшиеся полосы. Обломанные ногти. Кровавый кусок ткани к ногам. Свинцом и табаком отравленные легкие отказываются сопротивляться дыму и чернеют в груди, как и его сердце, потрескавшееся от непрекращающихся войн с самим собой. Безумие войны. Время, когда люди превращаются в собак, бешено лязгающих зубами, вырывающих друг из друга куски плоти. Их белые гноящиеся глаза возникают в голове Ивана, и он смотрит в них. Он видит отражение в узком черном зрачке. Он не видит в них победителя, он не видит в них своего волевого силуэта. Он не видит своей победы. Там лишь человек в оборванной и изношенной шинели с корявым ружьем наперевес, поржавевшим, с облупившейся краской. Мертвая голова собаки, убитой им, с малиновым кончиком языка, высунутым из пасти, висит на его поясе. И он видит ее глаза. Мертвые глаза. И человек идет по трупам, и у них те же глаза — белые и безумные. Это глаза войны. И они смотрят в его душу, преследуют, но лишь по ту сторону, как призрак, проводник в мир мертвых. Они ведут его через это блеклое поле, пока выжженная трава сама не расступается перед ним, открывая его взгляду то, что он скрывал от самого себя. Самообман и алкоголизм временно притупляют твое безумие, но оно вырвется. Рано или поздно просочится через щели и заполонит тебя до краев, пока ты не сдашься. И тогда все закончится. Ведь все не вечно: и любовь, и счастье... и война. Быть может, и война в его душе когда-нибудь прекратится? Глаза исчезают. Рокот истребителей прерывает другой, более резкий звук, похожий на звон, эхом доносящийся, словно удары колокола на окраине Москвы. Горящая церковь... Воспоминания мечутся и тают, отпуская Ивана, разжимая на его шее свои серые дряблые руки. Темнота сгустилась перед ним, а поле, уплывшее из-под ног куда-то вверх, окончательно исчезло из виду. Пропали объятые пламенем колокола, черные точки немецких истребителей в небе, и само небо тоже пропало, растворилось в этой непроглядной ночной мгле, сменившей бесконечный солнечный день и его поле, погруженное в безвременье. Звон, что изгнал ночной кошмар, уже ставший привычным для Брагинского, стал более отчетливым, и в конце концов Иван понял, что это уже не его воображение, не тень шестидесятилетней давности, пробравшаяся в сознание… Зимой в его квартире всегда было холодно, но сегодня отчего-то было холоднее, чем обычно. Сквозняк скользнул по босым ногам. Сонно щурясь, Россия пошел по лучику света, тянущемуся из-под двери, ведущей в кухню. Он никогда не выключал там свет на ночь. Мертвая темнота его пугала ничуть не меньше, чем мертвая тишина, окутавшая поле, приходящее ему в самых жутких кошмарах, напоминающих о многочисленных войнах, что так терзали его душу последние несколько веков. Окно на кухне оказалось открыто, и легкие, почти что воздушные, кружевные занавески метались на ветру, то вздымаясь к потолку, то плавно опускаясь и украдкой выглядывая в тускло освещенный бликами переулок. Снег, влетевший в окно, уже успел растаять, и небольшая лужица на бледно-голубом столике медленно стекала на засаленный линолеум. Оглядевшись, Иван понял, что являлось причиной его пробуждения — цветочный горшок лежал на полу. Видимо, когда окно распахнулось, он упал с подоконника и раскололся на три небольших черепка. Чуть желтоватый кактус лежал среди осколков и земли, и Россия, горестно охнув, аккуратно поднял его и положил на столик. Сейчас глаза Брагинского были исполнены сожаления и горечи, будто он теряет единственного друга, и все оставшееся время до его, Ивана, смерти придется коротать, медленно сходя с ума от одиночества и разговаривая с серыми стенами. Но тут что-то заставило его насторожиться, и липкое волнение скользнуло по его спине — он помнил, отчетливо помнил, как закрыл окно. Крепко закрыл, закрыл так, как это умеет только русский, как говорится, на века закрыл. Мысль, что само по себе оно точно не могло открыться, и какой бы там ни был ветер, оно все равно оставалось бы в исходном положении, неприятно кольнула в области желудка. Благо он зачем-то хранил молоток в нижнем ящике кухонной тумбы, и мгновенно вооружившись, наконец-то закрыл окно, решив сейчас же отправиться на расправу с неизвестным, кой на свое несчастье залез именно к нему. Темнота резала глаза, что неприятно ударяло в затылок: он почему-то ожидал удара именно в эту часть головы и то и дело оглядывался. Брагинский никогда бы не признался, что чувствует страх; да и сейчас он чувствовал не столько его, сколько приятное возбуждение и воодушевление, что выдалась возможность без последствий настучать кому-то по морде. Он, по-кошачьи крадучись, прошелся по комнатам, резко включая свет в них и лихорадочно оглядываясь. И, когда горькое разочарование настигло его в прихожей, он в смятении забросил молоток в одну из коробок, коих, к слову, здесь было необыкновенное множество (то ли Иван решил не раскладывать все вещи и хотел рассовать их все по антресолям, не желая ворошить прошлое и копаться в старинных побрякушках, то ли места для всего этого хлама не хватало, а каждая вещичка была для Ивана дорога, как память, и выбросить их означало выбросить кусочек себя). Но его медлительные и уже начинающие засыпать внутренние копания и размышления о волшебном открытии окна, чуть было не оборвавшиеся на предположении, что слова «сим-сим, откройся» все-таки обладают какой-то магической силой, всполошились в панике и перемешались со всеми остальными предположениями и мыслями — его взволнованный взгляд был устремлен на дверь. Она была открыта, и узкое полотно света слабо теплилось в ее щели.

***

День был пасмурен. За окном шумели машины и жужжали провода, давя на голову сонного Брагинского, оттеняя мысли о ночных похождениях острыми приступами мигрени. Нетронутая чашка давно остывшего чая стояла на столе, а смятая газета с полузаполненным кроссвордом покоилась на подоконнике, где в стакане, наполненном свежекупленным черноземом, теперь располагался второстепенный виновник вчерашнего происшествия — кактус. Следы взлома на двери Иван обнаружил еще ночью, из чего вытекал тот факт, что окно открыли изнутри, но, зная лень русских правоохранительных органов, полицию так и не вызвал — не мужик, что ли? Сам справится. Более того, после тщательного осмотра квартиры выяснилось, что ничего не пропало, и это повергло Россию, не сказать, что в шок, скорее, в некое радостное состояние непонимания вперемежку с полнейшей растерянностью.

***

В это же время американец, укутанный в одеяло, словно в кокон, сидел на кровати в небольшом мотеле на окраине города и дрожащей рукой то и дело тыкал в клавиатуру. Несмотря на подхваченную им простуду, он старался держаться молодцом и, проклиная российские холода, то и дело с постной миной глотал еле теплый безвкусный глинтвейн. Его лицо отражало, будто зеркало, все эмоции, что ощущал он в данный момент: ненависть, естественно злобу, нетерпение, любопытство, и даже злорадство теплилось в глубине его души. Он скрепя сердце высунул из-под теплого одеяла обе руки и принялся что-то спешно вбивать в окошко терминала. Когда же процесс выполнения заданного Альфредом действия завершился, на экране возникло несколько изображений, на одном из которых отчетливо была видна русая шевелюра Брагинского. Ликование вспыхнуло на лице Америки, и, вскинув руки вверх, он прошипел «yes», сияя восторженно-счастливой улыбкой. Прошло меньше десяти минут, а в стенах небольшого однокомнатного номера больше не было слышно ни победных вскриков, ни смешков. Ал с недоумением смотрел в экран ноутбука, на автомате отхлебывая из кружки. Его брови взлетели вверх, благо его истинно обезьянья мимика это позволяла. Пару капель остывшего напитка упали на его оголенное колено. Альфред уже несколько минут наблюдал за тем, как Брагинский занимался совершенно обыденными делами, такими, как отскребание подгоревшей яичницы от сковородки и поиски затерявшегося в стиральной машине носка, судя по всему, попавшего в Нарнию, в противовес тому, что ожидал от этой страшной личности Америка. Он вообще был твердо уверен, что место жительства Ивана — это какой-то супер-охраняемый штаб зла, огромный карцер, кишащий криминалом, суровой русской мафией и наполненный орудиями пыток. Каково же было его удивление, когда он, с легкостью взломав замок, оказался в тесной прихожей, заставленной коробками и всяким хламом. Не этого он ожидал от Брагинского. Он желал увидеть секретные коды, что он вводит в командную строку своего супер-компьютера, секретное оружие, секретную броню, секретные чертежи, ну хоть что-то секретное, а яичница, кактус и старенький облупившийся чайник явно не относились к русскому секретному оружию. И... он был разочарован. Разочарован так сильно, что, захлопнув ноутбук и отставив чашку в сторону, завалился на бок и, укрывшись с головой одеялом, погрузился в свои мысли, что призывали действовать быстро, резко и особо не задумываясь. Надо было срочно связаться с начальством и доложить о ситуации, доложить о том, что Брагинский действительно очень умело притворяется и, видимо, уже раскусил их, раз не показывает своих секретных штучек-дрючек, которые, вне всякого сомнения, у него имелись. Ведь это Россия — мировое зло, которое опасно для общества. По-другому и быть не может. Требовалось действовать немедленно, требовалось защитить мир от русской машины для убийств, в данный момент преспокойно попивающей чаек и отгадывающей слово из пяти букв с последней «п». Миру срочно требовался герой, и Америка был готов незамедлительно исполнить свой долг перед начальством и всем миром.