Моё грядущее в тумане

— А все же, Артюр, ты как всегда живешь прошлым — Америка уже не твой маленький enfant, помни это, — со своим неповторимым акцентом протянул Франциск, отчего лицо Артура мгновенно исказилось праведным гневом и стало медленно, но неотвратимо зеленеть, претендуя на звание почетного арбуза, чему вполне соответствовали его брови-полоски. — Хватит меня поучать, лягушатник! — он всеми силами старался держать себя в руках, и посему испарина выступила на его лбу, все сталкивая и сталкивая разум в бездну его необузданной галлофобии и личной неприязни к этой несносной персоне. Они уже около часа сидели в просторной беседке, обросшей диким виноградом, посреди небольшого заросшего садика, и Франция неимоверно надоедал Англии своей трепотней. Впрочем, почему же Керкленд не решался встать и уйти, как это и случалось обычно, было непонятно. Ведь злость его была отнюдь не безосновательна, а вопросы Франциска всегда имели скрытый гомоэротический подтекст, что задевало и смущало Игирису даже больше, чем участившиеся шуточки о странной «болезни» Альфреда. Почему он не ушел еще в самом начале их бессмысленной, обреченной на ссору беседы? Почему не отказался от предложения Бонфуа провести этот чудный вечер вместе, а если быть точным, уединиться и выпить чего-нибудь, было непонятно. Пожалуй, положение француза спасало лишь то, что англичанин, склонный понимать все буквально и принимать все близко к сердцу, сейчас пил не шотландский виски и даже не бурбон, а свой излюбленный черный чай. Франциск же, отказавшийся давиться милосердно предложенным ему чаем, расслабленно и с какой-то присущей только ему вальяжностью покручивал в руке бокал вина, искоса, как бы невзначай поглядывая на Англию, и блеск лукавства все разгорался в его глазах. Сквозь густые, нависшие над беседкой ветви деревьев пробивалось солнце и янтарными пятнами оседало на траве, скользило отблесками по волосам Бонфуа. Серый пиджак Игирису со временем тоже украсила золотистая солнечная клякса. Но он сторонился света и отползал от ненавистного пятнышка в угол, где перехлестывались тени крон деревьев с витыми изящными колоннами. Последние несколько месяцев Артур старался держаться к Америке как можно ближе и, видимо, только поэтому согласился на предложение Франции. Тем более, если учитывать то, что местечко, куда приглашал француз, называлось Сен-Мартен и находилось в непосредственной близости от Северной Америки, можно было предположить, что для англичанина это было вполне кстати. Он много раз предпринимал попытки шпионить за своим детищем или, если вам угодно, младшим братиком. Правда, пожать плоды своих трудов ему до сегодняшнего дня не удавалось. Опасливость и какая-то неуклюжая угловатость чувствовалась сегодня во всех движениях Артура, в его жестах. Они резко контрастировали с мягкими и плавными повадками Франциска, который с грацией кошки то лениво потягивался, то клал руки на стол, выстукивая пальцами по столешнице Марсельезу, довольно щурился. Их разговор нельзя было назвать ни дружеским, ни деловым. Это было нечто среднее между взаимонеприязнью и взаимопониманием. Душой не кривя, можно было честно сказать, что эти их отношения отчасти напоминали такой научный термин как «комменсализм», но не будем вдаваться в биологические отношения между организмами, вернемся к их диалогу. К слову об упоминаемой Францией «болезни» Альфреда: по его же, Франциска, словам, сказанным за последние полчаса, складывалась определенная картина, а уж приукрашенная впечатлительным французом она и вовсе приобретала четкий порнографический характер. За что она и была обозвана краснеющим до ушей Англией простым и бесцеремонным словом «пошлятина», и лишь чуть позже последовали такие слова как «ложь» и «клевета» — отголоски первого его впечатления. — Ничего не поделать — сердцу не прикажешь, mon ami, — Бонфуа пожал плечами, и Артур досадливо поморщился. История, ранее напоминающая ему небылицу, становилась все более реалистичной. Неловкое молчание прерывалось лишь шумным сопением разъяренного англичанина, отказывающегося верить в то, что тот рассказ, тот небывалый конфуз, то, как говорят теперь, адское палево были ничем иным, как истина, как самая настоящая реальность, горькая и жестокая. Рассказ Франции был связан непосредственно с Россией и Америкой, которых он, по его же словам, застукал на днях воркующих и жамкающихся в коридоре после собрания, за что теперь называл новоиспеченную сладкую парочку только елейно-сладким — «голубки». Само собой такое незамысловатое, то и дело прерываемое восклицаниями и пикантными шуточками француза повествование повергло Артура в самый настоящий шок. Оно заставило его с еще большей неприязнью отзываться о холодном россиянине и рьяно настаивать на том, что это ложь, и быть вообще такого не может. Альфред, конечно, глуп, против этого никто и не говорит, но чтоб до такой степени... Нет, уж увольте, есть же предел всякой глупости, а между тем, как выразился Бонфуа, «жамкаться» с Россией — это не столько глупо, сколько абсурдно. Стало быть, Англия уверенно настаивал на своем, не желая больше слушать подробности и предположения Франциска, чем же закончились объятия в темном пустынном коридоре; а Франция же наоборот: ничуть не упорствовал, говорил убедительно и неторопливо, исподтишка посмеивался над Керклендом. — Ты разве не рад, что он нашел свою любовь, mon cher? Любовь — она... — Но договорить, слава богу, ему не дали. — Не рад. Будь это какая-нибудь более-менее приличная особа женского пола, я бы понял. Но чтобы до такой степени деградировать! — Артур насупился, но больше не кричал, что это ложь. Видимо, согласился, однако гневные огоньки все сильнее разгорались в его глазах, как угольки костра, грозящиеся перерасти в самый настоящий пожар. Он большими шагами приближался к тропе войны, готовый в любой момент обрушить на белобрысую голову всю мощь своей сравнимой только с русской тирании. Развязка была близка, но неожиданное предложение Франции поспорить заставило англичанина нервно встрепенуться и приподняться со скамьи. «Между Россией и Америкой все-таки что-то есть или же нет?» — вот каким вопросом задавался Франция, и Англия едва сдерживал себя, чтобы не проклясть непутевого романтика до седьмого колена. И все бы ничего, но то, на что хотел поспорить француз — вот что взбесило Англию сильнее, чем сама тема этого спора: он предлагал тому, кто проиграет, прийти на следующее собрание в одних лишь, как он выразился, панталонах. Нет, это Артур стерпеть на смог: сквозь зубы рыкнув, что согласен, он выбежал в сад и скрылся в зарослях диких яблонь даже раньше, чем Бонфуа успел тихо усмехнуться тому, каким смешным тот становился, когда злился. «Словно маленькая оборзевшая собачонка, вообразившая себя Ричардом Львиное Сердце», — пронеслось в голове Франциска, и он, бросив искрометный взгляд вслед сбегающему с «поля боя» англичанину, тепло улыбнувшись и мечтательно с придыханием вздохнув, потупил глаза, размышляя о чем-то своем, далеком от русско-американских любовей.