Моё грядущее в тумане

Серебристый свет выглянул из-за трепещущихся занавесок и осветил лицо Альфреда. В этом неживом холодном мареве оно было бледнее обычного. Оный оттенок нездоровой синюшной бледности резко контрастировал с черными сгустками крови, запекшимися на его губах. Америка по-ребячьи заныл, возводя глаза к потолку, как в безмолвной мольбе, и снова заерзал на стуле. Веревки больно натирали запястья. Кое-где на руках уже виднелись лилово-красные гематомы. Как чернила, разъедали они молочно-белую в свинцовом ламповом мерцании кожу. Жесткий и грубый кляп из гобеленовой ткани царапал и драл небо. Сизо-голубые непокорные глаза смотрели прямо — прямо на сапоги Брагинского. Будучи не в силах взглянуть на Ивана даже исподлобья, Альфред смотрел вниз, украдкой безуспешно ломая ногти о крепкую джутовую веревку. — А вот нечего к честным людям залезать, нечего, — с ехидством приговаривал Иван, затягивая потуже узел на заведенных назад руках. Америка лишь мотнул головой и с неприязнью воззрился на свое плечо, тщетно пытаясь заглянуть за спину. — Ну! Не вертись, а то полицию вызову! — О российских правоохранительных органах Джонс был наслышан и, протестующе замычав, замотал головой. — То-то, — ухмыльнулся Брагинский, похлопав американца по плечу. Затаенный в помещении сумрак, что прячется обычно днем под шкафами и лишь под утро вылезает, чтобы пробежаться силуэтами по полу, выскользнул из-под паркетных досок и растянулся тенью под ногами Брагинского. Стены угрюмо нависли над американцем, как дешевые некачественные декорации, отдаленно напоминающие унылые заросли тесно переплетающихся деревьев. Форточка была как всегда настежь распахнута, и ветер сочился вниз по занавескам, утекая морозным сквозняком за дверь. Серое пальто, скомканное и изрядно помятое, покоилось под столом, и угловатые мускулистые плечи Джонса под тонкой тканью футболки вздрагивали от холода и подергивались гусиной кожей, когда стайка мурашек невольно пробегала по его рукам вниз — к кончикам слегка посиневших пальцев. За окном еще было ни зги не видать, а бесконечные раскаленные докрасна провода автомобильных пробок уже тянулись от окраин Москвы до самого ее сердца. Гудение и брань сыпались ото всюду червонными искрами, как сыплются искры между рельсами и колесами электропоезда. Вот и тронулась московская электричка по утренним рельсам в самую пучину городской дневной суеты. Монотонный уличный гул, возвещающий о приближающемся к городу утре, притих и отхлынул, едва по комнате разнеслась незамысловатая трель звонка. Стандартная — странно. Альфред заканил и зашебутился на стуле, с остервенением вырываясь и взбрыкиваясь. Иван раздраженно отвесил ему подзатыльник и заверил: — Угомонись, — он выудил из кармана Америки мобильник, — я отвечу. В этой комнате, нет, во всей квартире Брагинского, — так теперь казалось Альфреду, — витал затхлый запах погреба и плесени. Страх придавливал к полу и сводил судорогой челюсть в ожидании чего-то жуткого, того, что может обрушиться на его голову с потолка. Грозными тучами сгустилась над ним боязнь праведного прещения. Чувство самосохранения било в виски, и пульс заглушал здравый смысл. Сидеть и не рыпаться — нет, не таким был Америка. Бездействие — значит смерть. Дисплей озарил комнату холодным неоновым свечением, и Альфред вздрогнул, когда спокойный и несколько лукавый голос прервал затянувшуюся тишину: — Алло? Да, здравствуй, Артур. — На губах Ивана расцвела недобрая улыбка.

***

Дом Англии казался Америке пустым и мрачным, таким, каким дом быть не должен. Слишком официально, слишком пусто, старомодно и слишком… одиноко. Все пространство гостиной было заставлено: тумбочки, журнальные столики, кресла, миниатюрные пуфики, шкафы из черного дерева и буфеты для посуды. Казалось, хозяин дома сам пытался скрыть ту пустоту, как в стеснении, стыдясь своего одиночества, загромождая свой дом абсолютно ненужными и излишними вещами, словно компенсируя этим невыносимую пустошь в своей душе. Книжные шкафы с давно запылившимися полками стояли вдоль стен, как черные рыцари, охраняющие тайные ходы, ведущие вглубь этого загадочного старого здания. Настенные лампы горели тускло, и желтое их пламя напоминало обугленные факелы, никогда не видавшие солнечного света. Воздушная паутинка висела в гостиной на шторе и легко покачивалась на ветру. Солнце лилось в комнату, и мелкие пылинки, парящие в воздухе, были похожи на пушистые семена одуванчика и порхали, невесомые, порхали. Пыль, паутина. Но все ж это не говорило о том, что Артур не делал уборку или не вытирал пыль. Просто хлопот ему хватало и без этого. А допустить кого-то к своим вещам, тем более к личным?.. Нет уж, увольте. Керкленд был выше этого. Впрочем, был в его жизни и человек, которого к личным вещам допустить было можно (нежелательно, но можно). Это был человек галантный и обходительный во всех смыслах, бывало, чересчур вульгарный и даже навязчивый, но между тем Англия делал ему много поблажек и считался с его мнением. Считался через не хочу и порой во вред себе. Проблемы в этом англичанин не видел, и каким-то непонятным мистическим образом околдовавший и расположивший его к себе француз, производивший впечатление не самое лучшее, однако все ж весьма порядочное, неожиданно как для себя, так и для Артура, стал одним из его… приближенных, скажем-с так. Такие, как он, приближенные обладали поистине царскими привилегиями, такими, как, например, милостивое позволение безнаказанно находиться от Артура на небольшом расстоянии или же разрешение снять первую пробу с приготовленного им пирога. Однако француз, он же Бонфуа, удостоился больших почестей, и, когда ночь только-только зарождалась в темных разветвлениях коридоров, смазывая со стен лунные дорожки, в спальне, к слову, не единственной в этом доме, находились наедине двое — они. Англия не любил темноту, и едва, изнемогая от усталости, он проваливался в сон, как мгла сгущалась перед ним в пурпурные равнодушные глаза, возникающие в его голове из раза в раз, как две горящие адским огнем бездонные пропасти. Керкленда мучили кошмары, уже давно, и Франциск не смел уйти. Он дожидался утренних сумерек, сидя у изголовья кровати, оберегая сон своего друга. На что только ни способна любовь, на что только ни способна ненависть. Небо румянилось на востоке, и лишь тогда Франция уходил, но не по своей воле — по воле Франсуа Олланда. Он бы остался с Артуром, но, увы, это было невозможно, и семя беспокойства, посаженное Креклендом и проросшее в его душе, будет тревожить его весь день, и не поможет никакая записка, оставленная на прикроватной тумбочке, не помогут слова и разговоры один на один, сплетни обо всех вокруг, совершенно неинтересные англичанину… ничто не могло им помочь. Разве что одно их объединяло — беспокойство; и птичка, напевшая Англии о Брагинском и Джонсе, добилась своего: англичанин, привыкший пускать все на самотек, начал действовать. — Ты, говорят, с Россией отношения наладил? — Артур отхлебнул из чашки и искрометно глянул на Альфреда. С надеждой. — Почему ты спрашиваешь? — насторожился Джонс, нервно постукивая пальцами по кожаной обивке кресла. Америке совершенно не хотелось сидеть здесь и выслушивать докучливого англичанина, тем более отвечать на его вопросы, но отказаться от приглашения в гости было невозможно: Англия настаивал. — Вопросом на вопрос? — вздохнул Керкленд. — Не замечал раньше за тобой такого. Что ж, мне неожиданно стали интересны подробности твоей жизни. — А ты в мою жизнь не лезь. Знаешь же, что кошку сгубило? Америка, внешне вполне спокойный, держался уверенно. Давно привыкший к нападкам и придиркам Керкленда, он понимал, что истинная победа — это сохранить самообладание, но внутренний трепет скрывать удавалось плохо. Джонс испытывал страх и, зная, что лучшая защита — нападение, сначала украдкой, а потом и вовсе без церемоний стал огрызаться. В его душу закралось сомнение о мнимом неведении Артура по поводу его, Альфреда, деятельности. Его план по разоблачению и слежке за Россией был под угрозой: Англия мог все с легкостью испортить. Единственным выходом было заткнуть ему рот любой ценой, и Джонс при первой же возможности был готов сцепиться с Керклендом как в переносном смысле, так и в прямом. — Опять ты за свое… Ну сколько можно, Альфред?! Мне обо всем известно! Какого черта, ты и Россия… как? Как же так?! — всплеснув руками, в сердцах воскликнул Артур, с сокрушением глядя сверху вниз на белобрысую голову американца, умудрившись в порыве чувств вскочить с кресла. — Хватит. — Америка беспардонно, но уверено берет Англию за руки, сжимает узкие ладони. Тонкие венки сеточкой легли на пальцы. — Ты ведь никому не скажешь, брат, верно? Никому? Брат. Сколько времени прошло с того мгновения, как это слово слетело с его губ в последний раз, ни один не знал уже точно. Робкая тишина взвилась неожиданно и улеглась у ног их, как тьма ложится под ногами Брагинского при его появлении в конференц-залах. — О, черт… Альфред, только пообещай мне одно: не приближайся к России. Он слишком опасен. Побереги себя… пожалуйста. — Слова просьбы, почти мольбы, давались Артуру с трудом, от охвативших его чувств перехватило дыхание. — И я не скажу. Ничего и никому! Слово джентльмена. Англию язык не поворачивался назвать наивным, но семье, в сущности, единственному, что у него на данный момент было, не поверить было выше его сил. Молодой человек, истосковавшийся по добрым словам, что так редко были обращены ему, сам себе не признающийся в этой маленькой, но серьезной слабости, робел перед этим юнцом, смелым и решительным. Это его брат, и, о боги, он был счастлив и горд называть его своим братом. На одно мгновение в его памяти растаяли былые обиды, растаяли ненадолго, но и этого хватило. Керкленд никогда и никому не говорил чего-либо подобного. Эти слова были искренни, но встречены они были наигранной детской несерьезностью и сухой улыбкой. — Вот и договорились! Больше ни ногой! — затараторив, американец потряс руку Керкленда в знак взаимной договоренности, и через мгновение его и след простыл. Кабы знали они, растерянно оставшийся стоять с вытянутыми вперед руками Артур и взволнованный разговором, но благополучно дезертировавший Альфред, что говорили о разных вещах, и радость, затаившаяся в груди Англии, и сладкое блаженное волнение да надменное торжество Америки — все то было вотще. Но никто о том и не догадывался, и каждый остался при своем. Разве что Керкленд в который раз убедится в нечестии Джонса, но это будет потом, чуть позже…

***

— Где Америка? Артур, он не может ответить — у него, слава Богу, наконец-то заткнут рот, прости. Сейчас мы закончим, и он перезвонит. Джонс ошалело загырчал на Россию, как пес, одетый в намордник, на кошку, но сопротивление было мгновенно подавлено: — Перестань брехать! — шикнул на него Брагинский и с упоением продолжил болтать по телефону: — Что это было? Дак это собака. Видать, бойцовской породы, раз так смело борзеет в моем присутствии. Как думаешь, может, это американский терьер? Уж больно похож!.. Странно. Он сбросил. Иван удивленно повел плечами, но, скорее всего, его совершенно не интересовало, почему Артур сбросил трубку, или почему его так изумило, что ответил именно Россия, а не кто-либо другой из стран. Пожалуй, Англия разочаровался бы меньше, даже если бы с другого конца провода ему вещал Шотландия, но это к нашей истории отношения никакого не имеет. — Ну что, товарищ хулиган, хочешь немного поработать? — Альфред вжал голову в плечи и затравленно уставился на Ивана. Это было слишком даже для России. Такого он не ожидал. Брагинский был изобретателен. Изобретателен и жесток, и эти две черты совмещать он умел прекрасно. Правда, Джонс никогда бы не подумал, что в Российской федерации все еще влачат свое жалкое существование крепостничество и рабовладение, и что этот факт укрылся от вездесущих ушей ЦРУ и установок НАТО. Чего только один Североатлантический Альянс стоит. Вот ведь проглядели! — Ты поступил чисто по-свински, заявившись ко мне без приглашения и наследив в коридоре. Весь ковер попачкал, гад! Так что слушай: сейчас я тебя развяжу, а ты тряпку в зубы и вперед на карачках полы драить. Все ясно? — Россия дождался смиренного кивка и рывком вытащил кляп изо рта пленника. — Это было просто… отвратительно! — содрогнулся от негодования Америка, отплевываясь от ниток и корчась из-за неприятного послевкусия во рту. — Какая подлость! — Помилуй, Альфред, ты-то хоть знаешь, что такое настоящая подлость? Понятия не имеешь, уверяю. — Брагинский твердым и уверенным движением подрезал веревку перочинным ножиком. — Хватит возмущаться! Считай, то перемывание костей, что устроит тебе Артур по прибытии твоем к себе на Родину, и есть твое наказание за взлом и вторжение в личную жизнь, что, между прочим, преследуется по закону. — Я вторгся в твою личную жизнь? — ощерился Джонс, но Иван, мгновенно притянувший успевшего исключительно только подняться Америку к себе за шкибот и приставивший к его горлу лезвие, заставил его пересмотреть приоритеты. — Ну, а ты как думаешь? Впрочем, меньше слов — больше дела! — Брагинский хмыкнул и оттолкнул от себя Альфреда так, что тот едва остался стоять на ногах. — Надеюсь, ты имеешь хоть какое-то представление о том, как надо мыть полы и замывать следы грязевые, или же у вас на Родине совсем не убираются? Но даже если так, то, в принципе, ничего удивительного, это же Америка! Сам Америка остался недоволен чересчур пафосным восклицанием, но, натурально, перечить Ивану не стал — то было откровенно боязно. Паркетный пол встретил русского и американца писклявым скрипом. Коридор снова возник перед Джонсом беспросветной бездной и закрутился спиралью, изворачиваясь в воронку и улетая куда-то назад, должно быть, в окно. Альфред, еле переступая на негнущихся ногах, был выпровожден Брагинским из комнаты. Вечно оборачиваясь и бросая тоскливые взгляды на дверь, он, подгоняемый пинками, очутился в ванной комнате. Иван тут же спохватился, что менее всего ему бы хотелось, чтобы Америка рылся по полкам в поисках необходимых для уборки вещей, и потому сам опустился на корточки перед одним из стеллажей, пытаясь подыскать необходимое моющее средство. Альфред же, оказавшись без присмотра, размышлял над планом побега недолго, и первым пунктом, несомненно, надо было вывести из строя эту машину для убийств, сосредоточенно выбирающую, что лучше: Мистер Пропер или Глорикс? Всего-то нокаутировать отвлекшегося Ивана — ничего сложного, и Джонс, долгое время сомневавшийся: ударить по шее или по затылку, перешел к действиям. Россия был человеком, который не способен злиться на людей долго, и потому мужчина, ворвавшийся ночью в его дом, разбивший на кухне горшок и чуть было не угробивший его нервную систему, уже не являлся потенциальной угрозой, разве что подозрительным субъектом, за которым нужен был глаз да глаз. Однако Брагинский не забыл то, что Джонс ему сделал, не забыл ничего — что-что, а память у него хорошая. Но жизнь слишком коротка для того, чтобы злиться, и, к сожалению или к счастью, достаточно длинна для того, чтобы уничтожить всех своих эвентуальных врагов. Он не простил Альфреда и вряд ли когда-либо простит, но ненависть его сердце больше не тревожила. Последние несколько десятилетий оно чувствовало исключительно равнодушный холод. И сейчас, когда внимание России не концентрировалось на Америке из-за банальной индифферентности к нему, над его головой заносился Дамоклов меч. Надо полагать, Ивану были свойственны приливы задумчивости. Они набегали на него рассеянной пенной волной все чаще в последнее время, и это едва не погубило его. Спасительной оказалась случайность: как раз в том момент, когда Джонс, изловчившись, хотел было уже пойти на ничего не подозревающего Брагинского войной, русский, продолжая увлеченно копаться в груде всякого хлама, достаточно резко сунул под нос американцу выбранную им «химию». Встреча твердого пластика с лицом сопроводилась легким хрустом и сдавленным вздохом удивления. С перепугу попятившись, американец натолкнулся на бортик ванны и, благополучно через него перевалившись, оробело уставился на Ивана в ожидании возмездия за свой помысел. Нос Альфред зажал пальцами и шумно дышал ртом, боясь пошевелиться. Его пугало бездействие России, пугало, что он молчит и смотрит в оцепенении. Неопределенный пустой взгляд леденил душу. Пожалуй, он был бы даже рад увидеть ненависть в его пурпурных апатичных глазах, услышать ругань. Но всего этого не было, и ему на секунду почудилось, что Иван, как самый настоящий маньяк, просто растягивает момент удовольствия, наслаждаясь безоружностью своей жертвы, чтобы потом накинуться и придушить. По спине его пробежал холодок, и зашлось сердце, когда Россия отстраненно поинтересовался: — Зачем ты сидишь? — Вопрос резанул по ушам, обрывая привычную тишину, и привел американца в замешательство. — Я упал, — стушевавшись, но не решаясь подняться, пояснил мужчина. — Зачем ты упал, Альфред? Джонс, точно смутившись и спеша загладить свою вину, отчаянно забарахтался в ванне, пытаясь выбраться, но неожиданно одернув себя, глянул на Брагинского упрямо и сердито. Мысль о том, что стелиться перед главным злодеем ковриком — дело отнюдь не геройское, придала ему сил. — Только не говори, что тебе это не нравится! Тебе же это нравится, да?! — вдруг заголосил Джонс, и Ваня вздрогнул от неожиданности. Ему показалось, что Альфред в одну минуту сошел с ума. — Нравится что, Альфред? — сконфуженно прошептал он. — Вид крови, ты, обозленное на весь мир кровожадное чудовище! — все не унимаясь, вопил американец, не давая себе отчета о том, что ему за этот концерт будет. Брагинский болезненно поморщился и, словно не зная, как ему возразить, отвернулся, стараясь не смотреть в сторону комично рассевшегося в ванне Джонса. Однако спустя мгновение мужчина рванулся и, ухватив Америку одной рукой за грудки, рывком поставил его на ноги. Грозно занеся кулак для удара, Россия приблизил к себе американца настолько, насколько это было вообще возможно, и тихо произнес: — Ответь мне, Альфред, зачем ты пришел ко мне? — Голос его был холоден и тверд. В нем не было сомнения, только расчетливая железная решительность. — Я… я не понимаю… — в паническом трепете бормотал себе под нос мгновенно засомневавшийся в правильности своих действий Америка. — Прекрасно ты все понимаешь, бессовестная гадюка, — вполголоса шипел Россия. — Просвети меня, давай же!.. Кровь с кончика носа Альфреда падала на его лихорадочно вздымающуюся грудь. Он чувствовал, что жизнь его висит на волоске, и тот, кто способен подрезать его, стоит сейчас перед ним. Америка ежился под острым взглядом. Ноги его подгибались. Сложно стоять рядом с Россией, особенно когда он смотрит на тебя, смотрит с таким едким презрением. — Да ты и сам не знаешь, — со вздохом заключил Брагинский и, убрав от Америки руки, будто разочаровавшись в чем-то очень важном, отвернулся. — Иван?.. — чуть помедлив, неуверенно подал голос мужчина. Ответом было молчание. Альфред в нерешительности топтался на месте, не зная, получит ли он или нет, если предпримет попытку к бегству. Тишина угнетала, и от напряжения, словно электричеством зарядившего все вокруг, американец волновался еще больше. — Иван? — Джонс снова попытался привлечь к себе внимание мужчины, рассеянно блуждающего взглядом по стенам. Опять беззвучие, но все же недолгое. Брагинский молча поднял с пола тряпку, выпавшую у него из рук пяти минутами ранее, все так же молча взмахнул ею над своей головой, как штандартом, и вручил Альфреду со словами: «За работу». — Но, Иван, я… — Джонс нервно сглотнул. — Ты меня плохо понял? Или это я плохо объясняю? — с улыбкой осведомился Россия, но мгновенно потемнев лицом, выпалил: — Живо пошел! Америка испуганно попятился и пятился до тех пор, пока темные стены коридора не нависли ночным небесным сводом над его головой. Совершенно естественно, напрочь позабыв о том, что тряпку было бы неплохо смочить водой, мужчина, искоса посматривая на застывшую в дверном проеме фигуру, упал на колени и старательно принялся натирать пол. Застывшая у двери фигура радостно ухмылялась.

***

Коридор сверкал чистотой, будто и не было никакого Америки, и никто не взламывал дверь и не пачкал грязевыми разводами ни ковра, ни паркета. Из-под кухонной двери сочилась ламповая желтая лента и утекала рекой в темноту. После хорошо проделанной работы грех не угостить гостя чаем, правильно? Альфред сидел за столом и, с постной миной глотая безвкусный чай, наблюдал за тем, как Иван задумчиво копается вилкой в банке с огурцами, пытаясь выловить из мутноватого рассола хоть один. Пальто, что висело на спинке стула, очень беспокоило американца, и он то и дело проверял, на месте ли оно. Письмо, найденное в одном из ящиков стола, не выходило у него их головы. — Ты больше ничего здесь не трогал, я надеюсь? — с подозрением задал вопрос Брагинский, и Джонс предательски вздрогнул. — Нет, честное слово, — заверил его мужчина и умолк, с шумным вздохом поставив полупустой стакан с чаем на стол. — Иван, я никогда не думал, что скажу это, но я признаю, что был неправ, извини. Приняв скорбный вид, Альфред уперся глазами в голубую поверхность советского стола, исподтишка бросая взгляды на Россию, пытаясь прочитать по лицу: поверил или нет? — Да ничего, все нормально, — просопел в ответ Брагинский, продолжая ковырять укроп и рубленый чеснок в банке, в которой, по-видимому, огурцов уже давно не наблюдалось, — и не такое бывало. Мужчина не поднимал глаз и буквально въелся взглядом в свою проклятую банку, что конкретно выбешивало американца. Джонс еще сильнее надул губы, своим кислым, нежели унылым выражением лица показывая, как сожалеет о содеянном, но Россия не смотрел в его сторону. Тогда Америка, зло усмехнувшись, положил локти на стол и с ехидством заметил: — А знаешь что, Иван, я вот не пойму: что за беспредел такой у тебя творится? Как ты все это терпишь-то? — Джонс хитро сощурился. Подействовало мгновенно: мужчина встрепенулся и впился недобрым взглядом в смеющиеся голубые глаза. — Какой-такой беспредел? — проворчал русский, наконец отложив вилку в сторону. — Обычный, какой же еще? — хохотнул Альфред. — Кризисы всякие, хм, полиция-милиция, законы абсурдные… — Абсурдные? – перебил Фицджеральда Иван, и в его голосе прорезалась угроза. — Ну, закон о самообороне, например, — менее решительно промямлил Америка. — Жертва получает срок за убийство или ранение нападавшего. По-моему, это глупость. — Тебя только не спрашивали о том, какие законы учреждать, — огрызнулся мужчина, но был вынужден согласиться: — Впрочем, в этом ты прав — ужасно глупо. Правда, этот закон смягчили недавно, можешь больше не волноваться по этому поводу — как бы удивительно это ни звучало, но мы управились без вашей помощи. Что же еще тебе в моем законодательстве не пришлось по вкусу? — Закон о пропаганде гомосексуализма, — с энтузиазмом продолжил Ал, приняв саркастический тон за подлинный интерес к своей точке зрения. — О Господи, — брезгливо скривил губы Иван, но будучи человеком пытливым, все же вопросил: — И что же тебя в нем не устраивает? — Так геи — тоже люди! — горячо воскликнул американец. — Они имеют право жить так, как им хочется! Это и есть свобода! — А если кому-то захочется убивать, то он тоже сможет жить так, как ему хочется? — фыркнул Брагинский и, с осуждением покачав головой, добавил: — Тем более ты говоришь так, как будто сам из этих. — Что значит «из этих»? — невинно поинтересовался Джонс, проигнорировав вопрос Вани, и подпер подбородок рукой, наблюдая за изменениями в лице русского, неожиданно смутившегося. — А то и значит… Ну, из геев, то есть, — с запинкой выдал Иван, и мужчина, сидящий напротив него, тайком улыбнулся в рукав: кончики ушей Ивана пылали. Альфред лукаво смотрел в сторону, изредка переводя взгляд на Россию. Его забавляла такая скорая смена ролей, нет спору, но вид стесненного Брагинского доставлял ему небывалое удовольствие — такое увидишь не каждый день. Была бы возможность, Ал сфотографировал бы Ивана и выложил фотографию в Инстраграм, но привлекать внимание к своему телефону, на котором хранилось достаточное количество нежелательной для русских информации, было так же глупо, как и привлекать внимание к самому себе и к тому, что ему нравится смущение России, а этот факт был налицо. — Может, из этих, а может, и не из этих. Что с того? Это же, в сущности, ничего не меняет, — пожал плечами Америка. — Ничего не меняет, — покорно согласился Иван. — А ты что, правда?.. — Россия запнулся и замолчал, внимательно глядя на Альфреда, в упор. Но и Джонс молчал. Он не знал, как ответить, и улыбался какой-то растерянной дрожащей улыбкой. Но как бы то ни было, когда молчание стало в тягость обоим, Америка, нервозно пробарабанив пальцами по столу, быстро и неразборчиво буркнул: — Мы вообще-то не совсем об этом говорили. — Таким образом отделавшись от провокационного вопроса, американец, вздохнув свободнее, непринужденно продолжил размышлять на тему закона о гомосексуализме: — Дело в том, что геи — те же самые люди, и это их выбор, с кем спать, понимаешь? Гомосексуализм вполне нормален, если дело не касается детей. Неужели ты считаешь, что спать с другим мужчиной, ну, или женщине с женщиной хуже, чем убивать или насиловать? — Нет, — качнул головой Россия, — но… — Вообще-то, никто не имеет никакого права запрещать людям спать с теми, кто им нравится! — в который раз за этот вечер перебив Ивана, в азарте воскликнул Америка, потрясая над своей головой кулаком, грозя неизвестно кому. — То есть ты считаешь, что геи это… нормально? — в полтона задал вопрос Брагинский. — Абсолютно точно подметил! — с жаром заверил его Альфред. — Ха-ха, — Россия скрестил руки на груди, — а как ты смотришь на то, что в истории бывало много случаев, когда именно геи выступали против власти и являлись растлителями моральных устоев общества? Иван просиял улыбкой, и в глазах его забегали бесенята. Сказать, что этот спор пробудил его от долгого и туманного сна, — значит ничего не сказать. Он уже давно ни с кем не спорил так горячо и живо. Этот непоседливый юноша разбудил в нем былой задор, какой кипит в сердце перед важным и желанным сражением. — Да, и такое бывало, — все с тем же рвением подтвердил Джонс, — но в то же время гей ничем не отличается от обычного человека, разве что предпочтениями: анатомия такая же, как и у других, какими-то особыми психическими отклонениями, к счастью, выделяются только некоторые особи, но и обычные люди могут страдать психическими заболеваниями, бунтовать, убивать, нарушать закон. Поцелуи такие же, секс такой же… почти. — Секс? Поцелуи? Не скажи — разные! — Брагинский, осклабившись, в пылу спора уперся руками в стол и встал, вонзив взгляд в нелепо улыбающееся и раскрасневшееся от куража лицо. Америка, окончательно теряя ясность мыслей, покачнувшись, тоже встал и, не бросая взгляда в ответ, перегнулся через стол и накрыл запястья Ивана руками, предвидя и предотвращая возможное отступление. Не давая попытки увернуться, Альфред прижался к его губам, забираясь с ногами на стол и настойчиво придвигаясь ближе. Поцелуй, сухой и грубый, прервался, когда Иван выдернул руки из хвата Альфреда и, воспылав лицом, бегло провел рукавом свитера по свои губам, глядя на американца с непониманием и отчасти с неприязнью. Джонс ойкнул, поняв, что натворил, трусливо сполз со стола, стараясь не делать резких движений, и, когда свободной рукой Россия потянулся за вилкой, практически незаметно, Ал, перепугавшись, стянул со спинки стула свое пальто, пискнул: «Не отличаются же!» и бросился к двери, посчитав сей момент удачным для бегства, но, к сожалению, немного запоздалым. Брагинский, услышав, как хлопнула входная дверь, и понимая, что догнать Америку ему уже не удастся, яростно стукнул кулаком по столу от бессилия и злобы. Сумасшедшие люди. Сумасшедшие американцы. Сумасшедшая страна!

***

Альфред несся по заснеженным переулкам, не разбирая, куда. Дома и витрины проносились мимо. Где-то в вышине скакал за ним белый диск зимнего солнца. Оглушая, шумел автомобильными моторами и гвалтом город. Но нащупанное во внутреннем кармане позаимствованное у Ивана письмо приводило американца в восторг, и он мчался, осчастливленный, мимо бетонного холодного города. Разве что записи с камер наблюдения, транслирующиеся сейчас в кабинете Барака Обамы, и кипящий, как чайник, Артур могли слегка подпортить ему настроение. Ветер завыл в трубах — неожиданно. Повалил снег, как назло, и засвистел по улицам, заметая дороги, дома и людей. Америка, еще не выздоровевший после прошлой прогулки по Москве, остановился, тяжело дыша ртом, и поднял глаза на небо: солнце провалилось куда-то; метель рвалась сквозь облака на землю и била колко по крышам. — «Это злится Россия», — смекнул Джонс.