Моё грядущее в тумане

— Кто еще чем-то недоволен? — Поднялась пара-тройка рук. — Всех недовольных прошу выйти вон! Англия зверствовал как никогда. Бойко нарезая армейским шагом круги по зале, то и дело неприятно шаркая резиновой подошвой по ламинату, он злобно ворчал и проклинал всех собравшихся. Вероятно, сам он был недоволен тем, что саммиты группы Восьми участились, и, что уж там говорить, не против был лично покинуть собрание. Однако приходилось подчиняться начальству. Подчиняться и находиться в одном помещении с грязным предателем Джонсом и треклятым русским, достававшим его уже довольно продолжительное время, если не всю жизнь. Англичанин поначалу был уверен в том, что хотя бы один из них — провинившихся — должен чувствовать стыд, так как это просто несусветно нагло: обмануть его, унизить, напугать... Артур не любил пугаться. Неожиданности были вторым, после Брагинского, в списке того, что бы он хотел вычеркнуть из своей жизни. И все же стыд, что Альфреда, что Ивана, не возникал на их лицах, затаившись так, что его было и не разглядеть вовсе. Его скрывал под собой жирный слой наигранной корректности, дружелюбия и дорожной усталости. И действительно, многочасовой вынужденный перелет чрезвычайно утомил Ивана, и время, неожиданно повернувшееся для него вспять, лукаво шептало на ухо, что сон важнее любого саммита, как бы ни были важны причины такого скорого его собрания. В голове Брагинского навязчиво зудели три часа ночи, в то время как на часах в зале стрелки еще не показывали и шести вечера. Сонливость нещадно наваливалась на плечи, и Иван, вяло вырисовывая пальцем по столу замысловатые узоры, явно выпал на продолжительное время из реальности, боле не вслушиваясь в английские остервенелые бредни и напрочь позабыв о том, что не мешало бы опустить руку, ведь надобности поднимать ее больше не было. — Россия, я сказал, что всем, кто чем-то недоволен, здесь не место. Ты что, глухой, что ли?! Хватит руку тянуть! Мы этот вопрос уже обсуждали! — Мужчина бранился про себя и пыжился — привлечь внимание Ивана колким замечанием не удалось. Что ж, тем хуже для него. Керкленда возмущала притворная глухота Брагинского, его глупая улыбка. Ее хотелось стереть с его лица смачным ударом, растереть, словно пластилин, размазать, как кровь. Но Иван упрямо поднимал руку и смотрел с улыбкой в пустоту, точно насмехаясь над тем, что он там видел. И Артур, никогда не являвшийся человеком сдержанным, более того, нервами стальными никогда не обладавший, медленно вскипал. Чаша его терпения бурлила, как Тихий океан, и вода выплескивалась из нее волнами. — Брагинский! — гаркнул мужчина и ударил кулаком по столу. — Ты остолоп! Негодяй! Мерзавец! Может, хватит надо мной издеваться, а?! Или тебе все мало?! — Ты, видно, забываешься, Артур. — Россия перевел рассеянный взгляд на Англию, но посмотрел сквозь, будто его, взвинченного и истеричного, там и не было. Внешне Иван выражал незыблемое спокойствие и умение владеть собой, но угроза затаилась на дне нежно-фиолетовых глаз, и Керкленду на мгновение показалось, что в этих глазах сверкнул огненно-золотой ободок адского кольца, словно седьмой круг — седьмой уровень Ада. «Первый», — как током ударило англичанина, и тот, негодуя на себя за этот невольный страх, сжал зубы, не сводя ошарашенных глаз с русского. — «Первый пояс!» Дело принимало скверный оборот. Все помрачнели, и напряжение возросло во сто крат, стоило воцариться безмолвию. Слишком заметно встрепенулся Америка и, сгорбившись, закрыл лицо рукой, дабы не видеть этого срама. «Словесная перепалка с русским? Да Англия совсем сбрендил!» — Джонс горько усмехнулся - в районе переносицы он еще чувствовал ноющий зуд. — «Опять всех опозорит да и сам заодно в калошу усядется. И поделом вору мука». Бить, действовать и атаковать — вот, что надо делать, но не спорить — боже упаси. С Россией спорить бесполезно. — С какой стати ты это говоришь? Как ты вообще смеешь?.. — предостерегающе зарычал Керкленд, и, хоть Россия и не двинулся с места, отступил от него на шаг. — А так! — оборвал раскаляющегося мужчину Брагинский прежде, чем тот успел произвести на свет тираду, по вине коей грозились свернуться в трубочки все уши в округе. — Хватит. Ты здесь, слава Богу, не самый главный. Не забыл об этом? Тон северянина стал приобретать металлические нотки, что наводило страх не только на Англию, но и на многих присутствующих. Презрительный бесовский взгляд малахитовых и мутных от злобы глаз, скорее всего, проел бы во лбу русского плешь, да Уильямс, посчитав всех созревшими для того, чтобы официально начать, наконец, это внеочередное собрание, с застенчивой, прелестно солнечной улыбкой привстал из-за стола с явным намерением объявить тему саммита, тем самым собираясь напомнить о своем существовании, и неуверенно прервал затяжное молчание: — Как это прекрасно, что все мы… Все внимание моментально переключилось на Канаду, и он, нерешительно мявшийся с ноги на ногу, оглядел присутствующих немигающим испуганным взглядом, толком и не зная, как продолжать и что говорить в таких случаях. И, покуда длилось это кратковременное затишье в ожидании долгожданных разумных слов и решений, Иван углубился в короткие, словно порванная пленка кинофильма, кадры сегодняшних происшествий, не особо значимых, но все-таки для нас с вами важных. Джаспер — город в провинции Альберта — гостеприимно встретил всех, в особенности его — Россию. Очевидно, природа самолично приветствовала русского северянина и щедро одарила снегом канадские земли, окутав волшебным серебром тощие силуэты елей как раз к приезду дражайших гостей. Небольшая уютная усадьба, богато украшенная пестрыми гирляндами, горела, как пожар, посреди жидкого пролеска, и каждая хвоя нынче казалась в нем рождественским деревом. Вокруг веяло домашним теплом, и предвкушение чуда набегало волнами приятных мурашек. Мэттью с улыбкой встречал членов Большой Восьмерки, запорошенных снегом, бранящихся и стучащих зубами от холода, и по сравнению со Стивеном Харпером выглядел необъяснимо счастливо. Вероятно, предрождественская сказка влияла на него так же сильно, как и Новый год на Брагинского, и удовольствие провести этот прекрасный зимний вечер в компании стран-побратимов ему до невозможности прельщало. Канада встретил стран, состоящих в Группе Восьми, весьма радушно и приветливо, нет спору, однако Иван не оценил хлебосольного приема и сидел теперь насупленный, озлобленный, если и говорил что-нибудь, то редко, кратко, сонно вздрагивая, когда его одергивали каким-либо, по его мнению, глупым вопросом. Но пока что плохое настроение и сонливость выражались в нем вполне безобидными симптомами: детским кривлянием и скукой, которая, судя по тому, что он творил, была просто невыносима. — Согласен, это все прекрасно, Канада, — Англия сложил руки на груди, приняв оборонительную позу, — но, думаю, все здесь хотят в первую очередь узнать причину, по которой очередной саммит Восьми был созван так скоро, а не то, по какой причине ты сияешь, как умащенный жиром сапог, я правильно говорю? Итак, сегодня темой собрания являются ядерная безопасность европейских и американских АЭС, отсутствие прогресса в отношениях США и... хм, нет, прогресс есть, это вычеркиваем... и Евросоюз. — Хуюз, — раздался безмятежный голос откуда-то из зала, и Артур, поперхнувшись, пару раз деликатно кашлянул в кулак, оглядывая собравшихся тяжелым взглядом. — В общем, для начала я бы хотел сказать, что экономика Евросоюза… — Керкленд с подозрением покосился на Ивана, подвергая сомнению догадку о том, что это все его проделки, однако мгновенно уверился в своей правоте и заскрежетал зубами. — Хуюза, — не заставил себя ждать Брагинский и, поймав на себе суровый взгляд англичанина, ответил на него иезуитской улыбкой, всем своим видом показывая, что, мол, не на его лбу гвозди гнуть. Англия сжал кулаки, упрямо повторив: — Евросоюз. — Хуюз, — не менее настойчиво репетовал Иван. — Евросоюз! — казалось, вконец потерял терпение взбеленившийся мужчина, уже протягивающий не из добрых намерений к русскому руки. — Ху… — Ради бога, Россия! — не выдержал первым Япония. Брагинский заоктябрился, глядя на Кику с некой укоризной, и, ударившись в амбицию из-за того, что этот потрясающий диалог был прерван, решил, что единственный выход — действовать открыто, и с вызовом посмотрел на Англию, по новой начавшего распинаться. — Ну, что за идиот?! Впрочем, неважно, — англичанин, еще пребывая в легкой степени раздражения, продолжал: — Даже сугубому дилетанту очевидно, что на современном этапе развития Евросоюз сталкивается с большим числом проблем. Если мы сможем их разрешить, то это приведет к еще более глубокой интеграции в мировую экономику, в противном же случае это приведет к распаду «зоны евро» или выходу из нее… — Сугубому дилетанту кое-что неясно, Артур, подь-к сюды поближе! — начал наступление Иван, прячась за нарочито дружественной улыбкой, но все ж руки его, расторопные и всевластные, сложенные на коленях, выдавали его предвкушающей славный скандал дрожью. — Что такое, Россия? — обреченно вздохнул Керкленд и, приложив руку к губам, чуть сощурил глаза, точно раздумывая над чем-то высоким и более значимым, нежели придирки Ивана. — Меня с самого начала тревожит один очень важный вопрос по этому поводу… — мужчина загадочно заулыбался еще шире и обнажил зубы. — Что ж, я слушаю. — Англия смиренно кивнул, но было слишком заметно, как нервно дернулся уголок его губ, а во взгляде промелькнула досада. — Я к вашему союзу нежных чувств не питаю. Думаю, многим об этом известно, это, в принципе, не секрет, — Иван дождался вторичного краткого кивка, как согласия на то, чтобы он продолжал, и только после этого его голос вновь разлился по зале, нависнув над каждым незримой угрозой, как хмурой тучей, — таков был его тон: — И мне начхать на проблемы Евросоюза. Вы что, просто забыли мне сказать, что сегодняшний саммит — абсолютно бесполезная авантюра? Ну, что ты думаешь по этому поводу, Артур? Как объяснишься? Удивительно, но Керкленд, как никто другой, понимал Брагинского. Он входил в Евросоюз, и выгода в этом была, но все ж факт, что он сохранил свою валюту и до сих пор проводил собственную гибкую политику, с безразличным скептизмом относясь к проблемам своих соратников, давал понять, что отношения между союзом и Великобританией шатки и непрочны, как ледок в первые морозы. Однако нахальное «Как объяснишься?» прозвучало со смешком, как вызов, и вмиг покрасневшему от такой немыслимой наглости англичанину было что сказать. В одном только он был точно не уверен: начать с ругательств или с мордобоя. Но решить ему толком не дали, и Уильямс, вмешавшийся неожиданно в их разговор, лишил что Россию ответа на вопрос и колоритного зрелища, что Англию повода подраться и надраться, но уже потом — после собрания. — Ну же, господа, не стоит отчаиваться, — предпринял Канада еще одну попытку обратить внимание гостей на себя, но опять-таки тщетно: все скучали, и жирный тяжелый воздух наваливался на плечи запахом хвои и противного непривычного многим дегтя. Россия откинулся на спинку стула, украдкой просунув пальцы под шарф и оттягивая его от горла — духота в предназначенном для собраний зале стояла страшная. Занимательный жест Брагинского не был оставлен без внимания, и Америка, попросту считавший ворон до того, как его взгляд привлекло бледное, словно пораженное малокровием, лицо, всерьез был озадачен и удивлен подозрительной аккуратностью и нехарактерной, как ему казалось, легкостью этого жеста, движения руки, затянутой в темно-коричневую, почти бордовую, кожаную перчатку. Иван определенно хотел поправить шарф незаметно и потому, проследив за взглядом американца, уязвлено поджал губы и поспешил убрать руку от шеи, лишь на мгновение позволив мужчине увидеть уголок розоватого рубца, отчетливо выделявшегося на фоне светлой кожи. Русский отвернулся к окну, хмуро глядя на чернеющий вдали бор, в то время как Альфред напротив — еще сильнее впился глазами в его шею. Если подумать, то он, в сущности-то, и не видел никогда шеи Брагинского. Кто-нибудь вообще ее видел? В голове Америки даже родилась не вполне здоровая мысль: «А может, у России вообще нет шеи?» Но нет, шея-то была, что за глупости? Однако никто ее не видел. Разве что его младшая сестра когда-нибудь?.. Но Америка и думать почему-то не хотел сейчас об Арловской и блаженно потянулся вперед через весь стол, чувствуя странную, чуть игловатую неловкость перед собой и тем, на какую до жути чудную тему он сейчас с таким воодушевлением рассуждал. Англия, затаившийся, как всем справедливо думалось, на непродолжительное время, сидел по правое плечо Джонса, и само собой американские выкрутасы приобрели непривычно новый оттенок. Воздух для англичанина стал безумно горяч от всей ненависти, от этой ревности, раздувавшей очаг его сердца, словно насосом, веером праведного гнева, и на совесть давили чувства родства с этой белобрысой ничего не соображающей головой, макушкой, гнилым орехом, как иногда называл Артур Америку. Вроде и хорош собой, неглупый с виду, а внутри… внутри — гниль! Керкленд сидел, полузакрыв глаза, нахмурившись, посерев и побелев, как греческая мраморная статуя, то ли неоконченная, то ли дефектная и нуждающаяся в срочной реконструкции — плесенью тень отвращения доедала все ее каменное существо. Казалось — уснул, с открытыми глазами спит. Ан нет, того и гляди вздрогнет, с вызовом осмотрится, как пират на морские просторы, и снова окаменеет, примет позу римского императора Константина Великого, как в былые времена. Англии было душно и жарко. Этот стоячий жирный дух, гирлянды — все раздражало его, мозолило глаза, и он отворачивался ото всех. Он не желал видеть ни предателя Америку, ненасытно снимающего с русского шарф, представляя и фантазируя, как может выглядеть его шея без этого надоедливого куска ткани, ни Россию, с омерзением поглядывающего в сторону непоседы американца — словом, никого. Окно не открывали: боялись застудить Альфреда. «И правильно — дите драгоценное застудим, тьфу, эка удумали — открыть им, ан нет! Уж терпите, раз мы терпим!» — злорадно галдел в голове Артура раздражающий и до невозможности писклявый голосок. «Альфред здоров, как бык!» — басом вторил ему другой. — «Откройте-откройте, боже ж ты мой! Какая пакость — газовая камера! Удушье хватит, того и гляди!» И так до бесконечности мучают они его и будут мучить, эти голоса невидимых для душевно здоровых людей существ… — Уважаемые, — как сквозь зубы, цедит Канада. — Уважаемые! Существует мнение, что времени у нас в обрез, исходя из этого… Мужчина с досадой окинул взором залу — никто и ухом не повел, и чудовищный гвалт, производимый собравшимися странами, не прекратился, а наоборот — усилившись, достиг своего пика, и не думая спадать. — Исходя из этого, предлагаю выбрать ответственного за проект плана действий по ядерной безопасности и по повышению безопасности ядерных объектов во всем мире. Это дело творческое, занимательное, но проект важен. Важен для нас всех, не правда ли?.. Есть подходящие кандидатуры? Некоторыми Мэттью все же был к превеликой своей радости услышан, и эти некоторые были готовы удержаться за любую возможность свалить всю работу на других, лишь бы скорее покинуть это душное, хоть топор вешай, помещение. Нельзя было сказать точно, то подействовала на Америку духота или свирепый взгляд России помутил его разум, но слова сорвались с языка, неосторожные, роковые: — Иван может быть руководителем этого проекта! — с жаром выпалил Альфред, и страны в недоумении обратили на него взгляды. Причиной этого наглого и бесцеремонного порыва, несомненно, послужила внезапно осенившая его голову мысль, глупая, взявшаяся из ниоткуда и, собственно, туда же и умчавшаяся вместе с энтузиазмом, принятым в штыки всеми, в особенности самим Брагинским. Англия, обреченно вздохнув, закатил глаза и, для пущего блезиру, опрокинул голову на руки, выражая свое воистину громадное разочарование по отношению к этим немыслимым и глупым, по его мнению, действиям. Однако все удивлены были не меньше его, и Джонс, улыбающийся и сияющий, как начищенный пятак, приковал к себе взгляды многих, но, что наиболее странным казалось в этой ситуации, — не всех. Обманчиво почудиться могло в эту минуту, будто черты Ивана стали острее и четче: светлые брови съехались к переносице, рот скривился, лицо преисполнилось презрением ко всему, что есть на белом свете. Шерстяной шарф его, до этого казавшийся Америке бесполезным куском ткани, вмиг ощетинился бешеной шавкой — Россия преобразился. Острота его холодного, отягощенного слепой яростью взгляда вспорола на лице Америки кожу, и тому стало не по себе от этих глаз, страшных, точно неживых. Кто-то нервно забарабанил пальцами по столу — панихида. Самая настоящая панихида по нему. Джонс судорожно подернул плечами, и голос Брагинского, зазвучавший, как гром среди ясного неба, его глубокий тембр повергли американца в трепет. — К черту, Альфред! — бросил с долей пренебрежения Россия и крепко стиснул зубы. Для всех уже не являлось секретом, какое у Ивана было настроение, — плохое, и хуже быть не может. А если и может, то лучше не испытывать судьбу да не тревожить матушку Фортуну — все, что не делается, все — к лучшему. Не подлежало сомнению и то, что русский был на пределе — его выдавали глаза, потемневшие, как море перед бурей, безжизненные, как глаза войны — глаза смерти, — что виделись ему каждый день во снах и являлись наяву в зеркалах по пьяни — страшные глаза. — Не отнекивайся, ты прекрасно командуешь, и твоя способность внушать страх одним видом хоть раз принесет пользу. — Америка натянуто улыбнулся, и противный звук допитого коктейля наполнил зал, словно способ разрядить атмосферу, но она накалилась еще больше, стоило русскому «показать зубы». — Может, и тебе следует, наконец, принести пользу обществу? Ты будешь отличной мишенью на боевых учениях, подумай над этим. — Тень улыбки юркнула по его лицу и с быстротой молнии скрылась. Италия, все это время разглагольствующий с Германией на тему военных поставок котов в северную Грецию, смолк, и стало заметно тише — наступила гробовая тишина. Вжавшийся скорее от нетерпения, нежели от страха, в стул Франция, расположившийся по левое плечо Англии, вздрогнул, будто вспомнил что-то важное. Он проворно ухватил Артура за плечи и, приблизив к себе, с пылкостью зашептал ему на ухо что-то нечленораздельное, нечто, кажущееся англичанину откровенно бредовым и жутким, как проклятие Тутанхамона. — Искра, видел? У них пробежала искра! — громким шепотом закудахтал белокурый мужчина, одержимо теребя ворот пиджака Керкленда, переключившись на него с его плеч. — Скорее искра пробежит, когда они, сцепившись, столкнутся лбами, как два барана. Нет, не искра даже — настоящая молния! — зло парировал Артур и насупился, размышляя над тем, в каком месте Франциск умудрился высмотреть эту загадочную искру, и как ее вообще искать, и, собственно, где. Беглым, как бы между делом, взглядом Англия хлестнул по подтянутой фигуре американца, пытаясь разглядеть искру, но лишь его глаза сбежали по торсу Джонса ниже, как в догадке, наводящем страх предположении, Англия, едва не задохнувшись от смущения, закрыл глаза рукой и отвернулся в противоположную от него сторону. «Боже, о чем, спрашивается, вы думаете, мистер Керкленд?» — стыдливо подумалось мужчине, и он, брехая в сторону Франции, как молодой кобель на случайного прохожего, уткнулся порозовевшим от неловкости носом в рукав, избегая встречаться глазами с тихо посмеивающимся над ним Бонфуа. — А может, тебе стоит для начала извиниться за то, что чуть не убил меня?! — в пылу разгорающейся ссоры драл горло Америка. — Хватит кричать на всю Ивановскую, а то оглушишь нашу интеллигенцию — все добро свое по миру пустишь за слуховые аппараты. Вон Англии, например, целых два нужно, прими к сведению! — Брагинский на минуту смолк, над чем-то раздумывая, но, глядь, — заулыбался безмятежно, как будто ни в чем не бывало, и продолжил с улыбкой: — Я многих чуть не убил, и жаль, что чуть — не люблю оставлять дела недоделанными. Иван, с громким скрипом отодвинув стул и сделав пару шагов к выходу, каплю замешкался и на тон ниже продолжил: — Тем более на тебе ж заживает все, — он снова медлит, глядя через плечо на привставшего со стула американца, раскрасневшегося, нервозно перекладывающего из руки в руку упаковку бумажных платков, — как на собаке, — выдохнул, наконец, он и, сорвавшись с места, покинул залу под ненарушимое молчание. — Как на собаке, как на собаке! — вскинув руки к голове, закричал дурным голосом Артур и, осыпав Альфреда бранью, пару раз обративши руки к потолку, как к небу, в немом, только ему понятном вопросе, снова обронил на них голову и затих. Выходки русского порой выходили за рамки, и все были возмущены и раздавлены очередным скандалом. Это было вопиющее безобразие, хамство, которому нет названия. Виданное ли это дело — такие концерты на официальных собраниях устраивать? Но и Альфред хорош, тоже хорош. Негодование возрастало по мере затихания шагов в коридоре. Зал зашумел, набух, грозясь взорваться, и взорвался, разразившись тирадой проклятий и ругани. Франция сетовал и трясся над Англией, не зная, чем услужить и как утешить. Германия, не говоря ни слова, принялся собирать бумаги со стола в отдельную стопку, бесспорно стремясь скорее покинуть сорванный саммит. Северная Италия метался от немца до Японии и обратно, превратив эту спонтанную беготню в игру, целью которой являлось выяснение текущей обстановки. Однако особенно злостно по непонятным причинам негодовал именно Южная Италия. О мирном увенчивании собрания не могло идти и речи. Оно было омрачено, сорвано, и Канада, мысленно проклинающий Англию да Россию, вливших бочку дегтя в его ложку меда, неповоротливо топтался во главе стола, не решаясь встрять в нескончаемое журчание всеобщего гула. — П-предлагаю считать это собрание за... — Мэттью запнулся, так как по традиции был перебит в сотый раз за этот саммит. — Просто он сегодня чайник спалил, — невозмутимо прохрипел Америка, сухо кашляя в кулак. — Вот и разозлился. По-моему, ничего удивительного, Артур, любой был бы не в духе после такого. Мысль, минутами ранее посетившая голову героя, представляла собой вопрос, ответа которому не находилось: «Россия, сжегший яичницу, Россия, спаливший чайник, Россия, пишущий эти загадочные письма неизвестно кому, — тот ли это Россия, прежний и страшный?» Нет спору, нынешний Иван был суров не менее того — из прошлого, — однако не желали складываться в голове Америки кусочки пазлов в целостную картину, и Россия из прошлого, атомный, страшный, большой, коварный, не шел в сравнение с теперешним, простым, как три рубля, скрытным, малопонятным Альфреду. — Он сказал «как собака», американский ты терьер! Понимаешь?! Понимаешь, что это значит?! — Англия вскочил с насиженного места с недвусмысленным желанием намять кое-кому бока и навис над Америкой, как коршун застывает на секунду над своей жертвой за мгновение до того, как впиться в нее своими когтями и утянуть куда-то ввысь — ввысь, как на самое дно. — Он просто сжег чайник, Артур, — уперся рогом упрямый американец. — Я бы тоже расстроился. — Черт возьми, да откуда ты знаешь, что он его сжег? Наедине беседы светские в четыре часа ночи ведете, что даже про чайники, на огонь поставленные, забываете, да? Я же знаю, хоть сейчас не ври мне! Англия в отчаянии схватил Америку за плечи, с неверием глядя в голубые перепуганные глаза. Все теперь для него имело чуждый оттенок, и ложными слова Франциска боле не казались. Мужчина с судорожным вздохом разжал руки, и на дрожь пробили последующие слова, лживые и неубедительные, как подумалось Артуру: — Я просто видел, как он сжег чайник… — Джонс не вытерпел пристального взгляда и отвел глаза в сторону, делая вид, что что-то невозможно интересное творится на девственно белой стене напротив. Напор Керкленда мог повергнуть в шок кого угодно, особенно если этим нападкам способствует эффект неожиданности. — О, боже мой, — скривился обескураженно Артур, прижав кулак к губам, и, с горечью во взгляде кусая до белых отметин костяшки, отвернулся, намереваясь уйти. Сомнений больше быть не могло. Англия, всю жизнь курировавший Альфреда, опекавший его даже тогда, когда выгоды в этом ни йоты не было, был в наивысшей степени поражен поступком Америки, его враньем, и ненависть к России вспыхнула с новой силой. Иван хочет насильно разорвать их с Америкой торговые отношения, политически выгодные, отобрать у него союзника, в конце концов, брата, и Керкленд был готов пойти на что угодно, ибо ревность, непризнаваемая им из чувства гордости, не давала ему покоя с того самого памятного тысяча семьсот восемьдесят третьего года. Однако сейчас Артур понимал, что первым делом следует озаботиться спором с Бонфуа и выполнением его требований. Как говорится, благородным рыцарем можешь ты и не быть, но честь иметь обязан. — Одно лишь скажи, Альфред, куда ты пойдешь, когда покинешь эту залу? Куда ты направишься первым делом? С кем заговоришь? Абсолютно больные, выцветшие от переживаний и стрессов глаза умоляюще взметнулись по нервно сложенным на коленях в замок рукам до побледневшего со сжатыми губами лица и невольно закрылись в осознании того, что надежда утеряна и призрачная ниточка спасения — лишь выдумка. «Для ищущих нет неизлечимых болезней» — гласит истина, но Артур опустил руки: желания искать и играть в небезызвестного детектива у него больше не было. — Знаешь, Артур, я… я даже не знаю, понимаешь, у меня очень гибкий график, однако я не могу утверждать, что сейчас меня не вызовет к себе президент для обсуждения сегодняшнего собрания и… — Мужчина заговаривал зубы профессионально, но Артур, сразу решив, что его этим не обдурить, во второй раз задал вопрос: — Куда ты поедешь? Куда?! — Артур сделал несколько шагов к Альфреду не зная, что предпринять: накинуться на него с кулаками или по-девичьи кричать и бранить его на все лады. Но, почему-то неожиданно отбросив мысль о рукоприкладстве, встал как вкопанный, понурился, сжал зубы и, последний раз обведя взглядом величавую фигуру брата, фыркнув что-то под нос, покинул помещение, как и подобает ему, англичанину, — молча. Америка обеспокоенно пробарабанил пальцами по столу, воровато огляделся, неуверенно, но как всегда широко и лучезарно улыбаясь, точно извиняясь перед всеми за очередной скандал, и взволнованно принялся собирать свои вещи. — Альфред, а как это, сжег? — Рука неожиданно легла на дрогнувшее плечо, и нестерпимо запахло дорогим парфюмом, быть может, весьма качественным и имеющим множество других положительных сторон, однако весьма навязчивым и мгновенно обозванным американцем «сбивающим с ног амбре». — А так и сжег, Франциск, Иван может, — с неподдельной искренностью заверил его Альфред и, поднявшись, последовал к выходу. — Иван все может… Франция еще с минуту смотрел ему вслед, нервно теребя пуговицу на манжете, и, о чем-то своем размышляя, без церемоний смел нужные бумаги в дипломат и, нащупав в кармане брюк ключи от машины, с нехарактерной ему спешкой покинул зал. Артур не любил ждать, и о его нетерпеливости и гневе, возникающем на почве долгих ожиданий, слагали легенды. Потому Франция, морально подготовившись принять критический удар распаленного Англии на себя, поспешил выбежать на свежий воздух и, еле ориентируясь в потемках, побрел к занесенному снегом автомобилю, около которого его и дожидался Керкленд. Вечер обещал быть таким, что хоть в петлю полезай. Но все ж подробности их совместного времени препровождения — того, что ближе к ночи, — нас, да и вообще никого, в принципе, абсолютно не касаются, и внимательный взор что-то заподозрившего Японии потерял былую остроту, стоило автомобилю тронуться с места и убрать раздражающе яркий свет фар с окон. Феличиано, уже соорудивший из всех важных бумаг самолетики и под бдительным контролем Кику даже несколько журавликов, крутился теперь вокруг степенно и аккуратно скрепляющего листы скрепками Людвига и светился счастливой улыбкой. Такое скорое окончание саммита, несомненно, радовало не только Италию, но и многие другие страны, включая младшего Крауца. Тем не менее, голова немца была занята отнюдь не радостными мыслями о потраченном зазря времени и о том, что ни к единому мнению, ни к обоюдно принятому решению они не пришли. Романо еще грозно что-то обсуждал с Хондой, между делом стуча кулаком по столу, видно, высказывая свое мнение по поводу неумеющего себя сдерживать Брагинского и с жаром тыча пальцем на место, где до недавних пор сидел американец, уже успевший скрыться восвояси. Япония, было видно, его поддерживал, часто кивал с понимающим видом, хмурил брови, вставлял после каждого гневного высказывания Южной Италии что-то вроде «Мда…» и «Пожалуй-пожалуй» и как-то растерянно улыбался. В любом случае все так и должно было случиться, ведь это Россия, и, как весьма удачно выразился Америка, он может. Канада утомленно потер виски, когда последний из стран, Романо, громко чертыхаясь и клича брата, ушедшего вместе с Германией пятью минутами ранее, умчался, оставив Уильямса одного сидеть за столом в просторной зале. За окнами было уже черным-черно. Огни гирлянд горели повсюду, ослепляя мужчину, как миллионы раскаленных докрасна, точно металлических, звезд, как лампы в операционном отделении. Слишком тихо, пусто и душно без привычных ссор, и Канада удивился тому, как все-таки порой интересно наблюдать за отдельными личностями, невольно вслушиваясь в разговоры и наблюдая, наблюдая, ловя каждое движение взглядом — вечно незаметный и вечно наблюдающий, как шпион, настоящий разведчик. Эти игры забавляли Мэттью. Никто не замечал его, а он замечал всех, и ему было лестно считать это своим козырем в рукаве, феноменальной способностью, доставлявшей ему столько хлопот. Но Канада старался пресекать в себе уныние и довольствоваться тем, что у него было. А что у него было, возможность шпионить? Нет, возможность знать все про всех, учиться понимать их поступки, предугадывать мысли и… и, конечно, самое главное — молчать. Рядом раздалась возня, и к Уильямсу на колени взобрался увесистый медвежонок. Канада мягко провел рукой по его спине, словно то был не медведь, а кошка, и подавленно поведал: — Мы так и не решили ничего насчет ядерных объектов и общественной безопасности, Кумадзиро. Я боюсь, босс будет недоволен. Нет, Иван, конечно, человек надежный, я знаю, но… наверное, он не станет ничего делать из ненависти к Альфреду. У них такие сложные отношения, Кумадзиро. — Мэттью ненароком провел рукой против непослушного меха и, приметив свою оплошность, с извинениями стал его приглаживать, как было. — Я даже не вполне понимаю брата Америку, зачем он так рассердил Россию, я не имею и понятия. О господи, — Канада шумно шмыгнул носом и растерянно заморгал, точно сонно, — пусть у них все будет хорошо, пусть у всех все будет хорошо… пускай мне будет плохо, но всем будет хорошо… Уильямс положил локти на стол и уперся ладонями в лоб, горестно вздыхая и качая головой. — О, Кумадзиро, ты, наверное, даже… — Ты кто? — внезапно прервал Мэттью медведь, и тот, встрепенувшись, убрал руки от усталого озадаченного лица и, замешкавшись ненадолго, недовольно скороговоркой пробурчал: — Да Канада я, Канада.

***

У Америки о Москве впечатления остались весьма смазанные. Московский воздух казался ему необычайно свежим, сочно пахнущим ароматами, источаемыми многочисленными цветочными киосками. Ванильным кофе веяло по переулкам. Грязный снег лежал по обочинам дорог и медленно исчезал по мере приближения к центру города. Все это было каким-то идиллически отвратительным. Вроде и грязь кругом — как в духовном, так и в физическом смысле — да вот только грязь эта прекрасно гармонировала между собой, и Москву без нее Альфред уже не мог представить. Молодой человек уже битый час топтался на остановке перед сморщенной картой города, пытаясь разобраться в знакомых чисто визуально кириллических символах. Он то и дело жуликовато оглядывался через плечо и, если ловил на себе чей-нибудь настороженный взгляд, тут же хмурился, искривлял недовольно рот, пытаясь сойти за своего — русского, цедил что-то сквозь зубы в попытке выдать это за русские ругательства и оставался довольным произведенным собой эффектом — кто бы ни глянул в его сторону, кто бы ни заподозрил, как ему казалось, неладное — все в очень скором времени теряли интерес и спешили отойти подальше от странного человека в кроссовках при минус восьми на улице. Джонс понимал, что нельзя засиживаться на одном месте, ибо процент того, что его могут обнаружить, все же был достаточно высок, однако и отлучаться из российской столицы он не спешил — надо было наблюдать. А покинуть свой пост, сдаться? Америка не был готов пойти на это просто так — с легкой руки. Вот и сейчас он, уже оторвавшись от карты и бессмысленно блуждая по Новому Арбату, с надеждой разглядывал вывески в поисках подходящего опорного пункта. Пара ноутбуков, большой и тяжелый боевой нож Ontario SP6, сборник комиксов, фонарик, чтобы их читать, любимая кружка, с которой Джонс не желал расставаться, и много другой всякой всячины, — все это требовало не только места, но и громадных усилий того, кто их тащил. Было абсолютно непонятно, как поистине неисчислимые пожитки могли уместиться в один лишь дорожный чемодан средних размеров. Видимо, Америка действительно обладал не только исключительной силой, но и невероятной способностью так компактно складывать свои вещи, чтобы ни одну не пришлось нести отдельно в дешевом целлофановом пакетике. Небольшой отель в тесном темном дворике приманил американца к себе приятным золотистым сиянием, как мотылька на свет. Было уже около половины десятого, когда озябший, с посиневшими губами и руками мужчина, протиснувшись в узкую переднюю, прошлепал давно промокшими от мокрого снега кроссовками до стойки регистрации. Ему приходилось часто кочевать с места на место, из одной гостиницы в другую. За все его непродолжительное пребывание в столице он посетил таких уже как минимум пять штук, и к своему удивлению приметил, что отличались они от отелей американских до чрезвычайности. Во всех гостиницах, где Альфред побывал, было необыкновенно атмосферно. Его удивляла и восхищала эта трогательная верность традиционному убранству помещений. Нигде Америка не видел острых и прямых углов — только плавные, мягкие линии. Отчего-то этот феномен всегда наталкивал его на мысль об Иване, ведь он, по мнению Джонса, хоть и был человеком немного нездоровым в психическом плане, но все-таки в хорошем расположении духа являлся относительно мягким человеком, вполне сносным собеседником и прекрасным рассказчиком. Правда, рассказывал Россия чаще всего о войне, смешно рассказывал. Альфреду даже удалось один раз невольно подслушать его разговор с Польшей, когда тот позвонил ему в перерыве между первым и вторым актом собрания. Говорил он о двух сибиряках — полковнике и подполковнике, — Джонс не запомнил имен, но история была забавная, в стиле России. Как рассказывал Иван, оба мужчины были ростом под два метра — этакие медведи, — и во времена Великой отечественной соревновались они между собой, кто больше крепленным к винтовке штыком немецких солдат через себя перебросит. Подробностей истории Америка не помнил, но сравнение русских полковника и подполковника с медведями да эта страшная игра глубоко врезались в его память, как, вероятно, и в память Германии, присутствующего при всем этом разговоре. Альфред сонно помотал головой, пытаясь сосредоточиться на рыжеволосой администраторше, но чугуном наливались его веки, и точеная фигурка девушки медленно сливалась в размытое боке. А перед утомленными глазами все стоял и не спешил растворяться в больном сознании образ медведей с винтовками Мосина в лапах. — Молодой человек, с вами все хорошо? — забеспокоилась администратор и уперла руки в стол с подозрением вглядываясь в мутные радужки глаз американца. — What? Оу… все… все окей, — яро закивал мужчина, и губы его растянулись в неловкой глупой улыбке. Он бы принял беспокойство рыжеволосой за флирт, но когда она в десятый раз попросила взять ключи с ее ладони, Америка понял, что немного задумался. Ему даже потом — в номере уже — пришло в голову, что женщину, мол, насторожил его акцент, и мысль, что придется в скором времени съехать — в который раз за эту неделю, — угнетала его. Однако предположение, что, возможно, эта девушка работает в каких-либо органах и доложит начальству о его незаконном присутствии, пугала его еще больше. Уставший, Джонс, едва распахнув дверь да сбросив все свои многочисленные пожитки на пол у кровати, рухнул на стул и, тяжело дыша, принялся обмахиваться рукой. Ему было нестерпимо жарко, и голова становилась тяжелее от переутомления и затянувшейся простуды. Но он, со вздохом вытерев рукавом выступившую на лбу испарину, пересилил себя и, пересев со стула на кровать, достал ноутбук. Мужчина сам признавал, что это смешно, но он уже привык к России. Его представления о его жизни рушились с каждым днем, что он наблюдал за ним. Теперь каждое утро Альфреда привычно начиналось с открытого ноутбука и заспанного вида Вани на экране, со сна тщетно пытающегося определить, сколько времени показывают электронные часы. Это было похоже на кино, где Америка являлся посторонним человеком, наблюдателем, но все же полноценным участником всех сцен, пускай и невидимым. Американец не усомнился в том, что Россия есть воплощение всего ядерного зла, что только есть на Земле, ибо, заставая его каждый вечер около девяти за просмотром новостей, он, измотанный после множества перелетов и дрязг с высокопоставленными лицами, наблюдал за творящимся в России фарсом и его весьма неординарной на это реакцией — улыбкой. Иван, судя по всему, был не лыком шит — мужик железных нервов, и Альфред, в некоторой степени даже восхищенный способностью русских не унывать по «пустякам», считал уже, что, в принципе, русский был не таким плохим, каким казался Европейскому большинству да и ему самому в первую очередь. Раз сто переведенное (сначала неправильно, затем, через пень-колоду, правильно, хотя стопроцентной уверенности в этом не было) и столько же раз перечитанное письмо лежало аккурат между страницами малопонятного американцу русскоязычного лингвистического справочника, непонятно по каким причинам приобретенного в ближайшем книжном, и мучило, путая, мысли Джонса, грозясь быть перечитанным снова. Мужчина сам не понимал, чем приглядны ему эти строки, однако, наполненные горечью и детским упрямством, они притягивали его взгляд и руки. Сдавшись, Америка, чуть пошатываясь, поднялся и, пошарив в походном рюкзаке, вытащил уже порядком помятый и засаленный листок. Глаза снова пробежались по буквам, смеряясь с надписанным над словами переводом, возможно, все еще неверным. Но, будь то истинно, строки все равно не утратили бы своей содержательности, и аккуратные буквы, по мнению Альфреда прошлого, не свойственные такому деревенщине, как Брагинский, загипнотизировали его, и жар, окружающий все его существо, на непродолжительное время утих. Оторвался Альфред от письма только тогда, когда боль в горле резко отдала в ухо, и, стиснув зубы, мужчина, обхватив руками голову, откинулся назад на кровать, шумно и хрипло постанывая. После вечерней прогулки в мокрой обуви простуда начала перерастать в нечто серьезное и прогрессировала с еще большей скоростью. От сухого кашля стреляло в ухе, и мужчина, не знающий, что делать в таких случаях, со стонами заворочался, по макушку натягивая на себя пододеяльник. Жар усиливался. Джонс, наспех проглотив пару таблеток ацетилсалициловой кислоты, сполз с кровати или, если быть точным, упал, причем весьма неудачно — на бок, медленно повернул голову в сторону ноутбука, где до вспышки ушной боли горели несколько квадратов — изображений с каждой установленной у Брагинского камеры, и сердце его ушло в пятки: снимка одного из помещений уже не наблюдалось, а наблюдалось нечто совсем другое, непонятное. Вместо захламленного коридора изображение теперь пересекала нежно-голубая полоска, как мгновенно смекнул Америка, кухонного стола, а также наблюдался и сам Брагинский, увлеченно пытающийся расколоть вилкой грецкий орех. «Нашел… не может этого быть!» — взвился в изумлении Альфред, но новая порция головной боли заставила его снова осесть на холодный паркетный пол. Джонс с неверием наблюдал за попытками России извлечь вилкой орех, и, когда столовый прибор, коим так яростно орудовал он, был согнут так, что выпрямить его не представлялось боле возможным, Иван оставил попытки достать лакомство и с кислой миной воззрился прямо в камеру, прожигая ее взглядом. — Дураки опасны в той же степени, что и преступники, — от них никогда не знаешь, чего ожидать, — поведал равнодушно голос с экрана, и Америке показалось, будто он уже чувствует неприятный укол алкогольного стойкого запаха. — Это было глупо, Альфред. Действительно глупо. Осознаешь? — Брагинский устало глядел в камеру, вертел в руках вилку, а американец не верил. — Я не смогу разорвать с тобой торговые отношения, более того, я не начну с тобой войну и не убью, представляешь, радость-то какая привалила к тебе, не блещущий умственными способностями шпион-подмастерье? — В разведке подмастерьев нет — все мастера, — задетый, фыркнул мужчина, но тотчас был перебит монотонно разглагольствующим Иваном. — Однако, Альфред, больше не жди от меня… ничего хорошего, и знай, что я с удовольствием проломлю твой полый череп при первой же возможности, — с улыбкой подытожил Россия. — Всего доброго, фрэнд. С последними его словами перед камерой все завертелось, как в калейдоскопе: Россия, стол, окно, пол, занавески, небо, дома, снова небо… и снег. «Ясно — выкинул в окно. Какая жалость». — Альфред удрученно вздохнул. На мгновение он даже забеспокоился всерьез, предположив, что Брагинский знает, где он на данный момент находится, до того четко, жестко и убедительно звучала его перекорная речь, до того был полон взгляд горькой укоризны. Создавалось впечатление, будто сейчас в дверь ненавязчиво постучат, и мягкий вкрадчивый голос, срывающийся кой-где на механические, скрипучие, подобно снегу, нотки, возвестит его о том, что за ним уже выехали, что, между прочим, было не редкостью в сталинские добрые годы, или, если на русский телевизионный манер, то бодро, как с тенью улыбки на лице, выдаст: «Вы еще не едины с Россией? Тогда мы идем к вам!» Но как он догадался? Как нашел? На все эти вопросы ответов не последовало ни через минуту, ни через пять. Тихо и однообразно шумели за окном провода, спутавшиеся с голыми кленовыми ветками. Но все же долго унывать Америке не пристало — всего из-за одной камеры сыр-бор, — и мужчина, порядком уже оправившись от пережитого шока, ища облегчения души, кинул взор на другие снимки с камер наблюдения, но экран поочередно потемнел, и они, точь-в-точь как и первый, погасли. «И их нашел», — немного погодя сообразил Джонс и, совсем запечалившись, на негнущихся ногах поднявшись, обрушился на постель и обернулся прохладной, хозяйственным мылом пахнущей простыней да пододеяльником, точно в кокон. Жара мучила его. Руки было банально некуда деть. Тело требовало движения, и мужчина, ворочаясь, то и дело вытягивал ту или иную конечность да свешивал ее с кровати. Один лишь экран на мониторе оставался чуть светлеющим, и американец долгое время силился, но не мог понять, что же с ним не так. — Свет выключен! — невзначай хватило его, как ударом. — Выключен, как всегда! Победоносная ухмылка пробежала по его лицу, и пальцы застучали по клавиатуре, изредка дотрагиваясь до тачпада нервными размашистыми мазками. Изображение было увеличено в размере и теперь заполняло собой весь экран. Энтузиазм и предвкушение чего-то невообразимо интересного, тайного загорелись в душе Альфреда, и он, позабыв обо всех своих хворях, вместе взятых, рывком поднявшись с кровати, засуетился по комнате, с непривычки позабыв, где выключатель. До этого абсолютно черное изображение начало постепенно светлеть, а когда Джонс выключил свет, и вовсе сквозь беспросветную темень стали проглядывать очертания уже знакомых ему грузных шкафов, камина, и, что самое главное, стола, тут же приковавшего к себе взгляд американца. Секунду спустя появился смутный образ и самого хозяина. Вспыхнул торшер. Иван был смурнее обычного и щедро сыпал проклятьями, как сыплют в Санкт-Петербурге дожди. Вероятно, каждое его слово, пропитанное откровенным отвращением и злобой, равнялось одной капле дождя, и они, произнесенные разгневанным русским за весь вечер, несомненно, превышали количество годовых осадков Северной столицы. — Вечно он мне как обухом по темени, сволочь демократичная, снегом на голову свалится да сидит, барин подзаборный… — пыхтел самоваром Брагинский, и Альфред расплылся в улыбке, готовый засмеяться в голос — никогда еще он не видел Россию в таком взбелененном состоянии. — Того и гляди на шею перелезет, усядется, приют дикарей и оборванцев, черт из табакерки! Так бы и запихал дурня обратно в его преисподнюю, ей-Богу, да Аляску назад отобрал б… Эх-эх… Как-никак, а вовсе секретом не было, что Иван был мастером слова, и в изысканных выражениях равных ему не было. Однако брошенные в лицо Америки слова мгновенно вызвали массу подозрений: Россия редко говорил о его отношении к продаже этого полуострова, и общепринято было считать, что раз все проделано по обоюдному согласию, то, вроде бы, за чем же дело стало? Блеснувшая в полумраке бутылка водки, казалось бы, все объясняла — чего только не скажешь на пьяную голову, но крышка ее не была нарушена — в поведении Брагинского обозначилась новая для Джонса странность, новая тайна. Но американец решил оставить догадки на завтрашнее утро, когда будет удобнее наблюдать за Иваном относительно трезвым — с бодуна. Правда, как справедливо ему думалось, от этого зрелища завянут не только его уши, но и уши Англии и многих других, непроизвольно, коих, скорее всего, упомянет в своих проклинаниях страдающий головной болью русский. Россия с глухим ударом тяжело поставил на столешницу бутыль, поражая быстротой рук, отвинтил крышку, и Джонс, лихорадочно втянув носом воздух, понял, каким удивительным свойством самовнушения обладает, — запах спиртного опять-таки окутал и закружил его мысли. Брагинский, увлеченно продолжая гырчать себе под нос, поливая грязью Америку, Англию, почему-то Китай и главным образом себя, налил водки в стакан, положил рядом бог знает каким образом расколотый грецкий орех и потянулся к ящику стола. Листок, выуженный оттуда из целой кипы таких же желтоватых и старых, с виду напоминающих медицинские справки, листков, тут же был аккуратно подписан, и конверт, извлеченный откуда-то из-под стола, натолкнул американца на мысль, что вот она — разгадка. — Простите, секретные поставщики секретного оружия, сегодня не ваш день! — ликовал Альфред, в предвкушении раскрытия тайны потирая руки. Но вскоре он был неприятно удивлен, когда Иван, машинально исписав конверт, так же, как и те, что видел американец у него в квартире, не написал ни адреса получателя, ни своего, только имя — Иван. Помотав головой, Америка, нахмурившись еще больше, увеличил изображение, максимально приблизившись к надписанному конверту, и, сравнив его с конвертом позаимствованным, только развел руками. Все было абсолютно идентично: и эта закорючка вместо буквы «м», похожая на «ч», и витая «о», и даже наклон букв — все совпадало. И что же, пишет письма какому-то Ивану и оставляет себе? Кто вообще такой этот Иван, его собеседник? Имя России уже ассоциировалось у Альфреда с мягким холодом и неспроста: пройдешься в мороз, полопочешь с ним на его же лады и ничего, а вот задержишься чуть — поминай, как звали, еле ноги унесешь, — такие холода, по мнению американца, бывали в России. И в этом была доля правды. Однако ответов на свои вопросы мужчина так и не получил и, перебирая в голове все возможные варианты Иванов, которым мог написать сам Иван, решил рассуждать логически. То бишь решил воспользоваться старым-добрым методом исключения, если говорить проще. Иванов знакомых — кроме Брагинского, само собой разумеется, — у Джонса не было, и он взял за основу то, что Иван, скорее всего, приходится России другом, учитывая, как доверительно русский северянин с ним общался в письме. А так как был общеизвестен тот факт, что Иванов на Руси пруд пруди, список «подозреваемых» становился шире на несколько миллионов человек. Однако Альфред также учел подозрительный аспект общения, ведь ему раньше казалось, будто бы у России друзей отродясь не бывало. Разве что Украина да Беларусь. Ну да они не считаются — не назовет же их брат кодовым именем «Иван», как самого себя, да и не друзья они ему вовсе теперь — тем паче для Америки. Эта странная манера общения, по мнению американца, была сомнительно фидуциарна, в частности для Брагинского, — очень уж раскрепощено велась беседа. Слишком много недомолвок было в разговорах с глазу на глаз, слишком много проливали света на прежние да нынешние беды-победы России эти строки. Не зря прятал, не зря не показывал, зря нашел. Догадка, ставшая впоследствии основной версией, мелькнула искрой перед глазами, как нечто очевидное, но нежеланное, ставящее в тупик, — Иван не писал никакому другу, Иван не изливал душу народу, правительству, некой субстанции, неизвестной науке, и уж тем более Америке, — он писал себе. — Помешался, вконец помешался, — зашептал Альфред, и жар вернулся к нему, но не болезненный — жар раскрытой тайны — гордости, угасающего интереса и опасливого смятения. Было непонятно, к кому именно были обращены эти слова, но мужчина совсем притих, с хлопком закрыл крышку ноутбука решительным резким движением и, повернувшись на спину, вытянулся на кровати, созерцая девственно чистый от разводов и, видимо, недавно побеленный потолок. Он отбросил предположение о том, что Россия псих, еще в конце девяностых, но теперь, приоткрыв завесу одной из его многочисленных, — а в этом Альфред не сомневался, — тайн, старая гипотеза всплыла в его сознании и невольно, сама собой, пометилась галочкой, как доказанная. Но Америка, по непонятным причинам не желая в это верить, процедил сквозь зубы пару ругательств и опять, как когда-то в девяностые, отмел все роящиеся в его голове предположения, даруя свободу прямым вопросам, на которые требовались сугубо прямые ответы. «Собственно, что в этом такого? Ну написал себе пару писем, в психбольницу что ль за этакое дело сажать?» — прозвучал в голове мужчины голос, и тот с недоумением согласился с этим логичным доводом. — «Нет, ну, конечно, писем-то не пара, а целая гора, но все-таки должно же быть тому хоть какое-то логическое объяснение!» Объяснение нашлось и довольно скоро — вбив в поисковике пару фраз, Джонс достаточно быстро обнаружил сайт одного неизвестного ему ранее психолога. Оказывается, письма, которые пишутся самому себе, помогают лучше разобраться в характере, решить проблемы и просто успокоиться. Он точно не знал, что именно понадобилось России — избавиться от проблем, разобраться в себе или успокоить нервы, — все три варианта, как думалось Джонсу, ему идеально подходили, — но, таким образом восстановленный в его глазах, русский не казался ему психопатом, даже наоборот — достаточно умным и разбирающимся в психологии человеком. Почему ему удалось себя так скоро переубедить, Альфред сам не знал, но большая часть вопросов, мучающих его, отпала, заставив настроение его медленно, но неотвратимо ползти вверх. Хотя проблема, в сущности, и не являющаяся для Америки проблемой, а так — последствием себянакручивания, и решилась, мужчина долго не мог найти ответа на вопрос, возникший уже после отвергнутой гипотезы о психическом состоянии России: почему он нашел всему объяснение так быстро? Почему не сошелся с мыслью, что да, мол, Иван ненормальный, абсолютно конченый, на голову двинутый шизофреник? Сюда же приплелась и глупая попытка доказать Брагинскому, что гетеросексуальные поцелуи такие же, как и гомосексуальные. Как-никак, а Альфред не любил, когда на этой теме заостряли внимание, и потому, возможно, так непредсказуемо отреагировал. Ну а чайник? К чему он сказал о чайнике на собрании? К чему ринулся защищать и оправдывать? Оправдывать… Несомненно, то были оправдания, чистейшей воды! Чувства затапливали одно другое, и, неожиданно для себя осознав, что сам себе стал непонятен и чужд, мужчина долго еще глядел в потолок, пытаясь отыскать оправдание себе самому. И не находил его.