Моё грядущее в тумане

Вокруг творилось что-то странное, жуткое: сухо лязгнули балки, нечто, зарокотав, поехало и повалилось, грохоча, точно пустыми консервными банками из-под свиных потрохов, покатилось по наклонной. Это город поехал, и поплыл, и с высоты упал куда-то, упал на глубину равную длине Ленинского проспекта. Мягко стукнув, забренчал жестянкой, опустился на дно и затих. Бурлила только округа. Бурлила неистово, как крутой кипяток в алюминиевом тонкостенном чайнике. Гремели погремушки-пулеметы, жужжали мухами, рассекая сонный полумертвый воздух, и он, изрешеченный и окровавленный, плыл полумертвым дальше. Альфред следовал за ним, увлекаемый потоками к центру, к сердцу, ближе к городской доброкачественной опухоли. Злокачественная осталась там — далеко на задворках-окраинах. Густой морозный воздух утягивал его в самый эпицентр, как водоворотом, точно в могилу, прямиком на тот свет, и, кажется, повеяло кладбищем — старой потрескавшейся скорбью и бессильными слезами. Знаете, как пахнут слезы бессилия? Джонс не знал и, чужой здесь, метался кипенным ветром по улицам, не находя себе места, убегая от кого-то незримого. Смутно что-то мелькнуло перед ним, запыхавшимся, зардевшимся от колющего глотку морозного воздуха, будто плащ, светло-бежевый и приятно шероховатый на ощупь. Америка в бессмысленной попытке ухватиться и задержать потянулся к нему руками, но тот ловко извернулся из загребущего хвата и пылевым облаком полетел вдоль обочин, клубясь и затравленно шугаясь открытого пространства, растворился в контрастности снега и черных обугленных зданий. Все вокруг было знакомо и незнакомо Джонсу одновременно. Привычная автобусная остановка пустела. Зияя на ней побитым стеклом, сиротливо чернели следы пуль. Облупленные бетонные фасады грозно нависали над головой, как гигантские изваяния древних идолов, заслоняли небо, и оно плыло, известковое, заштукатуренное, тоже плыло куда-то в пустых оконных пробоинах. Америка, повинуясь порыву, принагнулся, пьяно покачнувшись, едва не упал, и поглядел вполглаза сквозь выбитую оконную раму, как белесые облака, навсегда отдаляющиеся от него, скрываются в снежной мгле. Подобно тревожному крику скворца, за спиной тонко задребезжал по рельсам нахохлившийся трамвай и дальше поплелся своей дорогой. Все напоминало каламбур, страшный, и, испуганный, как собака, скрипом и грохотом пудовых трамвайных колес, американец побежал куда-то, увязая по колено в снегу. Бежал, ощущая на виске металлический холод, как он, обводя ушную раковину, сползает все ниже по шее к ключицам, и страх застрял связкой бритв в горле, болезненно продвигаясь вглубь. По следам гналось нечто, Альфред знал: он слышал тяжелый шум его дыхания и грузную скрипучую поступь. Но, быть может, это все он — его дыхание и снег трещит под его ступнями? Джонс в исступлении схватился за голову в дикой мысли, что сейчас он, ей-ей, да поседеет, и волосы его выцветут, как Ивановы, — платиновый седоватый оттенок пожрет и их, липким страхом забираясь на спину под футболку. Какой дурак ходит на войну в футболке? Война? Холодная, неживая какая-то — кинопленка. Кинопленка воспоминаний, бесконечной ленты советских кассетных кинофильмов. От наважденческой мысли о бисных Ивановых волосах его отвлекли люди: черные, похожие на чертей, пораженные вирусом юроды, они тащили трупы за ноги по заметенной снежком земле, катили на санках, как кукол, падали, спотыкаясь о свои непослушные ноги, точно пьяные, и снова тащили, пронзительно вопя: «Эй-х, на залетный, на совок ставь! Дешевы сейчас! Тройка рейнских юродивых! Ставь на залетный!..» Америка плохо понимал, почему именно на залетный и причем здесь совок — ему малопонятно было само значение слов, что уж говорить о смысле? Со стороны главной площади хлынул колючий ветер. Тучи снега приволокло к земле, и они понеслись поземкой, сбивающей с ног, взметающейся к небу и царапающей, как обозленная женщина, щеки. И стоило только снежному бурану рассеяться и расплыться мягким туманом по улицам, Америка дрогнул, загорелся, заулыбался блаженно — одинокий труп привлек его внимание и отодвинул тут же слова «чертей», мгновенно забытые, на второй план. Тело лежало нетронуто, и все живое обходило его стороной, точно так же, как и все живые обходили стороной друг друга, будто смерть — единственный повод. Грязную шинель замело снежком. Шарф, взъерошенный и измочаленный, как конец каната, развевался подобно штандарту над русой головой, покрытой слабым инеем. Человек был бел как смерть, и только синеватые подушечки пальцев и губы, особенно губы, контрастировали с мертвой белизной, придавая образу какое-то поэтическое пугающее Джонса очарование. Человек показался Альфреду смутно знакомым, и он, преклонив колено, наклонился, всматриваясь в безмятежные, точно детские, размытые снежной дымкой черты. А между тем вдали загромыхало, эхом разносясь по городу, и недолюди закопошились и забегали, спотыкаясь об американца и мужчину, лежащего на земле, рассыпаясь на угольки и пачкая белоснежную гладь под ногами. Заледеневшие трупы же так и остались лежать там, где их бросили, закрытыми глазами созерцая небо их общего будущего с разбежавшимися в стороны, подобно тараканам. Где-то позади рванула граната, взрывной волной поцеловав сгорбившегося мужчину в висок холодными, отдающими металлом и клочьями мерзлой земли губами. Вороний грай пронесся над землей в преддверии наступления темноты, и все стихло, точно и не было ничего, никогда. Тишина поползла склепным духом меж обугленных деревьев и задеревеневших кусков угля — тех, кому не посчастливилось укрыться в заброшенных парадных да подвалах. Впадая в оцепенение, Америка, краем сознания предчувствуя, что настает конец, обмер совсем, опустил тяжелую голову подле трупа, жадно пытаясь ухватиться взглядом за кусочек промелькнувшего в скоплении туч неба, и синюшное неомраченное ледяной коркой лицо оказалось прямо перед его глазами. Под полуприкрытыми веками со склеившимися ресницами еще теплился огонек жизни, и по ярким сеточкам капилляров струилась огненная жидкость – и не ясно было: то кровь или алкоголь, заменивший ее. Шершавый асфальт впился колючками-песчинками в щеку, защипал слабо, заколол. В лицо Альфреду пахнул теплый поток воздуха и обжег кончик носа, точно стоградусный пар. Люди-черти окружили кольцом живого и мертвого, сомкнулись, преграждая пути к отступлению. Альфред в испуге повернул к ним голову, содрогнувшись обеспокоенно, и она поворотилась с механическим неживым треском, точно была на шарнире — кукольная. Мертвые губы трупа скривила судорога. Рот разъехался в улыбке — у обоих. Аметистовые глаза приоткрылись, дернулись, и взгляд, спокойный и равнодушный, побежал вверх — с белой земли на чернеющее небо. Прежде мертвый, мужчина поднялся со снежным скрипом и надменно смотрел теперь с высоты своего роста вниз, не мигая, подозрительно долго не мигая. Следы тления виднелись на его шее, ободранной, рваной. Шматами кожа свешивалась вниз, обмороженная, желтоватая, обескровленная, будто собаки драли, и кровь, слегка позеленевшая от времени, впитавшаяся в ворот шинели, в полумраке наступившей средь бела дня ночи казалась тошнотворно черными разводами нефти, кусками налипшей на его шарф и шинель, подбородок и губы. Туча из черных, непрерывно раскрывающих свои клювы птиц сокрыла солнце, и без того белое, тусклое, но тишиной был поглощен город. Ушел от него свет, а значит, и звук, и все, что есть теплого и радостного. Издалека туча казалась одной большой птицей — гигантской вороной, предвестницей скорой смерти. Америка лежал под безучастным взглядом, кажется, знакомым, кажется, глаза-то Ивана, но в тоже время не его то были глаза — слишком холодно, слишком даже для него, и волосы Джонса седели под сжатыми на них бледными охладелыми пальцами. Небо навсегда уходило, и от всполошенных мыслей его, ветром покидающих голову, осталась только одна — наиболее верная... Ветром дыханья возводится прах. Почти беззвучно затрепетали губы, и вороны, вторя, загалдели остервенело, пикируя вниз, ломая крылья, падали на снег, падали все, и город тоже падал. Силой объятий качается кровь. Люди рассыпались. Трупы, разлагаясь, рушились, а потом вовсе пропали с глаз, вобранные темнотой. Мчитесь в безумство на жизни порах. Все поглотила вороная мгла, и Альфред полетел куда-то вниз, точно споткнувшись, и голова болезненно закружилась, и в затылок что-то больно стукнуло... А на том свете мы встретимся вновь. Нельзя ведь назвать предателем того, кому ты и без того не доверял никогда, правда ведь? Правда, Альфред?

***

Америка поднялся рывком и тяжело задышал, ловя губами воздух, как выброшенная на берег еще живая рыба. Слыша биение своего отчаянно колотящегося о грудную клетку сердца, он приложил руку к горячему лбу, не разлепляя слезящихся отчего-то глаз, саднивших, словно от песка. Озноб испариной выступил на висках, ударяя по рукам и ногам беспричинными мурашками, и частые дурные сны объяснились сами собой — болезнь брала свое, возникая в больном сознании знакомыми силуэтами, заставляющими волосы на голове вставать дыбом. Тошнота подкатила к горлу от всплывших в памяти образов его еще полностью не затершегося в воспоминаниях сна, и Альфред, простонав что-то невнятное, догадался, что следовало бы выключить будильник заранее, пока тот не оглушил его, и без того помятого и утомленного бесконечной чередой кошмаров. — Нет, нет… здесь точно что-то не так с экологией, выбросы какие, может… — зашевелил сухими губами американец. — Наверное, это Россия так на меня влияет. И ведь точно. Правду говорил Артур: плохое, плохое влияние оказывает он на всех, кто его окружает. В болезненно тягучем зное мужчина протянул свободную руку вперед, продолжая бормотать что-то себе под нос, но тень, внезапно заслонившая собой дневной свет, льющийся до того из приоткрытого окна тусклым и белым лучом, легонько провела по его обнаженному предплечью осколком кошмара. По телу Джонса пробежала нервная дрожь, и на этот раз озноб тут был не при чем. Как человек явно чем-то или же кем-то порядочно огорошенный, Альфред раскрыл в изумлении слегка опухшие то ли от болезни, то ли от едва покинувшего его сна глаза и увидел его. Ухмыляющийся, на подоконнике, закинув ногу на ногу, сидел Брагинский и, тыча в Джонса водопроводной трубой, сладко улыбался, и улыбка эта, как всем известно, ничего хорошего никогда и никому не сулила. Редко, вообще, какая-либо из улыбок Ивана, отображающая любую из его эмоций — от черной ненависти и до неземного счастья, — предвещала нечто хорошее. Его улыбка — предвестник либо сдвига по фазе, либо раздачи хороших доброкачественных тумаков собственного производства — других вариантов не было, точнее, никто более о существовании прочих не догадывался. — Время вышло, — лаконично возвестил Иван, отстранивши водопроводный кран от дрожащего болезненного тела, спрыгнул с подоконника и прошелся по-хозяйски по комнате, тщательно осматриваясь. Однако Альфред готов был поклясться, что, наверняка, он сделал то исключительно для показухи и успел осмотреть все задолго до его пробуждения. Мысль, что кто-то наблюдал за ним спящим, больно ударила по самолюбию и погнала кровь быстрее, выбросив в нее порядочную порцию адреналина, – мужчине стало немного не по себе. Пахнуло перегаром. — К… какое время, Иван? — стараясь говорить будничным безэмоциональным тоном, осведомился Альфред. Уж больно не хотелось, чтобы кто-либо имел возможность застать его врасплох, ввести в смятение, в особенности если это Россия. Не выдавать свои слабости, не выставлять их напоказ любой ценой, но сонный уставший вид скрыть было невозможно. — Как, не знаешь? — в сердцах изумился северянин и, кажется, даже смягчился по отношению к больному заспанному американцу, рассевшемуся перед ним, как на вокзале, принахохлившемуся, горящему желанием согреться утренним кофе, а не бодрящей русской оплеухой — стало жаль? Быть не может. — Ты ведь часто проверяешь электронную почту? Я отправил тебе сообщение. Неужто не читал? Жаль, очень жаль. Казалось, Россия всерьез был огорчен, и Америка, искренне недоумевая по поводу загадочного появления его у себя в номере, разглядывал посерьезневшее лицо из-под приспущенных век, и оно, бледное, без характерного ему наливного яблочного румянца, впервые казалось ему наивысшим образом озабоченным. Но в Брагинском сразу обозначилась некоторая странность: он точно пребывал в прострации, хотя и отвечал охотно, с характерной ему насмешкой в голосе. Руки его подрагивали, подергиваясь дрожью, краснющие глаза затуманены, он все время щурился, косясь на окно, морщился от уличного шума и тяжело, как-то чисто по-страдальчески, вздыхал так, что сразу возникал вопрос: а не случилась ли с русским «адреналиновая тоска» на почве чуть ли не хронического алкоголизма? — Я часто проверяю, но, прости, вчера вечером совсем позабыл, сам посуди, — Джонс на этот раз действовал аккуратно, задумываясь над каждым своим словом, — голова раскалывалась, вот и не стал засиживаться за компьютером. Дело оставалось за малым — притвориться несведущим дурачком и выпроводить, наконец, Брагинского вон. А потом бегом-бегом и до аэропорта, а затем домой, скорее домой. Американец нетерпеливо сжал в руках простынь, перебирая и сминая ее пальцами. Очевидно, ему некуда было деть от волнения руки. Кровь била у него в ушах. — Что-то мне подсказывает, что информация эта немного фальшива. По-моему, ты как раз таки сидел вчера вечером за компьютером допоздна, — с загадочной полуулыбкой парировал Иван. — Ладно вчера, забудем на время. Значит, ты подтверждаешь, что часто проверяешь почту, и с чего вдруг? Ожидаешь важное послание? — сейчас же навострил он уши. — Положение обязывает, — нахмурился Альфред. — Как видишь, я не дома. Казалось, восторгу Ивана не было предела. Он был похож на человека, что только что кого-то удачно обвел вокруг пальца или же запредельно смешно разыграл, хоть закадровый шаблонный смех включай. А Америка сидел, удивленный, притихший, ведь Россия из ума окончательно выжил и сидит, улыбается задорно, выпучив глаза, — ну точно сбрендил. Не каждый день подобное увидишь, и, знаете, лучше такое и не видеть. — Да! Все верно! — неожиданно для американца воскликнул он, усмехнулся криво и уже тише предостерегающе зашипел, поражая скорой сменой настроений: — Ты не у себя дома, Джонс-с. Или мне стоит напомнить, что ты нарушил мои границы без данного на то разрешения, что ты, можно сказать, едва не привел к краху наши политические отношения? Ты вел, в конце концов, грязную игру — ты следил за мной, к слову, об этом мы еще с тобой потолкуем. И после всего, — Россия, казалось, вконец остервенился, — ты сидишь тут как ни в чем не бывало, и у тебя на это смелости еще хватает? — Я все понимаю, все понимаю, Иван! — вяло запротестовал мужчина, выставив руки вперед в оборонительном жесте. — Но, вообще-то, ты нарушил мое личное пространство. А врываться ни свет ни заря в частные владения? Это ведь, по твоим словам, тоже нарушение! Это, полагаешь, нормально?! — Америка нахмурился, хрипло задышал, едва не закашлявшись, и, размышляя над своими независимо от него самого вырвавшимися словами, добавил, удивленный тем, что осознал: — Ты сам нарушил свой закон, а это... это в сотню раз хуже! — Ха-ха… Что? Ты серьезно, что ли? — хохотнул Иван и ощерил беззлобно зубы. – Во-первых, считай, я отплатил тебе твоей же монетой, так что давай-ка обойдемся без этого, не прикидывайся невинной овечкой, мы оба прекрасно знаем, кто волк, а кто... второй волк. А во-вторых, уже давным-давно перевалило за полдень. Джонс обмер, растерянно разглядывая усмехающееся лицо, — лжет или не лжет? Кажется, не лгал — выгоды во лжи не было. Вопль «Goddamn» приятно удивил русского, и он со скептицизмом проследил за тем, как, судя по всему, невероятно нервничая и чертыхаясь, американец, забарахтавшись во многочисленных простынях, выбрался из кровати, засуетился, не зная, куда броситься в первую очередь, трясущимися то ли от озноба, то ли от страха руками вытащил из-под ватной подушки ноутбук. В который раз зло выругавшись, Альфред, серьезный теперь и непоколебимый на лицо, даже насупленный, грузно уселся обратно на кровать, держа компьютер на коленях. — О мой Бог, онлайн-конференция, а письма?.. — неопределенно, почти лихорадочно забубнил Америка, ловко подняв крышку ноутбука, и, легко нажав на кнопку включения, сосредоточенно принялся блуждать взглядом по темному экрану с отобразившейся на нем полосой загрузки. Брагинский, заинтересовавшись, присел тоже, правда, по другую сторону, за спиной Джонса, и тот весьма некстати вздрогнул, чувствуя в районе лопаток неприятный укол чужого любопытного взгляда и отчетливо понимая, что его собственные возможности сейчас крайне малы, и если Россия задумает изничтожить его прямо здесь и сейчас, то с легкостью исполнит задуманное. Так как, к сожалению, это действительно самое подходящее время для его устранения, никто даже и не подумает искать его труп в московском дворике под окнами второго этажа кирпичного дома на отшибе. Хотя русский, выглядевший разбито еще с самого своего «появления», уже не внушал былого ужаса: а может, и не убьет? Выглядел-то сегодня он и взаправду погано: то ли ноги его не держали, то ли и в самом деле утверждение «соплей перешибить можно» имело место. Сомнения в силе противника приятно тешили чувство собственного достоинства. — Ну и как там в Вашингтоне, что говорят? — Иван заинтригованно поерзал на кровати, пододвигаясь ближе к обнаженной спине и заглядывая через загорелое плечо на монитор ноутбука. — Россия, нищая Россия? — Я не бывал там последнее время… — Американец увлеченно жал кнопки на клавиатуре, вводя пароль и не обращая ни малейшего внимания на то, что, в сущности-то, вопрос с подвохом, а также и на то, что русского интересует уже не столько он, сколько его движения, за каждым из которых он, старательно запоминая, наблюдал. — Сколько длится это последнее время? — Около месяца. — А как же отчеты? — По электронке. — Джонс отмахнулся от России, чтобы тот обождал со своими расспросами и дал ему спокойно проверить электронную почту — времени не было. Пароль правильный — мужчина уверен, и в скором времени на экране возникают постепенно светлеющие образы, но что-то явно не так. Американец напряженно присматривается к темным силуэтам, покрытым точками белого шума, всматривается, пытаясь унять в груди чувство неоправданно надвигающейся угрозы, и лишь стоило вспыхнуть изображениям: нескольким затемненным и одному с отчетливо просматривающейся уже знакомой просторной комнатой, залитой безжизненным белым светом, — понял, чем это ему грозит. Испуганно вжав голову в плечи, мужчина обернулся на мгновение, теперь уже замечая, что Россия с интересом заглядывает через его плечо, и с громким хлопком опустил крышку ноутбука, не зная, чего и ожидать от непредсказуемого русского. Видел? Может, нет? — Как, уже передумал заглядывать на свою почту? — Россия все еще нависал над полуобнаженным, с пущим вниманием глядя то на крышку ноутбука, то переводя взгляд на узловатые смуглые пальцы, нервно барабанящие по ней — определить, какие настроения преобладают в нем, по голосу было невозможно. — А мое сообщение прочитать не хочешь? — Горю желанием! — с досадой ответил Америка, не зная, что и предпринять: сидеть перед мужчиной взлохмаченным да в одном нижнем белье — ладно, но особенно напрягал тот факт, что перед ним не просто какой-то мужчина, случайно здесь оказавшийся, а его враг, непонятно, как вообще пробравшийся в его номер, черт возьми, и сидит, как ни в чем не бывало, и ухмыляется к тому же. Хмырь самодовольный. Так еще и не понять: убьет или нет — чертова неопределенность. — Видимо, и не только им, — заметил Иван, и Альфред недоуменно на него обернулся, — а ведь действительно — горишь. Белый дом там, в Америке, очевидно, совсем с ума сошел: сначала подсылали шпионов, а теперь и зараженных ко всему прочему. Биологическая атака? Не выйдет. Вашу лавочку давно пора прикрыть. Все, товарищ Джонс, карантин! – Брагинский, ухватив американца за руку, цепко, больно впившись ногтями в нежную кожу внутренней стороны плеча, насмешливо, но, судя по всему, по-доброму усмехнулся. — Может, хватит псевдозаботливости?! — Боль обожгла руку крутым кипятком, напоминая об общеизвестном факте: Иван никогда не умел соизмерять силу. Бешенство обуяло Америкой, и, возмущенный выходящей за все рамки развязностью, он, полоумно метнув глаза на губы, как теперь ему казалось, язвительно скривившиеся в паскудной улыбке, шероховатые, потрескавшиеся от мороза, обозленно взвился, вырвавшись, и, в сердцах съездив Брагинскому по уху ноутбуком, сбив его с ног, повалил на кровать. На секунду шинель возникла перед его глазами, пронеслась, точно пылевым облаком, медленно исчезая из поля зрения, и, раздраженный головной болью и бесцеремонностью русского, Джонс, испытав дежавю, потянулся за ней опять, чувствуя, как поплыло все вокруг, и кажется, словно перед глазами снова труп, и нервно подрагивают его ресницы, а рваная шея замотана старым куском ткани, отдаленно напоминающим шарф. Ненароком повалившись на Брагинского следом, Альфред ощутил, что боль отступает, уступая место взволнованно мечущимся мыслям, — ужас от воспоминаний о ночном кошмаре сдавил виски. — Еще слово и ты покойник, — все еще пылая от гнева, а может, и не от гнева вовсе — от жара, зашептал Джонс и добавил для проформы: — Мерзкий социалист! — Он крепко-накрепко удерживал северянина за шарф, не отпуская теперь, притягивая, заставляя мужчину под собой неохотно подаваться навстречу и прилагать максимум усилий, чтобы не позволить тому порвать шерстяную ткань или, абсолютно случайно, сломать ему шею. Все-таки Альфред и сам не до конца владел собой. Однако несмотря на весьма неприятные обстоятельства, Иван отметил про себя, что Америка и в самом деле преуспел больше него и, как и обещано ему было еще очень давно, при СССР, стал сильнее. Или же он всегда таким был? Россия не знал точно — измерять силу врага на себе приходилось нечасто. Но все еще что-то проскальзывало перед взглядом Америки, а он это видение тщетно отгонял, сонно мотая головой и обозленно скалясь. Что-то невидимое его глазу, но знакомое, и переменившееся выражение лица северянина на миг отрезвило его затменное переросшей в полноценное ОРВИ простудой сознание — насмешливая улыбка тронула шершавые бледные губы, когда руки американца обессиленно разжались и теперь мягко притрагивались подушечками пальцев к шарфу, чуть надавливая, чтобы ощутить под ним живую плоть. — И в чем, спрашивается, душа держится, Альфред? — с издевкой, однако и не без дружелюбия, но все равно нестерпимо фальшиво осведомился Россия, кисло поморщившись, но еще не решаясь подняться — то ли подобное положение его забавляло, то ли существовала и несколько иная причина, более глобальная. — От ветра, пожалуй, шатаешься уже. При моих-то амплитудах температур приболел слегка, чай? В Нью-Йорке-то минус один, отчего ж тебе не отправиться домой прямо сейчас? — Сердце пропустило удар. Еще один. К приказу начальства присоединился теперь и сегодняшний сон, который Джонс наивно посчитал вещим. Помнится, Артур когда-то рассказывал ему об этом феномене — о вещих снах, когда Ал застал его «колдующим» над какой-то книгой, как оказалось впоследствии — поваренной. К чему старший брат заговорил о вещих снах, мужчина так и не понял, но сейчас ощущение тайны витало в воздухе и захлестывало его с головой. Дух перехватывало от любопытства и непонятного происхождения энтузиазма. В существовании Санты Америка, конечно, уверен был тверже, чем в существовании такого явления, как вещие сны, но этот был весьма и весьма реалистичен. Это его и пугало. — Не могу не согласиться, что твоей погодкой только тараканов морозить, — распалялся американец, стараясь не глядеть вниз, и, все воспроизводя в своей голове изувеченную, во сне увиденную плоть, стянул с Ивана шарф. Ему давно не терпелось узнать, что кроется у русского под этим секретным и непристойно загадочным предметом одежды, не терпелось еще до прошлого собрания, когда стесненный жест России только подогрел его нездоровый интерес. Чисто гипотетически Альфред предположить, несомненно, мог, что увидит: множество шрамов, следов, может быть, даже что-нибудь похуже, — и сон, зародивший в больном сознании смертельный ужас перед увиденным ранее и нынешним, лишь подстегивал опустить взгляд, разглядеть поближе. А перед глазами все стоял образ изодранной обескровленной шеи. И взгляд был опущен. Пальцы, защекотав обезображенную шрамами кожу, остановились где-то в районе яремной впадинки, плотно обхватив шею с одной стороны, а большой же палец с другой, несильно, но внушительно и властно нажимая на кадык, отчего Иван дернулся, но не перестал улыбаться. Надо же как-то отомстить русскому за это наглое вторжение. Игра перестала быть игрой. «Шея, о мой Бог, его шея», — в ужасе успел осознать мужчина, отчетливо ощущая выпуклости рубцов и заживших гематом под своими пальцами. — Но ты все... — Иван болезненно вздохнул: висок заныл пуще прежнего, будто голову дробили на части невидимые глазу сверла. — Каналья, ну что же ты делаешь? Америка сжал руки еще, дав безмолвный ответ, и взгляд Брагинского переменился. Испуг и неверие блеснули в аметистовых глазах, моментом ранее горевших плохо скрываемым весельем и задором, и губы чуть приоткрылись, точно собираясь сказать что-то еще. Но это что-то еще, вертясь на языке и мечась туда-сюда, не желало произноситься, погружая обоих мужчин в подозрительно тихое безмолвие. За окном, зазвенев, грохоча по рельсам, пролетел, выбивая снопы искр, трамвай. Американец дернулся от повеявшего по плечам холодка, припоминая страшный лязг колес, изукрашенную всевозможными болячками шею и алую расцветку. Все это перемешалось, спуталось в его голове, преображаясь в одно мутное красное пятно. Все было алым — он только сейчас заметил: трамвай, флаг, кровь, снег, обагренный ею, сердце, отблеск глаз, даже в напряженных тонких капиллярах, полопавшихся от переутомления, текло нечто огненное, водянистое... и Иван, чуть покрасневший от недостатка кислорода, едва не задыхающийся, но все же не робчащий, сам по себе был каким-то пунцовым. Не помер бы. «Изуродовали хуже трамвая», — вспомнил Ал непонятный фразеологизм из какого-то произведения. — «Трамвай, трамвай…» Однако Альфред отчетливо помнил, что отвечать на вопросы Брагинского лучше сразу по мере их поступления, а не набрать, как когда-то, целый букет, нахамить и в итоге оказаться в неловком положении перед союзниками, на которых и акцентировался обычно Иван, чтобы отомстить. Впрочем, отомстить — слишком громко сказано. Иван слегка гадил, исподтишка, с удовольствием. Он был как кот, царапающий свеженаклеенные в гостиной обои: вашего любимого оттенка, в ваш любимый цветочек, подходящие вам по гороскопу, но вас не трогающий: вы — последнее звено в этой цепочке пакостей. Что ни говори, а слегка подгадить кому-нибудь он действительно любил — такова была его русская загадочная душа. Как говорится, сделал гадость — сердцу радость, и Америка, особо-то и не дающий себе отчета о своих действиях, одурманенный господством и болью, состроив суровое выражение лица, заявил, стараясь не допускать к раздраженному сознанию и мысли о возможности своего поражения как морального, так и физического: — Ты слышал, что я сказал! Еще одно слово и!.. – мужчина, начиная приводить угрозу в исполнение, точно нерешительно, погладил большим пальцем выпуклые белесые шрамы — покрасневшие отметины прошлого, — сжал руки сильнее, обхватывая горло и жестко смыкая пальцы на задней части шеи, и Иван, не вытерпев, взбрыкнулся неожиданно и неистово, застав Джонса врасплох. Поначалу русский, щеря злорадно зубы, целился Альфреду в переносицу, но руки сами собой обхватили его полыхающее лицо, всадив до боли чуть отросшие ногти в кожу головы и путаясь в нерасчесанных пшеничных патлах. Подушечки свободных пальцев легли на веки, и американец недовольно зарычал, чувствуя жжение и вертя головой — сила нажима была приличная. Однако выдавить кому-либо глаза — дело не из легких, и русский, сипло хрипя и, судя по обозленному взгляду да обнаженным зубам, не выпуская из мыслей хорошенько если не приложить оппоненту в нос, то, на худой конец, укусить за него, ударил с ноги в живот: коленом, несильно. Получилось как-то нелепо и по-детски. Реакции на удар не последовало, и уже через мгновение Ал, скулящий от того, что чем сильнее он прижимает Ивана к кровати, тем больнее и резче боль от крепких рук на его лице, получил порядочно по ребрам, а затем и едва не схлопотал ногой в область паха, что было бы весьма некстати. От невероятно конфузного, но, возможно, закончившегося бы триумфом для Ивана положения Америка спас себя сам и, рванувшись от гнева и жажды покончить с этим, даже если это означало раз и навсегда заставить нерадивого русского замолчать, с успехом оказался зажатым у России между ног. Теперь Брагинскому, бессильно молотящему коленями по бокам сквозь боль смеющегося американца, ничего не оставалось, кроме как вкладывать всю свою ярость в руки, оставляя на лбу Джонса продолговатые царапины и побелевшие отметки. Однако игра не стоила свеч: силы были равны. — Ты — мерзкий огрызок прошлого, сдутый шарик, — между тем вещал ослепленный резью в глазах Джонс, отвечая на одиночные, но все же нередкие обрехи со стороны Ивана, — дырка от бублика! Ты даже не в силах противостоять мне, великой и могущественной державе, по праву считающейся первой во всем мире. Однако ты ставишь мне условия, шваль! Мол-чать и не ры-пать-ся, уяснил? Америку раздражало неподчинение, причем такое явное и наглое, особенно когда и понятно уже было, кто победитель, а кто остался внакладе. Но стоило только встретиться ему и Ивану, да не только встретиться, но и повздорить, то все границы и ограничения стирались, все свершения и победы их друг над другом уходили в ноль, открывая все новые и новые просторы для выяснения ответа на извечно мучающий обоих вопрос: кто сильнее? Кто имеет первостепенное значение в мире? Превосходство России в Европе было налицо, не по технологиям, конечно, — по значимости, по размерам. Однако на американском континенте и Америка был первым — странно было бы и предположить нечто иное. Вероятно, сам спор и вражда обоих государств были риторическими, и дать точный ответ нельзя, покуда один из них не поглотит другого. Поглощать американец умел, более того, любил неописуемо, любил подчинять и наказывать — в общем, быть большим и справедливым папочкой входило в его обязанности и планы. Это была некая пародия на порно-игру, и в том была доля истины. Мир с каждым годом, с каждым столетием неуклонно и верно опошлялся, едва ли не затрагивая государства, его населяющие, его составляющие, и даже Франциск удивился бы переменам в характере, престранным и новым замашкам Ала, если бы виделся с ним чуть чаще, нежели только на Рождество да на конференциях. Подчинить Россию вопреки ожиданиям оказалось просто. Сразу смекнув, в чем спасение, на миг Альфред отодвинулся, не спуская глаз с притихшего Брагинского, верно не понимающего, что он задумал. Но осознание моментом спустя ошпарило, окатило как из ушата, когда руки его были заломлены за голову, и Россия понял, что чертовски поспешил с тем, чтоб уступить инициативу в этой своеобразной борьбе выскочке-юнцу. Хотя передышка была как никогда кстати. — Эх, дураки у меня, получается, есть, дорог нет, а у тебя всего хватает, — развеселился в ответ на угрозы русский, долгожданно вдыхая вожделенный теплый воздух и заполняя легкие, однако уязвимость свою он ощущал всем нутром. В глазах двоилось. — И это твоя хваленая стабильность? Не шути так, — мужчина будто бы и не думал вырываться, лишь невозмутимо вглядывался в помутневшие радужки покрасневших глаз, — и не указывай мне в моем же доме, прошу. Не-веж-ли-во, вразумил? — Передразнивание было очевидно. Джонс аж вскипел. — Твой дом?! У тебя больше нет никакого дома! — Брагинский вжал голову в плечи и приумолк, с тревогой косясь на уже готового, судя по всему, взорваться мужчину. — Все твои люди продажны, как крысы, слышишь?! Они покидают тонущий корабль, и знаешь, кто из нас потонет в скором времени? Догадываешься, небось, гад! Правду сказать, Альфред и сам не знал, почто так обозлился на безалаберного смешного человека в советской шинели, с мозолистыми, но мягкими руками, с добродушным и бесстрашным взглядом. Какой же взрослый человек поведется на детскую попытку вывести его из себя? Какой же он после этого взрослый человек, если все-таки повелся? Америка был зол, болен и, кажется, болен на всю свою русую голову. Но так ведь это не оправдание. Не оправдание в той же мере, что и его попытки доказать свое беспристрастное отношение к Ивану, когда вдруг осознал, что выгораживает и покровительствует ему. Больную голову посетила не менее больная мысль: «А догадывается ли Брагинский, замечает ли перемены?» Мысль потрясла, взбудоражила, задев за живое, и мужчина, понадеявшись на дальнейшее бездействие русского, снова опустил одну из рук, левую, на дрожащее обезображенное горло, но уже мягко и растерянно сжимая пальцами. Америка чувствовал, знал, что ему следует отомстить, отомстить, непонятно за что. Требовалось срочно доказать, что все так же, что все по-старому, немедленно подчеркнуть свою неприязнь, но сил не находилось. Рука плавно блуждала. Ощущался страх, будто что-то поменялось в нем, страх, будто эти изменения, непозволительные, неприемлемые, светятся и проглядывают через все его существо своим сиянием, пробиваются наружу, и каждый способен заметить, каждый видит, каждый усмехается тихо, себе на уме. Каждый смеется над ним! Полный непонимания взгляд больно впился в светлую, опущенную в раздумье макушку, и Джонс, заподозрив неладное, поднял глаза. Задумчивость его слишком затянулась. — Ты намекаешь на меня? — Искренне удивленный тон рассмешил американца, и тот расплылся в нелепой улыбке, позабыв о своих намерениях. — Я тебя умоляю, после дождичка в четверг, ага. Это будешь ты, когда все мои продажные люди перевесят твою допустимую норму, утянут тебя на самое дно! Это только вопрос времени, еще немного и тебя просто зато… Улыбка упорхнула с лица Джонса, и рука напряглась. Все вспомнилось. — Молчи! — Ноготь впился в подрагивающий кадык, надавил, и Россия смиренно умолк, но глаза его уже горели прежними решимостью и превосходством. Полузакрытые, абсолютно больные глаза. Мужчина толком-то и не знал, как еще причинить боль: изуродованное горло, казалось, само по себе должно было причинять Брагинскому беспрестанные и мучительные страдания, напоминая о минувших войнах. – Ты больше не тот Иван, которого я знал, — через силу сипел Америка, так как слова приглушались и застревали в неожиданно запершившем горле. — Ты мне даже не соперник, так — сумасшедший пережиток прошлого, юнцом притворяющийся старик, которому уже давно пора исчезнуть! Альфред замолчал, пыхтя и восстанавливая дыхание после рекордного для него количества слов, произнесенных за такой небольшой промежуток времени. Иван же, попытав счастье, предпринял безрезультатную попытку высвободить руки, затем, к удивлению американца, надломленно улыбнувшись, хрипло рассмеялся, хищно зыркая своими холодными, фиалковыми. «Что-то придумал», — догадался Джонс. — Однако я здесь, Альфред, — саркастично приметил северянин, — и ты, прошу прощения, заставляешь меня чувствовать себя неловко. — Он повернул голову в сторону, отворачиваясь от взора глупых голубых глаз, и рукой указал куда-то в угол, весьма неконкретно. – На пленке это будет смотреться неэстетично, верно, ты, вскормленный образом свободы, но явно не образом здравомыслия? Он, Альфред-то, ответил да ответит еще, отыграется, он отомстит за то, что этот смешной человек со зловещей улыбкой заставляет его чувствовать себя не в своей тарелке, чувствовать страх, но было одно небольшое «но». Иван, конечно, не безропотная застенчивая девочка, но порой Альфред удивлялся абсолютно немыслимому по его меркам равнодушию по отношению к оскорблениям и придиркам, бренчащим в его сторону через каждое слово. Чаще всего именно через его слово, Америки. И будто не слышит, улыбается, и до того высокомерной кажется эта улыбка, что хочется закрыть глаза, лишь бы ее не видеть. Защищать перед всеми, а потом считать своим долгом унизить? Нет слов — одни эмоции: как благородно. — На какой-такой пленке? — Лицо Америки вытянулось, и Брагинский наконец осознал, как на самом деле должен выглядеть человек, коего можно без литературных угрызений совести описать одной единственной фразой: «И он диву дался». Американец действительно дался диву, причем окончательно и бесповоротно. — Борюсь с тобой твоим же оружием, — прохрипел довольно Иван. – Как думаешь, кому я это отправлю? И как это там трактовать станут — не моя уж вина. Я на твоем месте был бы сдержаннее, а то так можно и схлопотать, не от меня — успеешь еще, а от… кто там у вас? А, Обама, как же я мог позабыть! Дражайший Барак, ха-ха, — мужчина запрокинул голову, выщерив зубы и сдавленно посмеиваясь. Лицо его, отдающее болезненно мертвой бледностью, теперь снова загорелось жизнью — румянец проступил на щеках, однако и он был каким-то нездоровым, точно пьяным. — Я уже представляю его реакцию... Американец сделал большие глаза: — Ты все еще снимаешь на кассеты? — удивленно, почти испуганно зароптал он, но пальцы свои не разжал. — И... это шантаж? — Догадливый, — напрочь проигнорировав вопрос о кассетах, выдохнул, еле переводя дыхание, Россия, но глядел снизу вверх все так же превосходительно и гордо, — а ты думал, на тебе мир клином сошелся? Думал, что все будет так пр… Курва! — Мужчина ощутил на щеке огненный след, оставленный чужой ладонью, поморщился, но глянув в лицо Америке, подозрительно быстро стушевался, не говоря ни слова. Щека точно распухнет. Но это было не самое страшное. Это было еще не все. Рука отпустила горло, и Иван чуть ли не со стоном облегчения вздохнул, жадно втягивая воздух, но тут что-то холодное тяжело легло ему на грудь, неосторожно вздыбив шинель и выбивая дыхание. Проникнув в смысл происходящего, мужчина, как от огня, шарахнулся от Джонса в попытке высвободиться, вновь уперся коленями в его бока и, сминая простыни, заерзал под крепким, достаточно грузным телом. С лица русский заметно сбледнул и мысленно покрыл американца матом, а глаза его полыхнули абсолютно безумным ужасом и так и застыли, точно заледенели совсем. — Как они это трактовать станут? Так? Ты на это намекал?! — не своим голосом заорал Альфред, производя впечатление разорвавшийся бомбы. — Так, я спрашиваю?! Отвечай! Ошарашенный взгляд остановился на перекошенном гневом лице, и мурашки трепетно покрыли тело. Губы искривила судорога. Вроде уже и не сопротивляясь вовсе, как обухом по голове ударенный, Брагинский растерянно глядел на мужчину, на автомате все обдавая его по боками коленями, в сущности, и не ударяя, а зажимая ими его, и через мгновение смиренно кивнул. Джонс опешил. Тягостное молчание воцарилось в комнате. Америка смущенно блуждал взглядом по своей руке, исчезающей в бежевых складках шинели. Пребывая в явном замешательстве, он отчетливо ощущал, как кожа под ладонью покрывается дрожью, и очень вовремя примечая, что, оказывается, под тонким пальто у Брагинского ничего нет. А он по инерции все водил рукой по напрягшемуся от прикосновений животу. Иван же молчал, не отрывая от того глаз. — У тебя кровь идет, вот тут, — сдался Альфред и, выудив из-под одежды свою руку и отпустив северянина окончательно, ткнул пальцем себе на висок, показывая, где именно. Россия же по-прежнему лежал, глубоко дыша, мутными красными глазами поглядывая в сторону Америки, но на губах его все еще играла какая-то глупая ухмылка, в голове метались мысли о нереальности происходящего. Было, конечно, весьма забавно поддаться в самом начале, позволив мальчишке посмотреть да пощупать (хотя и это было убийственно глупой затеей), но загвоздка по большей части заключалась в том, что Брагинский, почувствовав, что Америка переходит все мыслимые и немыслимые границы, сопротивлялся в полную силу. Осмысление своей слабости кольнуло, точно иглой, побудив к действиям. — Ясен пень, супостат демократичный, еще бы… — наконец опомнившись, недовольно фыркнул Иван и, отодвигая ослабевшие руки Джонса от себя, мысленно отметил, что с перепоя являться к незаконно пробравшимся на его территорию лже-туристам впредь не стоит. — Еще одна подобная выходка с твоей стороны, и от тебя останутся лишь кучка пепла да светлая память, разумеешь? Америка, чувствуя смущение, отодвинулся и сел на край, не глядя в сторону России. Тот же поднялся, бесцеремонно утирая подсохшую ленту, переплетающуюся в достаточно отросших за последние три месяца волосах, уголком простыни, но взглядом все низал Альфреда, не отпускал — обида, изумление? Все вместе? «Наверное, он очень, очень удивлен», — почему-то горько подумалось Алу, и, осязая на себе этот ошалелый взгляд, он мысленно сложил оружие и вздохнул: — Я запомню на будущее, но... откуда кровь? — Мужчина с тенью сомнения и страха в глазах разглядывал разбитый висок, и по лицу его было видно, что, истинно, ни сном, ни духом он был не виноват — чист как хрусталь, словом. — Я здесь не при чем, честно. — Не при чем, и то верно, — усмехнулся Брагинский, сжимая от боли зубы, — вмятина была знатная, но под густыми русыми волосами, конечно, не особо заметная. — Тебе лучше, конечно, знать, ты... А, впрочем, — знаешь, что с любопытной Варварой случилось, а? — и снова его дежурная улыбка. Но Ала, что произошло с любопытной Варей, волновало меньше всего и, пожав плечами, мол, «знаю, несомненно», насторожился, вспоминая о том, что, собственно, и привело к вспышке его гнева. — Кстати об этом: я заставлю тебя удалить это видео, чего бы мне это не стоило. — Джонс приложил ладонь ко лбу и закрыл глаза, догадываясь, что вот сейчас бежевая спина дрогнет и Россия обернется, сияя восторженной зловещей улыбкой. Лишь бы не видеть. Одна только эта улыбка, эти прищуренные глаза навевали на Альфреда чувство какой-то необъяснимой меланхолии и желание уйти умирать на покой. Позор, какой позор. — Я буду пытать тебя, если понадобится. Ты сейчас пребываешь не в наилучшей форме, это нельзя не заметить. Я мог запросто задушить тебя. Так все и было: Брагинский вздрогнул и обернулся. Ал ошибся только в одном: на лице русского уже не было и намека на веселье. Взгляд был затуманен. — Не задушил же. Кстати, насчет этого... если честно, я пошутил, — отмахнулся Россия, наматывая на шею шарф — без оного элемента одежды находиться было весьма непривычно. Американец, не разобрав, на какой именно вопрос ответил Брагинский, с явным желанием все прояснить подвинулся к самому углу кровати. Встать он не решался: голова еще подозрительно гудела, а тяжелый сухой воздух сжимал словно тисками виски. — Ты мне поддался? — Русский точно воздухом поперхнулся от подобного вопроса. Он неопределенно пожал плечами, всматриваясь в стянутое серьезностью лицо. Нет-нет, ему определенно не шло выражение серьезности совокупно с серыми кругами под глазами, с лихорадочным румянцем на щеках — привычнее смотрелись неровный загар, чуть облупленный нос и возбужденно горящие под стеклом очков глаза. Сейчас же всего этого не было. Нет, конечно, загар все еще не сошел, да и глаза были все так же небесно-сини, но былого блеска Россия в них не находил. Однако одно характерное только этому человеку свойство русский уловил — его вообще сложно было не заприметить. — Боже, какие у тебя глаза глупые! — неожиданно воскликнул Иван, и Америка, ничего не понимая, приподнялся с постели, пораженно на него вытаращившись. — Знаешь, например, существует примета: если у щенка квадратной формы голова, то все — глупой собакой вырастет, — а вот у нас, у стран, вероятно, тоже своя примета есть: чем глупее глаза... — Кончай свою шарманку, Раша! — Мужчина напрягся, обозленно сверля северянина тяжелым взглядом. — Пленки-то нет? — Несколько фотографий, всего-то. Ой, видел бы ты свое лицо! Американец облегченно вздохнул, не придавая значения словам России, — все же фотографии не так провокационны, как видеозаписи. Ал, покачнувшись, едва не сел мимо мягкого угла матраса и теперь с довольным умиротворением глядел на Ивана. Сейчас русский уже не выглядел в его глазах коварным, и, к собственному удивлению, Джонс заметил, что русый мужчина, застывшим взглядом разглядывающий пейзаж за окном, задумавшись о чем-то, не производит впечатления злого человека — скорее, как и Джонс, уставшего. Шум улицы, раскинувшейся далеко за свернувшимся буквой «п» домом, размеренно достигал ушей обоих мужчин, но, в отличие от вчерашнего вечера, Альфред наслаждался им, и тот, равномерный, монотонный, струился из открытой форточки. Еще ночью, где-то около двух часов, Америка проснулся от невыносимого жара и открыл ее. Очевидно, на нем в самом деле сказывалось влияние России — вечно открытая форточка в комнате с камином запомнилась ему еще в первый визит в темную, холодную квартиру. Если прислушаться, можно было услышать, как скрипят половицы этажом выше и в коридоре. Скрип. Еще скрип. Но это уже не там — здесь. Иван помялся с ноги на ногу, отвлекаясь от окна с беспокойно реющими дешевыми занавесками, и сам обратил внимание на Америку, ловя его изучающий взгляд. Мирной обстановкой это назвать было нельзя, но вполне сносной — можно. Необычные ощущения — так просто сидеть, глядеть на невозмутимое лицо русского без каких-либо возможных последствий — удивительно! Вероятно, спокойствие Ивана передалось и Алу, и тот непринужденно заговорил, сложив руки на коленях: — Иван. — Голос неожиданно резанул по ушам, и Брагинский нахмурился. Его улыбка вкупе с неодобрительным взглядом выглядела весьма жутковато. — Иван, можно вопрос? — Нет. — Русский безмятежно улыбался, все продолжая смотреть своими аметистовыми сверху вниз, но Ал не чувствовал страха, ни капельки, только неподдельный интерес к... некоторым аспектам его жизни. — А у тебя есть что-нибудь секретное? — Вопрос не мог не показаться странным, но Россия как раз таки ожидал от парня чего-то подобного. О таком в лоб мог спросить только Америка. Как недипломатично! — Смотря что именно тебя интересует, — туманно парировал Иван. Ему показался забавным этот глупый вопрос. Альфред в самом деле думает, что он ему на блюдечке преподнесет все разработки новейшего огнестрельного да атомного оружия, схемы и чертежи военных лабораторий? Натурально, Джонс — простой как правда скудоум. — А, например, штаб. У тебя есть секретный штаб, Иван? — Олух царя небесного! — развесело хохотнул мужчина, и американец потемнел лицом. — В самом деле, Альфред, ну ты загнул! Тебе бы детективные триллеры снимать, а не в спецагентах значиться. — Россия буквально сиял улыбкой, по-другому и сказать было нельзя — именно сиял. Улыбка всегда ему шла, особенно такая — не меланхоличная, а искренняя, пускай и немного насмешливая. — Это все твои глупые выдумки. Как говорится, сам придумал — сам поверил. Тем более, секретные штабы не в моей компетенции, Альфред, — закончил он, уже беззлобно склабясь. — Вот действительно: ни перед чем ты, должно быть, не остановишься на пути к своей цели, даже если этой целью является неутолимое желание выставить себя дураком в глазах других стран, а в особенности, как мне теперь кажется, передо мной. Когда он улыбался так, как-то странно и непривычно для Америки, то сеточки тонких морщинок пролегали в уголках его глаз, а припухшие веки закрывались, точно стремясь скрыть взгляд, на удивление теплый для обыкновенно холодного, безэмоционального северянина. Подобный взгляд мужчина видел только пару раз: когда по радиоприемнику во время вынужденных заседаний антифашистской коалиции вещали об успехах Красной армии и сейчас. Американец даже признал, чуть поразмыслив, что Россию он видит не так часто, чтобы с уверенностью сказать, что тот улыбался так за всю свою историю всего два раза — это глупо. — Не льсти себе. — Америка сдвинул брови, и Брагинский к своему удивлению заметил в его глазах отчетливое порицание, это насторожило его. — Но ведь ты, я думаю, понимаешь, что тебе с рук все это не сойдет? — осведомился Иван, отодвигая смешливую тему генштаба на второй план. — Я о слежке. Если хочешь знать: ты меня ничуть не удивил, даже и не думай тешить свое больное самолюбие ложными доводами. Я ведь всегда был уверен, что «благородия» в тебе хоть отбавляй. — Русский запнулся, саркастически усмехаясь, но тотчас продолжил, правда, уже не о том: — Это незаконно и крайне аморально, как по мне, я бы убил тебя, если бы не… — О, тебе уже кто-то указывает, и ты беспрекословно слушаешься? — Россиянину показалось, что в надменных колких словах сверкнула наигранность. — Ну да ничего, не расстраивайся, тебе все равно не удалось бы свершить задуманное: силенок не хватит. Америка глядел в осклабившееся лицо и недоумевал тому, как правдивы оказались его слова: Ивана назвать жалким язык бы не повернулся ни у кого из Большой восьмерки (за исключением разве что его, Америки, в помутнении рассудка или Англии, который под нужные настроения и лишний стакан мог предъявить претензии всему миру), но выглядел он малость потрепано. Не зная, кого и винить в подобном состоянии русского: властей его, его суровый климат или же самого себя, что, в принципе, не лишено было благоразумия, ведь не у каждого человека нервы крепки да стрессоустойчивы, а своими выходками, американец это понимал, он мог выбить из колеи кого угодно, даже, пожалуй, такого увальня, как Брагинский, — Альфред даже подумал: а не кажется ли ему все это? Галлюцинации на фоне жара и сильной усталости вполне возможны. — Ну конечно, — Россия с вызовом усмехнулся. — Не вынуждай меня. — Побить меня? — Это уже выходило из ряда вон! Холодная война? Русские вылетели со свистом. Глупое противостояние западу? Если подумать, то и здесь не все гладко. Сейчас? Смешно — профершпилит как пить дать. — Да ты ж безобиднее ребенка! — Ты нарываешься. Но я пропущу это мимо глаз, так как сейчас у нас с тобой более серьезный разговор намечается. «О, это прославленное великодушие России! Щедрость русской души!» — подумал про себя Альфред, показательно закатив глаза. — Как же, как же, Раша, абсолютно серьезный разговор, и не говори. — Смешок вырвался из пересохшего горла. — Ну конечно, нам же нужно поговорить о том, как истязать тебя за содеянное будем. Нужно прийти к обоюдному согласию, — ободрил мужчину Брагинский, и Америка приумолк. — Мне нужны все записи. Все, что ты успел увидеть. Мне нужно знать, как далеко ты зашел. — Я не извращенец. Брагинский пренебрежительно хмыкнул: «Какой все-таки недалекий!» — Ты надеешься, что я поверю? — С высоты своего величия Россия чванливо поглядывал на пальцы, запутавшиеся в волосах цвета свалявшейся соломы. Альфред сидел, опустивши в изнеможении трещащую голову. — Однако я не про это. Знаешь, может, нам удастся договориться: смотри, ты отдаешь мне записи и спокойно уходишь. Как тебе? — Все это очень заманчиво, но записи с видеокамер не у меня, — пожал плечами американец, поднимая взгляд. «Лжет!» — крикнул кто-то внутри и осел эхом, оборвавшись. — Ясно, — скрипя зубами, согласился Иван. — Хорошо. Что ты видел? Или ты ответишь, что ты забыл, что видел? Джонс фамильярно пожал плечами, снисходительно кивнув. Он был не против рассказать обо всем: увиденное давно волновало его, а на поделиться с русским впечатлениями да попросить логичного объяснения так и подмывало. — Я видел, как ты... сачкодромничаешь! Эм, муму пасешь... ваньку валяешь! — Брагинский глядел на Америку с неподдельным ужасом. Видно, лингвистический справочник давал свои «плоды». — Иными словами, я видел, как ты по коридору катался, ну, на кресле с колесиками, — русский выглядел раздавленным, и Ал продолжал, обрадованный произведенным эффектом: — Кидаешь птицам хлеб из окна, попадая при этом в прохожих — это я по крикам определил! Разрисовываешь обои в гостиной, за что тебя потом ругала страшная женщина, зашедшая к тебе на чай, кажется, во вторник, эм... По сути, ничего особенного, не волнуйся. Думаю, так делает каждый второй россиянин. Россия мысленно согласился с на удивление справедливым предположением, но на лице его не отразилось ничего кроме усталости и желания скорее замять эту тему. — Ладно, об этом мы еще поговорим чуть позже... больше ничего? — Мужчина пнул ногой низкий табурет, пододвигая его к кровати, и сел напротив Альфреда, с подозрением воззрившись ему в глаза. Довольный энергичным кивком, северянин перешел к обсуждению другой, не менее интересующей его темы: — Ах да, совсем забыл: я не люблю, когда мне беззастенчиво лгут, особенно когда после этой лжи жестко прокалываются. Повисло молчание. С того момента, как Брагинский сел напротив, Альфред не прерывал с ним визуального контакта и глядел прямо, на этот раз в самом деле прямо: ни на кожаные сапоги русского, ни на свои босые ноги не опускал глаз. Но что будет дальше? Быть может, Россия осатанится, ведь и такой вариант развития событий не исключен. Что сделает он за такую наглость — за наглость смотреть ему в глаза с непоколебимой решимостью? На мгновение американец даже одернул себя, напоминая, что и совсем не смотреть в глаза русскому непозволительно, более того — смешно! Мало ли, а вдруг он подумает, что он, герой, — трус? Нет-нет, так не пойдет. Однако холодный флегматичный взгляд прожигал, как ни странно, своей холодностью до самых фибр души. Как бы то ни было, а ближайшее будущее его было размыто выжиданием Ивана. А он явно чего-то ждал, вероятно, вопроса. — А... — подал голос Джонс, но мужчина, получив, что ему было нужно, продолжил, не обращая внимания на смятение собеседника: — Хочешь спросить, на чем ты прокололся? На многом, и прежде чем спросить с тебя ту вещицу, которую ты у меня, бессовестный басурман, благополучно уволок, я отвечу на твой вопрос. — Америка сжался в ожидании. Нечего и говорить, что ему самому стало интересно узнать, о каком именно из всех совершенных им злодеяний да проколов России удалось прознать. — Письма. Я и то аккуратнее складываю, а ты все помял, гнида. — Раша, да ты самый настоящий детектив! Злой доктор... Шерлок! — подобрав подходящее слово, просиял Альфред. — Как ты все это?.. — Не извращайся над персонажами Конана Дойля, оставь их для своего брата, Альфред, и хватит меня так называть. Мне не нравится твой американский манер, — с улыбкой перебил его Брагинский, похоже, и не собираясь более давать Джонсу право высказаться. — Так вот, может, вернешь теперь мне мое... письмо? — One moment! Клянусь, что отдам, однако... один вопрос! — настойчиво взвился американец. — Задавай, — снизошел Ваня. — Ты писал все эти письма? — Да. — Незамедлительный ответ. — А кому отправить хотел? И почему не отправил? А его тоже зовут Иван, да? В лице Брагинского ничто не переменилось: он с той же полуулыбкой смотрел, словно баловливо, Америке в глаза. Во взгляде его плескалась неприязнь, как мгновение назад, как двадцать минут назад, как на прошлом собрании, — словом, как и всегда. Но руки его нервно сомкнулись на коленях в крепкий замок. В страхе метнув взгляд вниз, Альфред заметил даже, как побелели костяшки на фоне и без того бледной кожи (как-никак, а даже при температуре тридцать восемь он должен был следить за каждым движением непредсказуемого русского — мало ли, что за фокус ему приспичит выкинуть в этот раз). — Ты просил один вопрос, я на него ответил. Отдавай письмо. Как Джонс и предполагал, отвечать Иван и не думал. Он лишь с ленцой хрустнул пальцами, хмыкнул, отчетливо давая понять, что у него, у Америки, три извилины в мозгу и то — все параллельные, фальшиво зевнул. А уж как страдал сам Альфред от своей прямолинейной простоты, как мучился: суждение о том, что наглость — второе счастье, оно, конечно, верное, но и у этой медали была пренеприятная обратная сторона. Американец не выносил нарываться на ответную грубость, пускай и ловко завуалированную в вежливость. Он ненавидел эту прямолинейность и беззастенчиво пользовался ей — так можно было сказать о них обоих. — Только ты не волнуйся, я никому не скажу, о чем ты пишешь, правда. Не сказать было, что сочувствие взяло верх над разумом Ала, но что-то похожее он, натурально, ощущал. Он не понимал, почему так затронули его слова, эти многочисленные «один» и «одиночество», но погрязшего в «своем вынужденном уединении» русского и в самом деле становилось жаль. Альфред и представить себе не мог, какого это сидеть целый день дома, глушить со скуки водку, глядеть вполглаза телеканал «Культура», прерываясь только на то, чтобы выйти на улицу за хлебом или потрепаться по телефону о делах насущных с премьер-министром, и оттого становилось совсем страшно. А не спятил ли от такой жизни Россия? Или она его и притупила? — Где оно? — Джонс весь напрягся, но не двинулся с места — молчал. — Где оно, етить твою бабушку?! Россия притворно замахнулся краном, стремясь придать американцу ускорения, однако повлияла эта выходка на него не совсем так, как хотел Брагинский: Америка, охнув от удивления, отшатнулся и просто-напросто сбежал, оставляя русского наедине со своими мыслями. Нет, Иван, конечно, понимал, что чуть не так рассчитана траектория и протаранить бестолковый лоб не составит труда, но, кажется, он все же его немножко задел. Оставалось только удивляться, как полоумный парень успел прихватить с собой мобильный, но не додумался взять хотя бы куртку или, на худой конец, штаны. — А паршивец ничуть от своего брата не отличается… — Иван стоял теперь посреди комнаты, раздумывая: бежать за полуголым американцем на десятиградусный мороз, где он, вероятно, окоченеет окончательно, или же оставить все, как есть. — Ну что за ползунковая группа, ей-богу?.. — с досадой, наконец, воскликнул он, в некоторой степени будучи даже разозленным на себя, однако взгляд его упал на блестящую черную крышку новенького ноутбука. — История повторяется, my dear friend, но все же на этот раз в дураках останешься ты! И улыбка торжества заиграла на его восторженном бледном лице.

***

— Сумасшедший, сумасшедший, — приговаривал Альфред, дергаясь и поскуливая от холода. Парадная, куда в спешке и юркнул Альфред, к счастью, по пути ни с кем не столкнувшись, располагалась в одном из соседствующих с гостиницей домов. Мужчина остановился, только когда уперся носом в железную решетку чердачного прохода, хрипло задыхаясь, повалился на ступени, испуганно вжимаясь всем телом в угол, затих. На каменной площадке чуть ниже зияло зимней белизной окно. Все в монтажных швах, разводах, клейкой ленте, оно пропускало мороз вовнутрь, заставляя американца морщиться, жаться выше, к железной на замке двери, обнимать себя за плечи и шумно пыхтеть, согревая руки учащенным дыханием. Утихомирить дикое биение сердца не удавалось. Гранитные ступени чердачной лестницы неприятно холодили копчик и поясницу. По босым ногам часто пробегали потоки воздуха: они стремились вниз, видно, на чердаке тоже где-то было плохо залатанное окошко. Мужчина отчетливо ощущал, как неживой промерзлый сквозняк волнами прошибает его насквозь. Такой же сквозняк был и в Ивановой квартире, он его прекрасно запомнил, когда намывал полы: тогда тот тоже скользил по спине, он забирался под футболку. Ну дак какой же дурак ходит на войну в футболке? А, натурально, тот, что возвращается после войны без нее. Ему оставалось только корить себя вопросами, о чем же он только думал, когда сбегал, оставляя все вещи в номере на попечение Брагинскому, да о том, как же умудрился сболтнуть столько лишнего, едва открыв рот. По счастливой случайности прихваченный телефон, зажатый теперь в дрожащей руке, отдавал телу холод, и Америка, долго сомневаясь, кому все же позвонить, наконец, выбрав подходящий контакт, поднес телефон к уху. Голос скользнул вниз по этажам, по межэтажным тяжелым плитам и, гулким эхом улетев в подвал, забренчал на самом дне. На этот раз мысли о подвальных катакомбах ничуть не напугали незадачливого парня: в большей степени его теперь волновали не столько они, сколько русский, который, само собой разумеется, был пострашнее любого даже самого темного подвала. — Привет, Мэттью, ты и не представляешь, как же я рад слышать твой голос! — счастливо воскликнул американец, когда Канада соизволил взять трубку и сонно что-то в нее промычать. — Прости… да, я знаю, что у тебя… Сколько?! Шесть часов утра?! Да, я знаю, но дело мировой важности: забери меня из России!