Моё грядущее в тумане

Последний саммит в этом году. Последний рывок. И финишная прямая. Нестерпимо хотелось оторваться от дел, перевести дух от нескончаемых политических терок, возыметь наглость показать начальству большой душевный кукиш и с полным на то правом лечь спать не в половину двенадцатого, закопавшись по самую макушку в треклятых отчетах, а около девяти, уронив голову на руки перед телевизором, или газетой, или еще перед чем. Главное, чтоб непроизвольно, главное, чтоб по своей воле, главное, чтоб сон был свеж и бодрящ, а не похож на глубокую черную пропасть, в которую ты падаешь и падаешь, пока не провалишься в утро, будто и не спал вовсе — так, моргнул на мгновение и тут же проснулся. Канада боялся опоздать и был из числа тех людей, которые всегда приходят сильно заранее — за час, за два. Ему не терпелось поскорее завершить этот бешеный стипль-чез сквозь дебри саммитов и встреч в верхах, и, казалось, если прийти пораньше, то все обязательно, по справедливости, должно окончиться преждевременно. Но это предположение было обманчиво. Стеклянные входные двери, задетые набегу плечом, неприятно задребезжали, и Мэттью, напряженно озираясь, относительно спокойным шагом пересек вестибюль. Добравшись до лестницы, он взлетел на пятый этаж и, как на пожар, помчался куда-то по коридору, предположительно, вглубь здания, наспех сбрасывая с плеч пиджак. Мусоля в руке бумажку с номером нужной аудитории, он, запыхавшийся, на всех парах ворвался в конференц-зал и понял, что попал не вовремя. — Надо просто разделать русского под орех, что вам, профаны, непонятно?! — Англия стремительно терял терпение и уже затравленно поглядывал на стоящий близ него стул. Уильямс как окостенел в дверях, замер, затаился. Артур, видно, уже продолжительное время что-то вдалбливающий Японии и Франции — единственным присутствующим на данный момент, продолжил распинаться о чем-то своем, а те, в свою очередь, взаимопонимания с ним, похоже, не находили и в поисках поддержки лихорадочно переглядывались между собой. Керкленд же эти взгляды, как сетями, ловил и кипятился оттого пуще прежнего. — Ни бе, ни ме, ни кукареку — безупречно, по всей форме! — пришел в негодование он, радикальным образом штудируя, точно тепловизором, лица своих молчаливых собеседников. — Что вам непонятно-то? — Нет, Артюр, — нервно запротестовал Франциск, кожей ощущая напряженный, как накануне войны, антураж — даже обратился, перенервничав, по-официальному, противореча данному когда-то шутливому обещанию — назло называть Англию конфетным «Арти», — нет, нам все предельно ясно. Только сделай одолжение — объясни, mon cher, зачем все это? — Кику знамо зачем, — туманно ответил мужчина, и Япония заметно стушевался, — а вот зачем ты сюда приперся, я и сам не знаю. — Керкленд пожал плечами в доказательство своих слов, мол, действительно пребывает в неведении. Феерическое появление канадца, очевидно, осталось незамеченным. По крайней мере, для Англии точно. — Ладно, раз ты тоже здесь, то попробуем работать сообща. — Артур с подозрением покосился на необъяснимо вдруг расплывшегося в улыбке Франциска, и самодовольная ухмылка заиграла на его лице: — Хотя, как по мне, то легче приучить мятного кролика приносить мне в постель воскресные газеты, чем это сделать. — А между тем его уже начинало злить, что непонятного происхождения смятение передалось и японцу, и тот теперь, неловко улыбаясь, смотрел в пол — видно, что вот-вот прыснет от смеха, давится почти, но пока отважно держится — только надолго ли хватит его героической выдержки? — Просто полейте его желчью и дело с концом! Да чего вы, черти, ржете?! — смутился Англия, заподозрив неладное. — Арти... — простонал Бонфуа, вытирая выступившие на глазах от смеха слезы. — Арти, просто у Мэттью такое лицо, будто мы здесь кого-то к праотцам отправляем! Прости, я не специально, честное слово. — Француз согнулся в три погибели, надрывая со смеху живот. Керкленд же, заметно струхнув, словно подорвался весь, разволновался чего-то, взбудораженным голосом глухо переспросил: — Мэттью? — В горле почему-то резко запершило, и вопрос прозвучал с характерной пиратской хрипотцой. Англия медленно через плечо обернулся — и правда Канада. Стоит, к дверному косяку прислонился и смотрит, глазищами своими пожирает — а ведь они почти от глаз Альфреда-то и не отличаются: голубые-голубые и наивные страшно, разве что не такие избалованные и воодушевленные, но это если присмотреться, а так — один в один. Артур пока не знал, что сделает первым делом — изобразит неподдельный испуг на своем скупом на эмоции лице или же разразится праведным гневом, но Мэттью, казалось, принял самое мудрое решение — сделал вид, будто ничего не произошло. Керкленд даже удивился его прозорливости. — М-мое почтение, — в нерешительности промямлил Канада, поняв, что раскрыт, и, с минуту помявшись у двери, прошел мимо союзников к своему месту. Будь его воля, он бы ни в жизнь к ним и на десять метров не приблизился в такой-то щепетильный момент, но обстоятельства играли против него — места каждой из стран были заранее предопределены, а затея обходить весь стол была слишком глупа для того, чтобы ей поддаться. Приходилось мужаться и идти наперекор себе. — И не надо его ничем поливать, он вам клумба, что ли? — Нет, очевидно, Уильямс не сделал вид, что ничего не было, он даже посмел говорить об этом вслух — удивляться больше было нечему: канадский брат был таким же дураком, как и американский. Канада присел, смиренно уткнувшись подбородком в грудь, и поникшим взглядом уперся в лакированную столешницу. В принципе, все было предельно ясно даже для него, не стоило даже напрягать измученный ночной бумажной работой мозг: Англия — горе-руководитель, Япония — наиболее заинтересованный во всей этой афере, Франция же, так сказать, талисман команды. Разношерстный коллектив этого кордебалета, к сожалению, был, натурально, не нов, и канадец даже задумался: не повторяется ли история второго союзного Британо-японского договора? О Японии Уильямс знал немногое, но и этого вполне хватало: о том, что он до сих пор оспаривает право на владение Курильскими островами и, по сути, мирный договор между ним и Россией со времен Второй мировой войны так и не был подписан, знали практически все. В этом смысле Хонда действительно мог быть подкупен, подобно последней продажной девице. С Францией же все обстояло иначе: хотя разногласия между ним и русским имели место, он, кажется, считал его своим другом, правда, и говорил давно, что его существенно напрягает мораторий России на действие ДОВСЕ. Что сподвигло его на эту провальную авантюру, Мэттью не знал. Надо полагать, это Керкленд так на него повлиял? Впрочем, кто знает. Ему-то, Англии, Канада поражался больше всех: насколько же крепкий и медный лоб нужно иметь, чтобы, в сотый раз наступая на одни и те же грабли, с упорством барана продолжать гнуть свою линию? Уму непостижимо. Однако в отличие от Америки, от толоконного лба коего любой предмет — от сермяжной правды о его некомпетентности и до железной кирки — рикошетило как от стальной каски, крупицы здравого рассудка в его голове все же имелись. Более того, Керкленд был на удивление хитер, предприимчив и видел на три аршина под землей. Может, именно поэтому он по-прежнему рассматривал Россию как нестабильную и непредсказуемую державу и не хотел иметь с ним ничего общего. Однако если вдуматься, а с кем он иметь что-либо общее хотел? Натурально, у Англии никогда не было и нет союзов — только слуги. Но Мэттью волновал не столько этот факт, сколько удивление, злоба и еще что-то неприятное и колкое, услышанные в его отрывистом вздохе — «Мэттью?». Неужто Артура так взволновало, что он, сам того не желая, подслушал? Дверь хотя бы закрыли — меньше бы было проблем. Уильямс поднял взгляд на Англию, задумался над чем-то и, видно, за наглейшим его разглядыванием и был пойман. Словивший Канаду «на горячем», Керкленд напыжился, как жаба-ревун в брачный период, потемнел заметно лицом, затем вздохнул шумно и остервенело, набирая в легкие воздуха, очевидно, для того, чтобы после бросить в лицо канадцу что-нибудь едкое и ядовитое, но гулкий звук шагов донесся до его ушей. Вынужденный оставить мысли о праведной каре до греческих календ, Англия так и замер, осекшись. В проеме распахнувшейся двери выросла фигура мужчины. Это был Брагинский. Керкленд машинально сжал кулаки, Кику — рефлекторно зубы, а Бонфуа по обыкновению расплылся в улыбке — расцвел-таки. Канада с облегчением выдохнул. — И что это за Вавилонское столпотворение? — Россия самозабвенно прошел мимо, обезоруживающе улыбаясь присутствующим, но в большей степени, конечно, Артуру. — Как Бобики без сверхурочной доплаты пашете, да? Шанс отругать нерадивого русского за опоздание отпал сразу — на загляденье пунктуально. С чего это вдруг? Англия сдвинул брови, но, чудесное дело, промолчал, лишь, бросив для приличия какую-то предельно шаблонную фразу, кивнул Ивану согласно и заговорчески губы скривил, предвкушая славный меланж-акт. Чай, эти болваны все поняли, остальное — дело импровизации. В ответ на чересчур энергичный, не внушающий доверия кивок Брагинский, не опуская улыбки, сощурил глаза — почуял инстинктивно, что стоит на пороге грандиозного шухера, и ощутимо посерьезнел. Обозленное «Ты еще свое получишь...» застряло широкой костью в горле, засело узкой иглой в сердце и дурной мыслью в голове, но, казалось, прозвучало, пронеслось над всеми беззвучной, но раскатистой волной. Ее услышал каждый, каждый ощутил, каждый прочувствовал, каждый промолчал, тихо занимаясь своим надуманными делом — делать, в сущности, было нечего. Было только «Ты еще свое получишь». Больше не было ничего. И все безропотно слушали, вслушивались — «свое получишь», «еще получишь свое»... В течение часа подтянулись все остальные — непривычно оживленные, в предпраздничном кураже, оптимистично настроенные, словом, навеселе. Один Германия не изменил принципам и, как водится, был непоколебимо серьезен — собрание это вам не баран начхал, а важное все-таки мероприятие. Стрелки сдвинулись до половины второго, и еще чуть-чуть, и еще, и, как назло, окончательно там застряли. Никто не хотел ждать, теряя драгоценное время, которое и без того можно было потратить на ничегонеделание (правда, в более приятной обстановке), и, так как все были в сборе, Англия, трезво оценив сложившуюся ситуацию, предложил начать чуть раньше. Ну, как предложил — без пустых объяснений вверх руку вскинул, точно мефистофельскую арию из «Фауста» исполнить собрался, и, деловито шаркнув, театрально выставил вперед левую ногу: — Господа! «Господи», — мысленно поправил он себя, обнаруживая несколько непонимающие взгляды, и руку судорожно опустил. — Господа, — повторил уже менее твердо Керкленд, нервно ровняя стопку бумаг, — сегодня, тридцатого декабря, на повестке дня состояние мировой экономики, вопросы налоговой политики... — Англия все еще конвульсивно мял в руках бумаги, дрожащим взглядом пытаясь что-то с них считать, но тут посветлел лицом и прямо-таки засиял, зацепившись за строчки глазами: — А вот создание зоны свободной торговли между США и Евросоюзом мы обсуждать не будем, так как, должно быть, все уже заметили, что всеобщего любимца публики сегодня, по вине Российской Федерации, а простым языком — России, нет. Он в больнице, — Артур замешкался, подбирая слова, — в... в достаточно тяжелом состоянии. Брагинский не сомневался, что Керкленд сказал это сугубо для красного словца, но его манера брать в свои руки бразды правления нервировала похлеще манеры американской — видно, было все-таки какое-то призрачное различие. Вальяжный и нудный тон Артура, чванные ужимки — все это раздражало и вводило Ивана в гнев. Встречи, проведенные под его руководством, ни к чему не приводили — пустая трата времени и нервов. Невольно сравнивая, мужчина вынужден был согласиться, что будь на месте Англии Америка, ему было бы намного спокойнее, хотя разборы полетов о его, России, укладе жизни, он до сих пор поминал недобрым словом, как и Джонса, их предъявившего. Канада, кажется, тоже до сих пор точил на него зубы — вон какой взгляд забитый и, параллельно тому, бешеный. О нет, Мэттью казался да и, собственно, был личностью добродушной и услужливой, но обидчивость оказывала ему медвежью услугу, сея в душе колкие обиды и надолго сохраняя их в памяти — на года и даже на долгие-долгие десятилетия. Прошлое собрание засело в его памяти, застряло в голове глубокой кровной обидой: Англия «руководил балом» за него и даже не спросил, не попросил, только отмахнулся, как от назойливой мухи, и все! Баста! Уильямс сосредоточенно испепелял противоположную стену, грозясь прожечь ее к чертовой матери своим не в меру пристальным и грозным взглядом — Брагинский усмехнулся: а канадец все-таки умел злиться, вот это новость! — Поэтому в повестку дня были включены вопросы энергетической безопасности и проблемы окружающей среды, — торжественно закончил англичанин, по всей вероятности, только что выдумав эти темы на скорую руку. Многие значительно приуныли, а уж от осчастливленного вида Англии и вовсе воротило с души. Собрание началось, и пошла вовсю писать губерния. Сказать, что отсутствие Америки кардинально меняло ход саммита, — значит ничего не сказать. Правда, его неявке с самого начала никто и не удивился: герой вместе с постельным режимом приобрел и уйму свободного времени и оповестил об этом всех без разбору и по нескольку раз, включая свое начальство, но уже чисто по ошибке. Больше вестей от него не было. Стоит ли и предполагать, что с ним после такого могло сделаться? Россия лишь надеялся, что его, беспутного, надолго завалили бюрократической волокитой, чтоб неповадно было трепаться о своем дуракавалянии, о коем он с таким воодушевлением поведал всем во многочисленных СМС. Англия в порядке вещей уже о чем-то вещал, переместившись со своего привычного места во главу стола, и походил теперь на главу семейства, осуществляющего руководство на воскресном обеде — оно было и неудивительно: предновогодний междусобойчик проходил у него — в восточном графстве Саффолк. — Для того чтобы понять современное состояние мировых финансов, представим их в виде двух больших блоков... Артур приумолк ненадолго, вкрадчиво покосившись на русского — тот витал где-то в облаках и представлял, видно, отнюдь не блоки. Керкленд хотел было уже на него прикрикнуть на манер капитана из мультфильма про страдающую олигофренией морскую губку, мол, «Что наполняет два блока престранных? Секторы всей экономики в странах! Что у начальства сегодня нет в планах? Секторы всей экономики в странах!», но в последний момент одернул себя. — Один блок связан с ограниченным видом финансовых услуг, которые... — Англия беспорядочно распинался, пользуясь случаем, рассматривая впавшего в задумчивость русского, и подмечал попутно обозначившиеся в мужчине странности: в районе виска лиловым огнем горела достаточно заметная для такого внимательного наблюдателя, как Артур, шишка, под глазами синели сливовыми пятами круги, щеки лихорадочно алели — подозрительно. Ко всему прочему Россия был теперь бледен неживой болезненной бледностью и вел себя страннее обычного: то мечтательно вздыхал, откидываясь на спинку стула, то наоборот ложился локтями на стол, утыкаясь носом в руки, и тогда лишь глаза его, не утратившие былой проницательности, глядели на всех исподлобья, усмехаясь. Недобро развеселые глаза. — ...По большому счету, создавшаяся структура вряд ли радикально изменится, — сделал вывод Керкленд, но, замечая, что слушает его один лишь Людвиг, понял, что придерживаться правил приличия не столь сейчас важно — можно и опустить на время. Пожирать глазами Брагинского было куда интереснее, чем глазеть по сторонам, заглядывая в каждое необремененное мыслительным процессом лицо — никакого потока мысли в головах скучающих он не улавливал. На лице русского же было все — от всепоглощающей заинтересованности происхождением трещинки на лакированной столешнице и до жуткого томления мировыми проблемами вплоть до легкого полусонного состояния. Видно, он действительно тяготился тем, что находится здесь в то время, как мог бы заниматься чем-то в большей мере интеллектуальным — например, разгребанием своих коридорных баррикад или советских антресолей. — Базовые факторы, определяющие состояние финансовой индустрии, — такие как... — Керкленд замолчал, что-то обдумывая. — Россия... — Он прервал себя на мгновение, чтобы проанализировать все и согласиться со своими мыслями. — Какие именно факторы, Россия? — Абсолютно невинный вопрос, вопрос на внимательность без каких-либо характерных англичанину хитростей и подковырок. Но Иван не проронил ни звука. Артур упрямо въелся в него взглядом — молчал. Скорчил рассерженную физиономию — даже глаз не поднял. Все сидел, молчаливый, в прострации, и только глаза его взбелененно туда-сюда бегали — чудно: одного в больницу, другого — в психдиспансер. И сразу проблем вдвое убавится. Россия, словно прочитав его ехидные мысли, встрепенулся вдруг, сонно огляделся по сторонам, наткнулся взглядом на замершего в ожидании Англию. Выражение крайней степени недовольства так и застыло на лице англичанина, и русский гадко усмехнулся, насмешливо кривляясь. В глазах его снова сверкнуло нечто. Керкленд пригляделся и неожиданно для самого себя осознал, что Брагинский нормален. Как никогда нормален, только вид простуженный какой-то да морда побитая, а так — все такой же. Старая-добрая саркастическая улыбка, сложенные в замок могучие руки, всего-навсего во взгляде нечто иное — непривычное, бесконечно тревожное и исключительно дикое. Сквозь бледно-фиолетовую муть проглядывал поясок Ада и просачивался наружу, лез, крался, выбирался вовне, скапливаясь за широкой спиной Ивана в густую жирную тень. — Россия, — с надеждой повторил Англия. Тень преображалась, разрасталась по стене, стелилась под ногами русского. Это была уже не тень — нечто, нечто не из мира сего. Оно выбралось из самого Ада, из самой России, из бесконечных снегов и льдов — само сибирское одноглазое зло. Артур уже отчетливо его видел: тощее как щепка человекоподобное существо — это было Лихо. Оно выросло, нависло над русой головой, склонилось над столом, вытянуло вперед загребущие руки. По ветхой посеревшей коже иссохших запястьев мазнул ламповый свет, и она сморщилась, как печеное яблоко. Единственный глаз Лиха глядел непоколебимо и твердо — в той же мере холодный и колючий, такой же, как и глаза Брагинского, — аметистовый, огненно-фиолетовый, пустой. — Россия! — потеряв не столько терпение, сколько покой, взорвался Англия. Иван лениво сложил руки домиком, рассеяно окинув взглядом обеспокоенное лицо, и, наконец, раскрыл рот: — А, что?

***

Американец на проверку оказался той еще свиньей и не вернулся ни через пять минут, ни через двадцать пять, заставив Брагинского куковать в его номере порядка двух часов или того больше. Раздраженный заместитель администратора, представлявший из себя приземистого и круглого, как шар, мужчинку, пригрозил выбросить все ныне бесхозное добро в мусоропровод или сдать в бюро находок, — что лучше Россия и сам не знал, — за что и был незамедлительно нокаутирован. Но все же вынужденный собственноручно перетащить все немногочисленные пожитки Джонса в машину, Иван, поборов навязчивое желание своими руками выбросить все в ближайший мусорный контейнер, отвез их домой — следовало решить, что делать с этим барахлом дальше. Завалившись домой с поклажей на руках, Брагинский свалил все где-то по дороге в ванную и на ощупь пробрался к раковине. Голова неумолимо раскалывалась, а это уже было поводом для волнения: кровоизлияние в глаз было вполне возможным, да и сотрясение мозга никто не отменял. Россия уже разглядывал место удара в зеркале — а Альфред постарался на славу: висок распух, посинел, образовалась нехилая шишка, и как это ноутбук в целости и сохранности после такого остался? Кстати о нем: замотав голову смоченным холодной водой полотенцем, Иван разбитой походкой направился за ним в коридор. Но поиски ноутбука успехом так и не увенчались, и русский справедливо подумал, что, скорее всего, оставил его в машине, как и некоторые другие вещи, что показались ему габаритными настолько, что тащить их домой не было никакого желания и смысла — уверен был, что надолго они у него не задержатся. Повалившись на стул, Брагинский еще долго сидел на кухне, задумчиво расковыривая ногтем дыру на старой клеенчатой скатерти и подпирая рукой голову. Он и не помнил, когда последний раз таких же люлей отхватывал — впрочем, оно и неудивительно: со временем боль притупляется, страх забывается, а страх боли — самый правильный страх, избавиться от которого если и не невозможно, то, по крайней мере, весьма затруднительно. Но понятное-то дело он, Россия, ну а Альфред? Как же он-то свой инстинкт самосохранения отключить умудрился? Тайна мадридского двора. Россия опустился головой на скатерть, тут же прилипшую к мокрому от холодной воды лбу, и сжал в болезненной истоме зубы. Даже понимая, что пренебрегать такой капризной вещицей, как здоровье, — себе дороже, он прекрасно отдавал себе отчет и о том, что выживет и маленький несерьезный ушиб его нисколько не поколеблет. Да и травмпункт сейчас был бы очень некстати — неестественно светлое и маленькое помещение местной больницы явно не способствовало мозговому штурму, а между тем давным-давно следовало браться за работу — лишнего времени на рассусоливания не было. Но так же, как у него не было времени на пустые промедления, у него не было и никакого желания и уж тем более настроя разбирать и штудировать на неточности чьи-то сухие отчетности — кажется, это была абсолютно не его работа, тогда почему? «По кочану и по капусте», — проворчит несведущий курьер, вручая очередную запечатанную папку, за что, конечно, если не на месте, то уж чуть позже обязательно получит по... по заслугам. Но это все-таки никак не повлияет на бумаги, и они не испарятся и все той же кипой будут нагромождать широкий стол у стены, мозоля и раздражая глаза. Но раздражал его в большей мере, конечно, проблемный молодой человек-конспиратор. И неясное, главное, дело — кто больше виноват: Альфред или его власти, что толкали да и продолжают толкать его на такие отчаянные и заведомо провальные авантюры? Но не будут же власти принуждать Америку лезть к нему с пощечинами и красть абсолютно не связанные, казалось бы, с войной и политикой вещи. Или это такой вид скрытой борьбы со статьей 6.13.1 и хитрожопый «Пиндостан» даже на такой несерьезной почве хочет развязать очередную информационную войну? Кажется, Америка был этим очень озабочен. Озабочен тем, что ради какой-то своей непонятной, откровенно утопической цели злостные волокитчики и подкупные политические крысы ломают в России жизни тысячам людей, а кто виноват? Виноваты несколько незамысловатых циферок? Не смешите. Но позвольте, откуда взялось трагичное «ломают»? Брагинский в исступлении откинулся на спинку стула, и тот жалобно скрипнул. Как они это называли — мракобесие? Невежество? Голос грязного средневековья? Дискриминация в конце концов? Их правда. Иван скривился, потянувшись к холодильнику. На Госдуму повлиять он не смог, даже если бы попытался. Холодный поток воздуха пахнул в лицо приятной прохладой и затхлым запахом — на нижних полках явно что-то стухло, но сейчас было не до того. Вкус алкоголя взгорчил на сухих губах, защипал ранки маленьких трещинок, ледяной волной полоснул по языку и горлу, мягко ухнул на дно сердца, разжигая в груди пожар, помчался по организму. У России давно сформировалось мнение, будто депутаты нарочно стараются выставить его посмешищем перед другими странами, заставляя его если и не краснеть на саммитах, то уж тщетно пытаться провалиться сквозь землю точно. Он понимал: они, политиканы, с неумолимо тупым упорством толкают его назад — в то же самое средневековье. Взгляд Джонса с позапрошлой конференции, полный какого-то смешанного отвращения, въелся в память Брагинского, как и его кривая натянутая улыбка, и насмешливое «страна-деревня», и нервные, подрагивающие в тихом бешенстве пальцы — неужели Америка в самом деле ничего не понимает? Он же не мог ничего изменить, он не виноват. Не виноват. Не виноват, черт возьми, ни сном, ни духом! Цепочку мыслей оборвал завибрировавший в кармане брюк мобильный телефон. Остатки спиртного сейчас же были безжалостно вылиты твердой рукой на голову и мягко закололи треснувшую на виске кожу. Иван лениво потянулся за мобильником, сквозь зубы рыча проклятия — кто бы это ни был, для звонка он нашел не очень подходящее время. Оставалось только Господу Богу молиться, что звонили не из МИД. Медленно вынимая неунимающийся аппарат, Иван не спешил отвечать на звонок. Сейчас он не желал услышать ни Сергея Викторовича, ни Михаила Ефимовича, ни самого Владимира Владимировича — тишина была куда предпочтительнее. Но от одного взгляда на дисплей все внутри под влиянием то ли алкоголя, то ли вспыхнувшей в один миг ярости перевернулось — из самого Ада звонили б, право слово, было бы лучше. «Вот ведь — без мыла в жопу влезет», — зло подумалось России. Звонил Англия. Последнее время он, не жалея ни сил, ни денег, ни перепонок русского, ни собственных связок, названивал Ивану по поводу и без — с чего бы? Морально подготовившись, Россия дрожащей от слепой злости и легкого опьянения рукой нажал кнопку принятия вызова: — Сделай милость, приватир стоеросовый, — выпей валерьянки и иди спать. На другом конце провода раздались бессвязные ругательства.

***

— А, что? — Предлагаю объявить перерыв, — сухо посоветовал Германия. — Как ты смотришь на это, Артур? — Одобряю. Получив, что хотел, немец молча собрал бумаги и степенно вышел. За ним пулей вылетел и Италия. Он что-то хотел в здешнем буфете и донимал Людвига этим с самого начала собрания, расхваливая и чуть ли не дифирамбы распевая про леденцы местного производства. С их уходом шума в зале заметно поубавилось, и единый вздох облегчения вырвался у большинства присутствующих, как из общей груди Большой Восьмерки — все-таки они, будучи абсолютно разными и непохожими друг на друга, были, — как любил выражаться Россия, — едины в своих проблемах и желаниях. Франция, мгновенно переключившийся с секторов мировой экономики на обсуждение с Канадой гражданской войны в Сирии, куда-то вместе с ним поспешно убег, видно, поднимать архивы и изучать хроники. Даже как-то слишком поспешно. Настроение Артура и вовсе бесследно провалилось куда-то в Тартар, покидая его на веки вечные, и, пожирая русского подавленным взглядом, англичанин украдкой за ним наблюдал. Тот же, в свою очередь, наблюдал за Японией и его попытками объяснить что-то своему боссу по телефону. Судя по крикам и угрозам из трубки, получалось у него не ахти. Тут Керкленд понял, что Лихо пропадает: оно заметно поубавилось в размерах, сжалось, сморщилось, скукожился ощерившийся рот, улыбка же на лице Брагинского наоборот — становилась все шире и шире. Артур даже сплюнул мысленно — вот злорадная скотина, и какое ему дело до чужих проблем? Впрочем, из этого можно было сделать вывод, что напряженная холодная аура возникала вокруг России лишь при всплесках негативных эмоций, что логично. В моменты же расслабленности она чуть рассеивалась, как, собственно, и сейчас. Это было наиболее благоприятное время. Артур незаметно привстал, не сводя взгляда с отвлекшегося на японца Ивана, — видно, мнение Синдзо Абэ по оживлению стагнирующей экономики Японии сильно расходилось с мнением самого Японии, — и сделал по направлению к русскому пару шажков. Брагинский довольно улыбался в шарф, подперев подбородок руками, но все как-то болезненно щурился, стянутыми кожаной перчаткой пальцами чуть заметно оттягивая от шеи туго повязанную ткань. Душно ему здесь, что ли? Керкленд не знал и знать не хотел — давно пора было действовать. Втихую приблизившись к России со спины, Артур, склонившись к его уху, вкрадчиво, но весьма настойчиво предложил: — Выйдем на минутку? — И, не дожидаясь ответа, пошел к двери. Англия не давал русскому права выбора — не в его принципах, полностью не осознавая того, что, своевольный, тот делает лишь так, как хочет он, или же, на худой конец, как хочет его правительство. Обернувшись на полпути, Керкленд застыл в недовольстве: Брагинский так и не двинулся с места, лишь вполоборота сидел теперь и самодовольно ухмылялся. Нет спору, Англия понимал, что «общение» с Россией один на один чревато политическими осложнениями, ведь много проще при всех: авось при всем честном народе-то с кулаками не полезет. Но тут-то дело другое совсем — дело чести. Это все-таки касалось Америки, который... которого... возмутительно! Англия закипал и оттого раскраснелся так, что это стало заметно даже для поначалу занятого абсолютно иным делом Кику. — Нет, давай здесь поговорим. — А русский, оказывается, вел грязную игру — вот подлец! — Как хочешь, это не столь важно. Артура сразу напрягло, что русский, в открытую его разглядывая, все сидел, и потому с заметной поспешностью опустился на соседний стул — кажется, это было место Германии. Англичанин окинул конференц-зал угнетенным взглядом — ладно, черт с Японией, он и без того во всю эту заварушку впутан. Тем более можно было не беспокоиться: защищать Россию тот ни с того ни с сего не станет. Так что можно было без опасений набивать оскомину и будить в русском зверя. Впрочем, он же и есть зверь — только подзадоришь, и тот накинется, как полоумный. Англия исподтишка усмехнулся, поднимая глаза на Ивана — тот вопросительно на него глядел, чуть изогнув бровь и облокотившись на стол одной рукой. — Это все твоя вина. Глаза Брагинского были мутны, — Керкленд, пользуясь случаем, прищурился, разглядывая русского и силясь понять причину его заторможенного состояния, — точно окутаны дымкой болезни — усталые и абсолютно безжизненные глаза. Россия был вял и как будто бы взмылен, глядел изможденно, с укором. Его сильный иммунитет явно дал трещину, а в глазах уже остервенело метался призрак болезни и вырывался почти учащенным дыханием из могучего, но поверженного тела. — И что это за фокусы? — Брагинский, начиная понимать, что докучливому англичанину от него надо, устало вздохнул. Эти разговоры «ни о чем» приводили его в состояние беспробудной меланхолии. Артур, скрестив руки на груди, украдкой перевел взгляд на шишку — она, малиново-бурая, красовалась у самого виска Ивана. Раз сейчас русский не пролеживал время в больнице, а просиживал его здесь, на саммите (на весьма неплодотворном саммите), было сложно усомниться в его железной воле и геройской выдержке, и Англия немного оробел, однако виду так и не подал. Хотя, на самом же деле, все было несколько иначе, и властей не смутил ни подтвердившийся диагноз сотрясения, ни настойчивые прошения заслуженного отпуска, ни попытки притвориться мертвым, и потому Брагинский был вынужден подчиниться. Однако ему, конечно же, больше прельщало мнение Керкленда, мол, он, русский, — истинный русский и никакие хвори ему не страшны. — Америка в больнице. Россия сразу смекнул, что сегодня Англия умом не блистал: то ли склероз его попутал, то ли маразм крепчал, а об известии этом он, кажется, уже где-то слышал, и, по всей вероятности, как раз таки из уст англичанина, причем не далее, как час назад. — Я так и не понял — и что с того? Спокойный и несколько безразличный вид раздражал и пугал Керкленда сильнее, нежели если бы Брагинский сейчас, вконец остервенившись, набросился на него с ножом. Заметив это, Иван посчитал свое наблюдение весьма забавным. — Он там по твоей вине! — Англия несдержанно ударил по столу кулаком, и Япония подскочил на месте от неожиданности. Россия довольно осклабился. — Ах по моей? — Рот Ивана изогнулся еще, разъезжаясь, как бы заметил Феликс, до самых его коварно развешенных ушей (последующие слова Лукашевича про КГБ заблаговременно вычеркнуты и вырезаны из исторических аудио-документов). — Чудеса да и только. А я думал, что простудой заболевают по вине вирусов, что передаются воздушно-капельным путем. — Очень к месту блеснув своими знаниями в области медицины, Брагинский развесело глянул на оппонента — уж очень интересный оборот принимало дело. — Ты его заморозил, сукин сы... — Послушай, — еле сдержав смешок, Россия положил обе руки на стол, спешно оборвав распаляющегося англичанина на полуслове, — что за галиматью ты несешь? Будто бы я силком твоего псевдо-пасынка в Сибирь уволок и в проруби выкупал. — Брагинский скептически возвел глаза к потолку, но, приметив замешательство Англии, устало добавил: — Скажи еще, что так и было. Что он тебе такого рассказал, а? — Он рассказал достаточно. — Неприятно резкий тон прошелся по ушам, как наждачкой, и застрял в голове нервным гулом. — То-то, я смотрю, вы все как звери бешеные вдруг сделались, — Иван с видом неожиданно осознавшего все и вся многозначительно покачал головой. — Ну если уж достаточно рассказал, то пиши пропало. Керкленд злорадно ощерился: — Вот и правильно, пиши пропало, Иван. Может, это послужит тебе уроком, и ты меньше гадостей миру учинишь. — А на земле ничего хорошего нет, что в своем первоисточнике не имело бы гадости. Англия скривился, закусив изнутри щеку. Слабый металлический привкус не заставил себя ждать, и Артур, отвлекшись, искоса поглядел на русского — тот в его сторону не смотрел и сидел уже прямо, а не вполоборота, из-под полуприкрытых пухлых век с надеждой в глазах поглядывал на японца — тот явно был ему более интересен, нежели истеричный и недружелюбно настроенный англичанин. — Бред сивой кобылы, — небрежно бросил Керкленд, нервным движением напряженной руки откинув пару непослушных прядей со лба. — И, постой-ка, ты даже не спросишь, как Америка? — Англия метнул предостерегающий взгляд в сторону Японии — тот, зашуганно зыркнув глазами по сторонам, продолжил, явно для вида, перебирать бумаги. Начиналось самое интересное — как говорится, самый шик. — Здравствуйте, я ваша тетя, Англия, а на что мне это? — Брагинский в непонимании передернул плечами, в некоторой мере даже нервозно. — И тебя это совсем-совсем не интересует?! Безразличие русского действовало на нервы. Артур знал о незрелой эмоциональности Альфреда, — ему ли не знать? — и беспокойство его было вполне оправданным: и как Америка вообще отреагирует на холодность русского? Да черт его знает, как отреагирует. Керкленд сам себя пресек, отбрасывая эти мысли временно в сторону и возвращаясь к несколько иной теме. Бедный ребенок. Бедный Америка. Бедная, огромная, богатая, великая, «первая-в-мире» страна. В конце концов, его бедная «маленькая» колония. Да, пожалуй, именно так. Каким бы Джонс ни был, ему было его жаль: горький опыт первой любви, новые волнующие чувства... Франция бы, наверное, от счастья рыдал, если бы на месте Брагинского оказалась бы какая-нибудь милая страна наподобие Лихтенштейн или Итальянских исчадий, но это был Брагинский. И звучало как приговор: Брагинский. Бедный Джонс и резкое «Брагинский», точно маленький пай-мальчик и бритоголовый скинхэд с судимостью. Спрашивается, есть ли будущее у этих отношений? Нет, нет, нет и, для проформы, еще раз нет! Англия твердо решил для себя, что убережет Америку от всевозможных разочарований. Да, Франциск бы от счастья рыдал или умер, если бы. Или он и без того от счастья рыдает? Неважно — Артур уже давно свыкся с мыслью, что непутевое чадо придется спасать, а если уж загорелся он чем-то, заразился болезненной страстью и манией, то уж привет родителям, как говорится, ведь героизм, он такой — подслеповатый, невидящий. Слепой он ваш, героизм-то. — Ну ладно, раз ты настаиваешь... и как там Америка? — Мутный фельдграу артурова взгляда больно колол глаза, и Брагинский, заприметив надвигающуюся бурю на дне его бутылочно-зеленых, потемневших от бешенства радужек, заблаговременно и демонстративно отодвинулся от англичанина на пару сантиметров с диким скрежетом железных ножек стула о кафельную поверхность. Англия взвился в гневном порыве и, натурально, взорвался ко всем чертям. — Да как ты можешь, мерзавец?! — Керкленд зарычал утробно и глухо, грозно нависая над русой, неряшливо растрепанной головой, а русский, казалось, и ухом не вел — сидел себе, в тихой усмешке кривя губы, выстукивал по столу незамысловатые ритмы и выжидал, лукаво скосив на англичанина свои бессовестные глаза. Кажется, бессовестность эта даже превышала в своем эквиваленте бессовестность американскую. — Я!.. Он!.. Если он предал свою сторону, не значит, что он ваши идеалы принял, понял?! — Артур весь извелся — его привычка богато жестикулировать в моменты крайнего раздражения не шла на пользу ни его внешнему виду, что теперь выражал крайнюю степень взмыленности, ни внутреннему его состоянию, — и Россия, в сотый раз убедившийся, что психика у Керкленда подорвана основательно и, по всей видимости, давно, убрал улыбку с лица, оставляя на губах лишь слабый ее след. Это, кажется, переходило границы, причем все — мыслимые и немыслимые. — Еще раз к нему приблизишься, и я... объявлю тебе войну! — Я объявляю протест, я объявляю войну — знаем-знаем, — Иван глубоко вздохнул. Эти зачастившие балаганы его уже не веселили: все то весело, пока лично тебя не касается, и давно пора было прекращать, пресечь, положить конец этому жутко глупому цирку. «Интересное кино, жаль, что кончилось оно»? О нет, Брагинский был бы счастлив окончанию этого фарса, счастлив безмерно, а то что же это получается — как в фильме «Дворец веселья», в котором ни дворца, ни веселья впоследствии и не оказалось вовсе? Такая концовка русского не устраивала — дворцы и веселье были им востребованы. — Что до войны, то от тебя ж только говно и портянки останутся, Англия, ты вообще о чем толкуешь? Керкленд вжал голову в плечи, но обрехиваться с Брагинским не перестал, более того — стал еще категоричнее: — Ты больше не тронешь его, деспот! — Для начала, пусть он меня не трогает, — правомерно возмутился Иван, скорее жалостливо, нежели грубо и дерзко, и обернулся на англичанина. Тот так и стоял, сжав в кулаки худощавые ладони и вонзив коротко подстриженные ногти в упругую, чуть желтоватую кожу, глядел, прожигал, полыхал яростью. Япония что-то уронил, и в воцарившейся на пару случайных мгновений тишине нечто с громким, даже слишком, щелчком ударилось о глянцевые плиты и с характерным звуком куда-то укатилось. Кику, бросив короткий взгляд на Артура, исчез под столом и, как показалось Ивану, решил оттуда не вылезать до конца перерыва. Что ж, это было верное решение. Очень ловкий ход, Хонда! — Я приму меры, ты, рукоприкладчик, я на тебя в Европейский суд подам, я... — Англия, задыхаясь от злости, оборвал пламенную речь, приложив руку к своей бешено вздымающейся груди, и дышал теперь ртом, шумно и отрывисто, как выбившаяся из сил ездовая собака. — Ах ты злопамятный и глупый корсар, я ж всего-то раз ему по носу дал и за дело! — Россия вспрянул с насиженного места и опустил тяжелые ладони на плечи Англии, хорошенько его встряхивая. У того от неожиданности чуть подогнулись ноги. Ранее безучастный голос коварно дрогнул, грозясь сорваться на крик. — За дело?! — Артур подорвался, неистово вырываясь из крепкого хвата. — Что ж, это же дело против тебя и возбудят! Брагинский, смакуя брошенные ему в лицо слова, неспешно разомкнул руки, позволив англичанину, недовольно зашипев, отстраниться на безопасное расстояние и прийти в себя, и понуро поинтересовался, присаживаясь обратно, будто и не было только что ничего, и не его глаза горели злым огнем, и не сверкал в этих глазах у самого зрачка таинственный адский пояс: — Ну и чего ты этим добиваешься? — Я должен... — Англия запнулся, в попытке овладеть собой утрачивая на время свой острый характер. — Должен уберечь Альфреда от твоего дурного влияния. Артур стоял, чуть наклонившись вперед, точно в ожидании опасности, в исступлении поджав бледные губы, и со злостью всматривался в рассеянно пустые глаза напротив, но результата не было: ни ярости, ни нетерпения, ни чего иного не было во взгляде Ивана. Только усталость и презрение остались, и последнее отрезвляло похлеще вылитого на голову ведра ледяной воды. А глаза русского всегда были похожи на холодную воду, на льды Северного Ледовитого, на бескрайний непривычно фиалковый океан, то ли кровью окрашенный, то ли водорослями какими — и не разобрать. Да и не нужно разбирать было. Это был океан, поглощающий и высасывающий все, что есть живого и радостного, и Англия ощущал, как уходят от него в ледяные бескрайние воды, похожие на океан вереска и пышной сирени, его последние силы. — Как бы твоя миссия медным тазом не накрылась. — Россия коротко выдохнул, отвернувшись от Керкленда: интереса для него он больше не представлял. Англичанин напрягся: — Что? — Как фанера над Парижем пролетишь, говорю, — мягко пояснил русский, дружелюбно заулыбавшись. Реакцию Артура он знал заранее. И действительно: могло показаться, будто буйность черт Англии стала в один миг заметнее и острее, а звериное бешенство в глазах очевиднее. — Это ты над Парижем пролетишь со своими подлыми намерениями! — Керкленд в порыве чувств притопнул ногой, недовольно скривив рот. Усомнившийся в его успехе русский задевал за живое — англичанин и сам уже не верил в возможность успешного завершения задуманного им. — Мать честная, что ж ты взъелся так?! — всерьез рассердился Брагинский, и Артур в смятении отступил. Теперь он и мысли не допускал о том, чтобы передать Брагинскому просьбу Джонса. Не будет лишним упомянуть, что к брату Англия заходил еще вчера и был в крайней степени поражен его разбитым состоянием — не в плане здоровья, а в плане душевного его самочувствия, — и обязался зайти еще раз после собрания, чтобы, как сам выразился, доложить о вопросах, в которых удалось прийти к согласию за время саммита. Америка же это заявление воспринял спокойно, хотя англичанин уверен был, что тот все же малость поломается, но нет — даже улыбнулся бледно и голосом умирающего лебедя, будто на последнем издыхании, на предсмертном своем одре, попросил о невозможном. Он попросил передать России, чтобы тот заглянул к нему на пару минуток — ясное дело, Артур не мог этого допустить и думать не хотел о том, зачем ему понадобился русский. Теперь же все было решено: отмазка была придумана, совесть упрятана в самый чулан души. — И ты еще спрашиваешь? Мне плевать на ваши разборки и тайные сговоры, но хоть один волос с головы Альфреда — и, клянусь богом, вся твоя Сибирь будет стерта с лица земли за ближайшие двадцать четыре часа! — А почему же не Восточно-европейская моя часть? — Англия раскрыл в недоумении рот: — Эмм?.. — Что за грязное геополитическое клише? Почему вы все только о Сибири и думаете? Из-за нефти?! — раздраженно поинтересовался Брагинский, и даже сквозь плотный «домик» рук было видно, как сжались в тонкую полоску его губы. — Впрочем, не отвечай, в твоих словах и без того логичности минимум. — Он отстраненно и вяло взмахнул рукой, устало полузакрыв глаза. — «Циник», то есть ты, — слово греческое, означающее: свинья, желающая, чтобы весь свет знал, что она свинья. Керкленд на секунду крепко обомлел, но, в один миг вскипая, рыкнул так, что Япония, предательски подскочив у себя под столом, смачно ударился головой: — О себе говоришь, да?! — Мне кажется, я с самого начала сказал, о ком я говорю. — Иван со вздохом раздражения демонстративно отвернулся, и добродушный, но слегка отсутствующий взгляд его уперся в запотевшее оконное стекло. — А я этого не слышал! «Уши прочисть», — со злостью посоветовал Россия, но голова слишком гудела для того, чтобы продолжать этот бессмысленный и глупый спор — спорить было бесполезно: Англия никогда не выступал на стороне побежденного. Потому-то он и Англия. А Иван был слишком практичен для того, чтобы посчитать себя победителем — все-таки нарциссизмом он, в отличие от того же Артура, не обладал. — Эй ты, колхоз, я к тебе вообще-то обращаюсь! Эй! Это невежливо! — Понятия о вежливости в России и Англии отличались порядочно. Как и во Франции. И Франциск незаметно наблюдал за творящимся в конференц-зале фарсом из-за чуть приоткрытой двери, нетерпеливо переминался с ноги на ногу, оглаживал короткую бородку, суетливо перебирал оборки на сюртуке, не зная, чем занять свои руки, но вмешиваться, как ни парадоксально, не спешил, хотя и видно было, что волновался он по этому поводу страшно. Не стоит мешать людям сходить с ума, не стоит — лучше тихо обождать в стороне. И Бонфуа терпеливо пережидал.

***

Частная больница запряталась в глубине хвойных гущ и стояла, отстраненно и холодно отвернувшись оконными проемами от занесенной за прошлую ночь дороги. До неприличия серое здание резко контрастировало с безупречно белым снежным покровом. Окна медовыми пятнами грели сугробы. Двери и трубы чернели космическими дырами. Людей будто бы и не было совсем. Глухо на километры вокруг — ни громадных строений шумного мегаполиса, ни каких забегаловок, ни магазинов — и тишина гробовая, как на кладбище — скорбная, жуткая. Не больница — психбольница или тюрьма какая-то, но точно не больница. Скучая в по-неживому белой, чересчур просторной и старомодно обставленной комнатушке, Америка водил пальцем по морозным узорам на окне, старом, с деревянной потрескавшейся рамой, и царапал что-то на нем ногтями — смертельная скука разъедала его душу мыслями о «вольной жизни». И куда его Канада приволок? Побоялся, что сбежит, что ли? А ему и бежать-то некуда, и не из-за того, что дома у него ошиваются ЦРУшники, или на входе в больницу в старом, самом, наверное, достоянии далекого и неотесанного средневековья кресле, развалившись, сидит бугай с глуповатым и остекленевшим взглядом — нет. Просто смысла не было никакого. — Можно? — Голос практически оглушил после продолжительной тишины. Брагинский по обыкновению ответа решил не дожидаться, просовывая в дверную щель голову, а затем и, шире ее распахивая, ступил с долей нерешительности в палату. Америка отпрянул от окна, с любопытством и удивлением всматриваясь в румяное от мороза округлое лицо, и просиял счастливой улыбкой — со скукой было покончено, и щенячья благодарность выступила на его безмятежно добродушном лице. Шлепая босыми ногам по кафельному полу, он спешно приблизился к России и, осчастливленно замерев перед ним, стоял теперь, дожидаясь какой-либо реакции с его стороны. Но ее почему-то не было. Джонс с долей непонимания комично пришмыгнул носом. А Иван был при всем параде — в своей кремовой шинели и армейских сапогах, шарф привычно туго и в два оборота был затянут на его шее. На плечах покоился легкий снежок. Видно было, что только что с улицы. Интересно, а знает ли кто-нибудь из врачей или хотя бы охраны о его присутствии на территории больницы? Альфред готов был поклясться, что нет, и от этого становилось как-то щекотно в животе и нестерпимо смешно. — Артур тебе передал, да? — с довольством поинтересовался американец, нарочно привставав на цыпочки. Сейчас Брагинский был действительно выше его, сантиметров, вероятно, на пять. Как минимум. А Альфред не хотел уступать. — Передал что? — Иван как-то неловко помялся с ноги на ногу. Америка заметно помрачнел. Все становилось на свои места: ну конечно Англия не выполнил его просьбы. А действительно — с чего бы? Нет-нет, постойте-ка, может, он просто забыл? Вряд ли, это было сделано намеренно, вот как пить дать, и оправдывать его — боже упаси, неуместно. Или, быть может, Артур подумал, что заманить Брагинского — это часть его страшного плана под кодовым названием «Возмездие» и решил уберечь русского от его страшной кары? Да нет уж, с каких пор он, Альфред, злодей? Что за околесица? Тем более брат всегда ненавидел Ивана. Возможно, в этом и заключалась причина — Джонса как осенило. Англия ненавидит Россию — это же простая и давно всем известная истина, и Америка, оставив зарубку в памяти, что в первый же удобный момент расспросит Артура об этом, откинул тревожные мысли в сторону. По крайней мере, не стоит винить и без того, видно, уставшего англичанина, Брагинский-то все равно пришел. Другое дело — почему. — Ясно, — Америка, помедлив, отступил к окну, позволяя русскому пройти вглубь чересчур просторной для одного и полупустой палаты. — Тогда зачем ты пришел? — Я отправил все твои вещи по почте, — вкрадчиво ответил Иван и смотрел странно, то ли с подозрением, то ли с интересом, и американец отступил еще, только уже в сторону. — По почте? — слишком явно изумился Альфред. Это что, шутка такая? Да нет, не похоже. — Куда? — Куда Макар телят не гонял, — с обольстительно милой улыбкой парировал Россия, закрывая за собой дверь: в коридоре послышались чьи-то шаги. «Боится быть пойманным? Все-таки это сравни нарушению границы». — До Джонса начинало медленно доходить, чем может обернуться визит Брагинского. — Ладно, я понял, — лениво отмахнулся Америка, присев на кровать и отрывая, наконец, озябшие ноги от пола. Хотелось лечь и накрыться с головой одеялом, но в присутствии России это было непозволительно: враг. Теперь точно враг. По крайней мере, его, Ала, точно врагом считает, иначе бы и не отправил вещи по почте, а сам привез. И вообще, быть может, он там все с жесткого диска стер или половину добра себе оставил — он же русский. А русский — значит мародер. Синонимичные же слова, разве нет? — И все-таки куда? — На кудыкину гору, Альфред. — Этого следовало ожидать. Джонс, тяжело выдохнув, потупил взгляд: если раньше туманные ответы выводили его из себя, то теперь успокаивали и усыпляли. Сам тон России был усыпляющим, без былой холодности. Любому здравомыслящему человеку этот феномен показался бы жутко подозрительным, но Джонс предпочел списать неожиданное дружелюбие на снисходительное к нему отношение. А снисходительность Америка терпеть не мог. Может, русский надеется, что эта простуда скосит его? Не дождется! — И как ты сюда добрался? Вопрос был, как говорится, на миллион — важный и, параллельно тому, трудный, так как, Ал был уверен, вразумительного ответа русский не даст. Больница была частная, мало того — загородная, и Америка готов был поклясться, что петляли они с Канадой по округе целую вечность, а нашли ее только ближе к ночи. Альфред до сих пор гордился, ибо именно он первым заприметил серые, выглядывающие из-за макушек елей шпили. Сюда было сложно попасть — во всех смыслах, но Иван как всегда огорошил гениальным ответом: — Своим макаром. — Макар-макар, — простонал американец, хватаясь за голову — мало того, что слово это было абсолютно ему непонятно, так еще и резало слух своей частотой произнесения. — Черт побери, да какой еще Ма... — Альфред неожиданно побледнел, сгорбившись, зашелся в сухом кашле и, опустившись в изнеможении набок, не раскрывая чуть слезящихся от боли глаз, затих. Брагинский подошел ближе и с интересом склонился над русой головой. — Эх, сирота казанская... — протянул он, рассматривая острые черты, казалось бы, знакомого и незнакомого одновременно лица. — Знаешь, что по этому поводу Чехов говорил? — Америка отрицательно мотнул головой, и Россия с упоением продолжил: — «При сильном и упорном кашле постарайтесь денька три-четыре не кашлять вовсе, и хворь исчезнет сама собой» — теперь ты знаешь, что делать, — он хитро усмехнулся. — Ты меня в государственную тайну только что посвятил, да? — со смешком поинтересовался Америка и, почесав в задумчивости репу, задержал дыхание, отчего закашлялся мучительно и долго. Вот и доверяй после этого людям. Альфред кинул на Брагинского полный непонимания и досады взгляд. Тот же только добродушно рассмеялся: — Совсем ты юмора не понимаешь. — Твоего юмора никто не понимает. — Не скажи, — отрицательно покачал головой русский и, положив на светлую прикроватную тумбочку небольшой пакет, который мусолил все это время в руках, не глядя на Джонса, бесшумно направился к двери. — Иван, постой, — окликнул Альфред неожиданно решившего ретироваться мужчину, — а ведь это... это я тебя так? — Америка, опершись на локоть, поднялся и неуверенно указал себе на висок. Россия, обернувшись на него, с горькой усмешкой отмахнулся: — Да куда уж тебе, Альфред, лежи. Выздоравливай. Металлическая дверная ручка с тихим щелчком повернулась. Дверь приоткрылась с монотонным поскрипыванием, впуская в палату прохладный воздух — где-то проветривали. Брагинский сделал шаг в белизну больничного коридора, но вот опять: — Иван! — Ну что? — нетерпеливо отозвался русский. — С днем рождения, — Джонс сел на кровати, скрестив ноги, и улыбался теперь бледной и какой-то нездоровой улыбкой, — и удачи сегодня на собрании... Она понадобится. Россия сдавленно вздохнул, обернулся быстро, бросив непонимающий взгляд через плечо, и Америке показалось, что что-то взметнулось в его глазах, что-то похожее на признательность. Но так же быстро, как и оглянулся, он коротко кивнул заместо благодарности и, оставив дверь приоткрытой, беззвучно выскользнул в коридор. Брагинский был на удивление скрытен, хотя, казалось бы, его не заметить сложно. Джонс мог с уверенностью предположить, что никто не знал и не узнает об этом сумбурном посетителе. Оставалось только богу молиться, что русский не собирался его навещать подобным образом каждый понедельник. Впрочем, американец заранее знал, что эти предположения были глупы, беспочвенны и сам он не задержится в этом пустом и белом месте — начальство было недовольно им: отключены камеры, возвращение раньше назначенного срока да еще и с таким триумфальным провалом — ни в какие ворота. Америка поднял понурую голову, мутным взглядом повел по противно белым стенам, напольным плитам, болезненной бледности штор и прозрачности мебели, но тут, споткнувшись о нечто выбивающееся из этой однообразной белизны глазами, невольно заулыбался, — из принесенного Россией пакета в лучших советских традициях высовывался рыжий бок апельсина.

***

— Не вешай мне лапшу на уши! Как тебе вообще удалось Группу двадцати возглавить? Тут не обошлось без махинаций, я вам говорю! Собрание началось с непривычных криков, и Германия искренне недоумевал, с чего вдруг осатанился еще недавно источавший незыблемое спокойствие и интеллигентность англичанин. — Это уже личное оскорбление, Артур. Что на тебя нашло, право слово? — с досадой вопросил немец, и это на время в самом деле привело Керкленда в чувства. — Хорошо, прошу меня простить. Конференц-зал привычно полон, но непривычно тихи были в нем собравшиеся — ораторствовал по большинству один Англия. От искры и загорелся весь сыр-бор: разгоряченный недавней перепалкой с русским, Артур наивно решил: будь что будет — и действовал теперь совершенно открыто, вымещая свою злость на всех (в большей степени, конечно, на Иване). Однако с того, в классике жанра, все было что с гуся вода, и англичанин все распалялся и распалялся, трепля своими выходками нервы и себе, и окружающим, и, казалось, самому Господу Богу. — А как все относятся к тому, что... — Керкленд запнулся, стремительно раздумывая, к чему прикопаться еще и не выглядеть при этом в глазах собравшихся дураком, и придумал: — Что Россия, опять-таки, ничего по проекту ядерной безопасности не сделал? Ха, да вы и сами о нем не помните! Стыдно! По взглядам стало понятно, что многие в действительности устыдились, и Артур победоносно и гадко осклабился, в полной мере наслаждаясь своим мимолетным успехом. — Действительно, почему, Россия? — быстро переключился Германия. — Да! Почему? — вторил ему англичанин, явно издеваясь. — А... — Брагинский в смятении огляделся, но ни в одном взгляде, устремленном на него, ни поддержки, ни сочувствия не нашел — все глядели грозно. Даже Венециано, казалось, стал непохож на самого себя и осуждающе, неумолимо глядел на него исподлобья с непониманием и неприятием. Все теперь казались ему врагами. — Почему ты его не сделал? — непреклонно репетовал англичанин, и русский, наконец, нашелся, что ответить: — А у нас все делается к утру или к понедельнику. «Вот значит как, Артур?» — Россия свел брови к переносице, под влиянием внутреннего напряжения кусая до крови бледные губы. — «Значит, так?!» — Он долгое время корил себя за то, что, якобы, не спросил или собственными силами не выведал, что ему через Англию хотел передать Джонс. Но теперь же, после их недавнего разговора, упреков по отношению к себе он не имел и не чувствовал и потому был настроен решительнее, чем обычно: — «Война? Будет тебе война, Артур, будет!» — Да ты и без того никогда и ничего не делаешь! — категоричным тоном напомнил Керкленд, и Брагинский, переставший уже относиться к этой ситуации со всей серьезностью (смех — это ведь лучшая защита, не правда ли?), развесело хохотнув, заявил: — Вдруг война, а я уставший? Англия, ошеломленный такой невиданной дерзостью, взбеленился опять: — Сибирский ты валенок! — А ты — шотландская юбка, — не заставил себя ждать русский. — Почему шотландская? — сквозь зубы процедил англичанин, напрягая мышцы плеч. Все тело собрано, напряжено. Лицо горит огнем. В глазах — тихое бешенство. А России хоть бы хны: — А что, тебя только это смущает? Ну хорошо, будешь английской. Лицо англичанина вытянулось и стало совершенно безумным, отчего русский где-то в глубине души уже начал опасаться, как бы с ним дурно не сделалось от его, Ивана, поистине гениальных реплик. — Не делай мне одолжений! — Англия тяжело дышал, но все еще улыбался, правда, не так широко, как Россия, — с оскалом. — Тебя нужно исключить из... из Большой Восьмерки. По зале тут же гулом прошелся нарастающий шепот недоумения, недовольства, а иногда слышались и неразборчивые, согласные с этим предложением вкрапления. Это заявление имело ошеломляющий эффект, и очень скоро зала окончательно взорвалась разговорами и откровенными перебранками между странами. Брагинский, замечая, что согласные пусть и не высказывали своего одобрения открыто, явно пребывали в большинстве, в отличие от тех же несогласных, изумленно вскинул брови: — Хм?.. — Что ты об этом думаешь, Людвиг? — Иван, как и многие другие, метнул взгляд на Германию, но тот как всегда был бесстрастен и холоден. — Этот вопрос следует обсудить отдельно. Его выпрут? Просто возьмут и выпрут? Нет спору, G8 давно уже утратила былое значение для России, и раз наиболее развитые демократические страны встречались без него почти два десятилетия, значит, смогут продолжать это делать и дальше. Брагинский, ни для кого не секрет, никак не соответствовал Большой Восьмерке: ни в плане экономики, ни в плане государственного строя. С точки же зрения демократии Семерка и Россия — точно небо и земля. Но, несмотря на все это, выход из G8 для России — при самом плохом раскладе — мог привести к заморозке счетов российских компаний за рубежом и стать поводом для «экономической изоляции», что, в любом случае, привело бы к очень серьезным последствиям. Улыбка куда-то уползла с лица, обнажая эмоции — удивление и этот до неприличия откровенный трепет, а затем и оттенок горечи на измученных от улыбки губах. Впрочем, и улыбка эта — не улыбка вовсе — была слишком натянутой. Напускная веселость медленно ускользала. Успокаивало только одно: он был слишком большим игроком в мировой экономике для того, чтобы экономическая блокада стала возможна. — Вот и хорошо. — Я... — Россия нервно передернул плечами. — Людвиг, пожалуйста, поставь этот вопрос на повестку дня следующего собрания. Следует принять решение как можно скорее. — Англия самодовольно хмыкнул, горделиво покосившись в сторону русского. «Ишь как раскудахтался: Людвиг, Людвиг...» — Иван с надеждой пронизывал немца взглядом, но все было ясно наперед. — Ладно. — Кажется, в глазах Германии проскользнуло сочувствие, но в политике нет места чувствам, нет места личному отношению — сугубо профессиональное, и Людвиг знал об этом. Так же, как и знал о том, что вероятность исключения России из G8 настолько мала, что легче не затрачивать на это времени вовсе. — Людвиг, я... — вкрадчиво начал Россия, но опять одно и то же: — Я бы не хотел, чтобы время, предназначенное для обсуждения действительно важных вопросов, тратилось на глупые выяснения, почему это в который раз Россия счел не столь значимыми проблемы ядерной безопасности и мировые проблемы в целом, — англичанин фыркнул. — Но я... — Брагинский поднял указательный палец вверх, пытаясь привлечь к себе внимание, но Керкленд и не собирался останавливаться: — Тем более, я считаю!.. — Артур, мы не можем сейчас позволить себе крупного кризиса, так что помолчи маленько, — встрял Германия, мягко прерывая разбушевавшегося оратора. — Что такое, Россия? — Я... — Иван, заартачившись, задумчиво умолк. Крауц был как минимум хорошим партнером по бизнесу, а максимум — хорошим другом и вряд ли допустил бы его исключение, и Брагинский лукаво усмехнулся: — Нет, ничего. Продолжай, Артур. А что еще говорить? Оправдываться? Унижаться? Он находил это занятие утомительным. — И продолжу! Я считаю... я считаю, даже заявлю об этом во всеуслышание, что ты виноват в том, что Америка сегодня на собрании не присутствует! Я знаю, что произошло, и ты не уйдешь от ответственности! — Англия торжественно поднялся, гордо вскинув голову и глядя Ивану прямо в лицо, на что тот ответил с тихим смешком: — Ни душой, ни телом, Артур. Дело принимало скверный оборот, и Япония начал что-то спешно чертить на обороте документных бумаг. — Ну раз ты у нас мать Тереза такая, то что с Америкой, скажи на милость, приключилось? — Упал — очнулся — гипс, — хохотнул Брагинский, подперев подбородок кулаком и хитро ухмыляясь. — Конечно, а я папа римский! — в сердцах воскликнул англичанин, и русский даже присвистнул от удивления. — Как я и говорил, ты свинья! Большая социалистическая свинья, притворяющаяся демократичной! Но даже если ты и станешь демократичным на деле, то будешь все той же свиньей, проклятый колхоз! — Это ты в энциклопедии прочел, или факсом президент сообщил? — Иван улыбался, но видно было, что смотрел косо и мысленно уже метал перуны. — Я сказал: ты свинья! — вне себя завопил Артур, порываясь броситься через весь стол на Брагинского. Это было невероятный, ни на что не похожий по своей развязности саммит. — Замечательный день сегодня: то ли чай пойти выпить, то ли повеситься, — Франция в примирительном жесте выставил руки. — Давайте жить дру... — Интересное кино, Артур, а ты, значит... Погоди, шаромыжник! — А ты его не затыкай! — Окстись, Артур. — Ты же против меня недоброе замыслил, я знаю! Зло затаил! — Что ты клекочешь, чудак на букву «м»? С таким голосом только в туалете сидеть и говорить «занято»! — О, mes amis, поумерьте свой пыл! — Ты что, хочешь, чтобы я все это проглотил и «спасибо» сказал?! — Боже, Иван, твое пребывание на собраниях как мертвому припарки — без надобности, — вкрадчиво подал голос Япония. — В очередь, сукины дети! — рявкнул Иван, и пронзительный треск разнесся по зале — это был проломленный краном стол. По полу разлетелись мелкие щепы, пару декоративных заглушек и листы, что лежали до того на столе. По плитам неспешно прозвякал треснувший посередине и оттого отвалившийся маховичок. Все разом замолчали. Россия медлительно вытащил кран из вмятины в столе и, оглядев всех испытующим взглядом, негромко рассмеялся: — Любое действие, как и любое бездействие, имеет последствия, Артур, держи руку на пульсе, — Брагинский сощурился, обдумывая тактики отступления: Великобритания, Германия, Италия, Канада, Франция и Япония — их было слишком много против него одного, даже он это прекрасно осознавал. — Просто это Бог спустя восемнадцать лет, Россия, — тихо пояснил Япония, не поднимая на того глаз. — Вот ты фраер ушастый, Кику, — изумившись, русский покачал головой, — будет тебе Бог и спустя восемнадцать лет, и спустя двадцать, и двадцать пять, одного раза не хватило ведь такому на голову простуженному. — Не слыша в ответ ничего кроме молчания, мужчина лукаво заулыбался: — Как говорится, народ безмолвствует. Окинув в последний раз собравшихся преисполненным чувством собственного достоинства, торжествующим взглядом, Иван проследовал к двери, намереваясь как можно скорее покинуть чужую недружелюбную землю. — Жри пули, колхоз... — громким шепотом произнес Романо, когда дверь за могучей спиной захлопнулась, а шаги стихли. — Вопиющее безобразие... И почему он все время улыбался? — Англия в изнеможении опустился на стул, уронив голову на руки. Россия был несомненно эффектной личностью, и уход по-английски был ничем по сравнению с наводящей страх лаконичной фразой и аккуратно прикрытой дверью — может, это и значит «уйти по-русски»? — Он говорил, что ему нравится, когда все начинают буянить, ему нравится суматоха, — с толикой неуверенности и как-то заторможено ответил Франциск, явно задумавшись о чем-то своем. — Он же нас всех убьет... — беззвучно прошептал Канада и со скрипом отодвинулся на стуле от стола, собираясь незаметно (как и всегда) ретироваться. Людвиг в раздумьях засмотрелся на стол и заприметил рассыпанные по нему и полу бумаги. Их было не так много, и большинство листков были измяты после произошедшего. Поколебавшись, Крауц взял один из них и углубился в чтение: — «Угроза неконтролируемого расширения клуба ядерных держав», хм. «Процесс расширения круга обладающих ядерным оружием государств может окончательно...»? Это же... это разве не тот самый доклад по «Ядерной безопасности»? — Все в недоумении подняли тяжело озадаченные взгляды и обернулись на него. Все кроме Артура — тот только ниже опустил голову. — Россия все-таки его сделал? — Канада говорил тихо, но на этот раз его услышали все. — А как же?.. Никто больше не проронил ни слова. Удивленные из ряда вон выходящими происшествиями и очередными, связанными с русским непонятностями, страны молчаливо собирали вещи. Это был пять тысяч триста сорок третий день, а им до сих пор не удалось постичь загадочную русскую душу. — Ну и ладно, сам виноват, — профырчал Артур, но, оглядевшись, к своему удивлению, не встретил ни одного одобрительного или согласного с ним взгляда. Заворчав, он продолжил, как ни в чем не бывало, складывать нужные бумаги в узкий дипломат, раздумывая между делом над тем, что видел за спиной у Брагинского еще тогда — до многообещающего перерыва. Над этим нужно было подумать особенно и, как выразился немец, отдельно. Без слов прощания скрываясь за дверью, англичанин припомнил, что ко всему прочему обещал Америке, что заскочит к нему после собрания, и, злорадно ощерившись, исчез в направлении черного входа. У союзных стран и сегодня все «спокойно».

***

Холодок липкими потоками тянется по кафельным плитам, обвивает хлипкие ножки коридорных кресел, пробирается под больничную робу, обжигает босые ноги, скользит вдоль стен и ускользает. Артур резким движением руки захлопнул приоткрытое для проветривания окно, — со здешними уборщиками явно что-то не так — давно, видно, никого от должности не отстраняли, вот и распоясались, — и кавалерийской походкой молча продолжил свой путь. Из какого-то темного узкого проема, как крыса из родной щели в гнилом деревянном полу, лебедем выплыл главврач с крупным бейджем на своей отчаянно белой груди и так же плавно присоединился к англичанину, вкрадчиво начиная беседу со слов приветствия. — Почему так холодно? — Артур не разделял воодушевления врача и, как, собственно, и всегда, был непростительно прямолинеен. — Так зима же. — Вы русский? Быстрый взгляд на бейдж: окончание фамилии «ov» объясняет многое, и Англия понимающе фыркает — просто совпадение, но он в совпадения не верил. Так что стереотипы, пускай и такие явные, процветают до сих пор и, вероятнее всего, будут процветать и дальше среди заморских наших коллег, а также, как ни парадоксально, среди нас самих. В палате у Джонса не холодно и не жарко — плотное воздушное пространство перенапряжено. Поправляя накинутый на плечи халат, Артур проследовал за врачом, неожиданно прошмыгнувшим вперед него, и встал в стороне, выжидающе покосившись на Альфреда. Но тот как у окна стоял спиной к двоим визитерам, так и не обернулся — то ли только вид делал, то ли действительно в окно смотрел. А главврач уже вещал о полученных буквально утром результатах и, без особых помех закончив свой весьма непродолжительный монолог, вручив Керкленду какие-то бумажки, оставил их под предлогом занятости. Америка, оторвавшись, наконец, от разглядывания сверкающего зимнего пейзажа и небесной искрящейся ряби, обернулся, ослепительно улыбаясь: — Hi, Артур! — Здравствуй, — сдержанно кивнул Англия и сделал шаг по направлению к американцу, вытаскивая на ходу из сумки бежеватого оттенка сверток. — Я тебе тут кое-что принес... Держи, как ты любишь, — Керкленд, справившись с неподатливой молнией, поднял на Джонса внимательный взгляд и вытянул руку, протягивая тому пакет. Однако Альфред как у окна стоял, так и продолжал стоять и, рассеянно улыбаясь, кусал губы. Англия, показательно фыркнув, положил пакет на неряшливо заправленную койку. Не хочет? Вот те на... — Сахар? — Сам положишь — не маленький. Повисла неловкая тишина, и Америка зябко повел плечами, по новой отворачиваясь к окну. Милори привычных карт-бланшей не давало ему покоя с самой первой минуты пребывания здесь и эфирным вихрем мельтешило перед глазами — от небосвода и обратно — до раздольных просторов бесконечно скучного и однообразного снега. — Холодно... — односложно отозвался мужчина, опершись плечом об оконный косяк. По оголенным предплечьям видно — его бьет озноб: крупные мурашки хорошо заметны на загорелой коже, светлые волоски стали дыбом. — Хорошо бы сейчас оказаться в Африке... Какая там погода сейчас, ты знаешь, Артур? — Немного жарче, чем здесь. Альфред рассмеялся, но безрадостно и как-то беззвучно, с нотками горечи в голосе, и, бледно улыбаясь, прислонился щекой к запотевшему от его дыхания стеклу. Жар уходил, приятный же холод наоборот — ласково щекотал и пощипывал кожу, отрезвляя и возвращая мыслям былую ясность. — Радовался бы, что можешь баклуши бить. Мы-то, в отличие от тебя, вкалываем, — подал голос Керкленд, сам не зная, зачем и почему подкравшись к брату на цыпочках. Кажется, манера приближаться ко всем бесшумно, как подлый убийца или уличный вор, становилась его очередной дурной привычкой. — И не стой у окна! — сообразил, к чему еще может приесться, Артур и крепко ухватил американца за запястье, своими силами оттаскивая того от меланхоличных пейзажей, таких опасных сейчас для поглощенного прострацией разума. Рукой он мягко подтолкнул Америку в спину, побуждая присесть на кровать, и тот, к его удивлению, повиновался, с ногами залезая на взбуровленное покрывало. Устроившись, американец с душой осклабился, комкая в руках и без того примятый сверток, и, в упоении развернув его, с восторженной улыбкой достал бургер. Керкленд облегченно выдохнул: уж если ест он, то прорвемся — не все потеряно. — Артур, а ты выполнил мою просьбу? — уже с набитым ртом поинтересовался Альфред, едва ли не заплевав присевшего с ним рядом на кровать мужчину. Того отчего-то изрядно скривило. Пусть и считали многие Америку человеком недалеким, человеком скудного ума, глупым, в сущности, человеком, но это было не так. Далеко на так. Иначе и не смог бы он добиться таких высот — не все же в амбициозности и харизматичном темпераменте заключается-таки. Правда, подобные суждения, нет спору, были ему на руку — манер удивлять людей то своей глупостью, то умом поочередно стал его второй натурой. Скрывая под развеселой улыбкой очередной гениальный план, американец смеялся и ерзал на кровати, отчего покрывало и вовсе свесилось на пол, а затем и сползло. Необходимость принять скорейшие меры заключалась в том, что Англия пускай и являлся ему близким человеком, причем весьма заботливым и хлопотливым по отношению к нему, в то же время был субъектом опасным и в который раз уже ставил под угрозу тайные операции США, из чего следовало — либо устранить, либо заставить прикусить язык. И как прознал он о том, что Брагинский ему нужен для дела? Где подслушал? Альфред не знал и с подозрением вглядывался в усталое осунувшееся лицо. Надлежало выяснить, насколько Артур продвинулся в своих догадках о текущей, против России направленной миссии. Керкленд же, следуя на поводу у эмоций, мучился только из-за невозможности найти ответы: что ж он сделал не так? Где в воспитании облажался и как это не уследил, что у Альфреда, у его мальчика, такая обозначилась тяга к мазохизму? Это ведь надо же — настолько голову потерять, так втрескаться, тем более в этого... В «этого». Надлежало выяснить, насколько Альфред и Иван продвинулись в своих отношениях. Надлежало выяснить... Надлежало... — Да... — Англия замешкался, скосив взгляд в сторону. — Да-да, конечно. Но он отказался приходить. Америка приподнялся на локтях, вкинув брови, и с былой чуткостью всмотрелся в черты столь изменившегося за последние месяцы лица. — И в каких выражениях он отказался? — Он сказал, что ты жалок. Америка аж в лице переменился: «Вот ведь турусы разводит! Или правду говорит? А ведь Брагинский-то мог...» — И что тебя... что тебя, ни к черту не годного, соплей перешибить можно! И потому, — Артур выдержал торжественную паузу, глядя на Альфреда снизу вверх напыщенно и гордо, — он не придет. Вот видишь, тот еще крендель этот твой русский. Дятел настоящий! Америка уронил голову на подушку, закрывая лицо руками. Выступившие в уголках глаз слезы, нервно подрагивающие пальцы, дрожащие плечи, обрывки нечленораздельных фраз — Англия в испуге подумать даже на эпилептический припадок успел, нервозно прикасаясь ледяными руками к горячим щекам. Оказалось, так и есть — приступ. Приступ идиотизма: Альфред бессовестно покатывался со смеху, что выявилось вследствие удачной попытки отодрать, наконец, его руки от лица. Раскрасневшийся и потрепанный, Америка заливался, как соловей в лесу весной. — Что смешного, Альфред? — не понимая, что происходит, сердито прошипел англичанин, со злостью в глазах наблюдая за надрывающимся от смеха Джонсом. Американец тут же притих, утирая нежеланные слезинки рукавом своей безразмерной толстовки, и, радостно хохотнув, ответил: — Да дело в том, Артур, что Россия уже приходил.