Моё грядущее в тумане

Улыбнитесь мне вслед ледяными глазами, Утопите печаль в терпком черном вине; Я всегда буду рад снова встретиться с вами, Даже если опять на войне. Канцлер Ги

Канада неспешно плелся по улице, повыше натягивая ворот тонкой толстовки. Из-за непривычно бесформенных штанов заплетались ноги. Кроссовки уже были полны мокрого пренеприятного снега и хлюпали. Раннее, на удивление светлое утро было тихим и тягуче ленивым, но мужчина нервозно озирался вокруг, то бросая безумный взгляд на арочные проблески яркого, но безмолвствующего сегодня проспекта, то осторожно обращая его назад, через плечо. Шарахнувшись от полицейской «девятки», промчавшейся мимо с оглушительным визгом колес, так, как собака шарахается от лязгающего по рельсам трамвая, Мэттью, все еще ощущая себя не в своей тарелке, сверился с GPS. Этот город после недавнего путешествия стал ему близок своим незыблемым спокойствием (а спокойствием ли?), и в оба его визита Москва спала глубоким, безмятежным, но чутким сном — что тогда ночью, что теперь — первого января, этим глухим утром. Лишь изредка мелькали кой-где развеселые дети, еле плетущиеся за ними после вчерашних празднеств родители, и слышались откуда-то из подворотни приглушенные крики луженых охрипших глоток. Но на его Родине все было не так, далеко не так. Впрочем, если и говорить о его Родине, то Уильямс давно сомневался в том, что Атлантический океан, — большая, просто гигантская лужа, как назвал его некто очень изобретательный, — отрезал его от Евразии и породил столько различий и разногласий между ним и Россией, сколько перечислил ему в личном, тет-а-тет, разговоре Америка. Да это полноценным разговором и назвать было нельзя — монолог, сплошной категоричный монолог, который так и хотелось прервать братской задушевной оплеухой. Канада уже раз десять пожалел, что в который раз пошел на поводу у брата и не смог произнести злосчастное «нет». А ведь он мужался, старался, черт побери, решался, решился и... опять не смог произнести ни слова, чем и обрек себя на муки. Нет, не физические (хотя это же Россия — все быть может), а душевные — совестные. Залезать к России было как минимум неэтично, тем более в таком виде. Канада не верил в эту идею так же, как и не верил во все остальные заведомо провальные задумки своего брата, и хотя Франция лично заверил его в том, что скорее черт ногу сломит, чем Россия отличит его в таком одеянии от Америки, Мэттью, несмотря на свое извечное пребывание в тени, будучи весьма наблюдательным, приметил, что Франциск явно был чем-то до чрезвычайности озабочен. Этот факт не внушал ободрения, и голос Бонфуа, гораздо тягучий и задумчивый, чем всегда, вызывал в и без того взвинченном канадце странные по этому поводу подозрения. Однако помимо беспокойств о родственниках, которые последнее время будто нарочно подкидывали ему все новые и новые сюрпризы, в голове канадца метался сумбур эмоций, и он, пребывая пока еще в здравом уме и твердой памяти, не забывал и о своей участи, не допуская ни одной мысли о том, что очередная прогулка по Москве, по сути, незаконная, опять-таки сойдет ему с рук. Америка, конечно, все хорошо продумал — в первую-то очередь на орехи не ему достанется, а, несомненно, Уильямсу. Но все это слишком противоречило интересам Канады как в политическом плане, так и в плане порядочности. Но слово было дано, а нарушать его канадец не желал, так как это тоже было весьма непорядочно по отношению к брату, пускай и такому опрометчивому и непредсказуемому в решениях. Альфред, как и предполагал Мэттью, все еще верил во всесилие России, хотя в экономическом мире давно уже было понятно, что Брагинский в этом смысле является не только аутсайдером, но и едва держится на плаву — его захлестывало волнами информационных, без продыху ведущихся против него войн. Лишь белобрысая его голова елозила на водной глади, но и ее то и дело покрывала волна, и, выныривая короткими на грани жизни и смерти рывками, он жил. И так продолжалось многие годы. Нельзя недооценивать военный потенциал России и его прогресс с памятного тысяча девятьсот девяносто первого года, но ведь и мир все это время не чаек попивал. Как-то давно уже шел, возможно, из самой древности, этот разрыв между Россией и всем миром: Россия развивалась, но мир не стоял на месте; в России есть желание, но нет возможности, а в мире и желаний, и возможностей — всего хватает; в России вот так, а в мире-то все совсем по-другому. Так и повелось у нас с тех пор. Решив, что направление верно, канадец передернул плечами и поежился, нервно теребя в бледных руках кончик цветастого шарфа. Ему было холодно. Холодно и неимоверно страшно, и странные ощущения эти смешивались в одно, будто в стальном заледеневшем смесителе обжигающий до бессметных эрозий кипяток и ледяная обдающая горло водка, не менее жгучая и горячая. От этих чувствований болезненно скручивало живот, и Канада, подышав на онемевшие руки, двинулся дальше, закрывая глаза на боль и волнения. В груди неприятно ныло, и выдыхаемый воздух вырывался со свистом, будто там, где-то внутри, в одном из легких была небольшая брешь. Может, это крошечный осколок льда, посланный русской Снежной королевой, образовал ее? Может, это и была месть России за его бесконечные метания с запада на восток и неспособность выбрать свою сторону? Нет, нет, сторона выбрана была, и у канадца не было сомнений, что если он и избрал бы другую, то Америка без деланных словесных ухищрений вернул бы его, быть может, даже насильно — брат держал его на коротком поводке. Но саднившее горло, точно стянутое чьей-то властной рукой или оным крепким ошейником, туманило рассудок и заставляло идти вперед, наперерез всем, сквозь пелену снежной дымки, смешивая и рассредоточивая мысли, а они, послушные, в свою очередь, снежными хлопьями оседали где-то позади, оставаясь за спиной, в прошлом. Закоулок, где жил Брагинский, оказался еще пустыннее и безжизненнее, чем представлялся Мэттью, но это не отторгло его сердца, а наоборот — привлекло и вызвало симпатию: погруженная в утреннюю зимнюю тишину безлюдная улочка показалась ему уютной и приятной. Атмосфера праздника здесь не была так очевидна, как на улицах пошире и полюднее, но ощущалась в разы сильнее, очевидно, за счет нежной полутьмы прижавшихся друг к другу домов, страшных и чернильно-черных под властью и покровительством богини Гекаты, советской железной закалки домов. Но ни на минуту нельзя было забывать о том, что это вражеская территория, и в душе канадца метались неподдельный ужас и чувство тревожной истомы, чувство трепетного благоговения к этому неприметному с виду, но славному месту. Уильямс переметнулся с одной стороны переулка на другой и, под шушуканье мирно болтающих на чуть накренившейся скамейке старушек, остановился, в нерешительности обводя взглядом искомое здание. Сам дом был сер, холоден, и элементы эклектики на его фоне выглядели как прорехи в его бессердечно показном безразличии. Вперившись глазами в смурное лицо каменного стража-атланта, изображенного на фасаде поддерживающим абсолютно неподъемный внешне балкон, Канада вздрогнул то ли от холода, то ли еще от чего и, собравшись с мыслями, устремился, наконец, в подъезд. Поначалу Мэттью отважно ринулся по лестнице вверх, но с каждой ступенью шаги давались ему все тяжелее и тяжелее. Все больше требовалось усилий для того, чтобы удержать себя от постыдного желания броситься опрометью назад, выскочить из подъезда и помчаться стремглав прочь, прочь от этого холодного серого дома с атлантами на заснеженных боках, прочь от тихонькой улочки, прочь от России. Но он шел — и шел, пока, прислонившись плечом к стене на лестничном пролете, не понял: хватит. Дернув щеколду и высунувшись в окно, мужчина долго всматривался сверху вниз в грязные придорожные сугробы, но очень скоро почувствовал, что голова от этой картины начинает идти кругом. В страхе подумалось ему: «Высоковато». Однако дороги назад не было, и он, собравшись с духом, поднялся на подоконник. Ноги его подкосились и стали как ватные, но рука крепко сжала железную ручку, и окно, уныло скрипнув, окончательно распахнулось. Трясущейся ногой Канада ступил на шаткую газовую трубу. Куски желтой потрескавшейся краски сейчас же полетели вниз, и сердце канадца оборвалось. Он, ни живой ни мертвый от ужаса, косился вниз, озирался по-воровски, но пробирался медленно, но верно вперед, заглядывая со смятением в душе во встречавшиеся по пути окна. В одном из них он угадал кухню и на мгновение замешкался, пригвожденный к месту сидящим там за столом дедушкой. Встретившись с ним взглядом и едва не сорвавшись от испугу вниз, Мэттью затрепетал и заторопился, стремясь поскорее скрыться и замять это недоразумение. Вот и нужная темная комната, как описывал Америка. Уильямс дернулся и приник к стеклу. Сейчас она была освещена лимфатическим зимним солнцем, и очертания стола, грузного шкафа, чернеющего дверного проема угадывались легко. Однако было нечто другое, нечто не такое, нечто, кажущееся в сто раз страшнее серьезного дедовского взгляда или темного коридора — форточка была закрыта. Если учитывать, что по блестяще продуманному плану Америки Канада должен был пробраться в обитель зла именно через нее, то есть через форточку, то ход дела кардинально менялся, и канадец, покачнувшись, замаячил руками по стеклу — хоть Россия и настаивал на одном из прошлых собраний, что снег мягкий, падать вниз не хотелось. Мэттью рвано дышал сквозь крепко стиснутые зубы и ерзал. Перспектива размозжить голову под окном у Брагинского не радовала, и он всеми силами цеплялся за жизнь. Падение с третьего этажа, конечно, было не так опасно, но в довершение всех злоключений канадца внизу был припаркован автомобиль. Да что внизу — они были везде: весь переулок и небольшой дворик напротив были забиты ими и пестрили всевозможными оттенками лоснящихся бамперов, приведенных в порядок исключительно по случаю Нового года. Разбить машину и раздробить себе кости — это не входило в планы канадца, и тот, мертвой хваткой вцепившись в какой-то выступ, прильнул всем телом к стеклу. Как назло в кармане джинсов завибрировал телефон — до жути не вовремя. Канада извернулся, исхитряясь так, чтобы дотянуться до него, и даже, только подумайте, умудрился его достать. Посиневшими, негнущимися уже пальцами мужчина царапнул нечаянно дерево оконной рамы и, привычным движением с щелчком раскрыв телефон-«раскладушку», нажал на кнопку принятия вызова. — Алло? — Только заслышав не в меру бодрый, изнывающий от нетерпения, энтузиазма и желания совершить очередную глупость голос, Уильямс протяжно выдохнул и сосчитал до десяти, правда, абсолютно бессмысленно. — Альфред, я... я надеюсь, это что-то важное? — Мэтти, план «Б»! — Канада пошатнулся и едва не навернулся с узкого карниза, на котором теперь балансировал. — Что?! У нас есть план «Б»?! — Уильямс находил факт, что все всегда считали своим долгом вводить его в курс дела сугубо в последнюю очередь, чистейшей воды свинством: мало того, что от этого страдал он сам, так еще и, судя по скрипу, страдали все восемьдесят квартир, рискуя остаться на неопределенный срок без газа. Так ведь и не только он, так ведь и не только без газа: взбешенный Россия, по мнению канадца, мог запросто полматерика (и черт с ним, что своего) с лица земли стереть за такую погрешность, какую он, Мэттью, имел наглость совершить. — Да, план «Б» заключается в отмене твоей миссии! Герой передумал! — все вещал голос из трубки, и Канаде от этого жизнерадостного, полного внутренних сил голоса делалось дурно. — Понимаешь, сегодня мне сообщили, что пропал сигнал с того, ну, — Альфред замялся, — ну, с маячка слежения, с того самого, который я на Ивана прицепил еще тогда, ну... Давно, в общем. А сигнал пропал на границе с Восточной Европой, и наши союзники опасаются, как бы не готовил Россия очередной, ахаха, преципитации. Ах да, им все, ну... Восточной Европе, вот! Им пришлось рассказать обо всем этом. Правда, только частично! А мистер Байден считает, что мое лечение отрицательно сказывается на общем ходе операции, и, наверное, завтра-послезавтра я приеду сам. А главврач сказал, что мое здоровье лошадиное, представляешь?! Значит, русская зима мне не страшна, — молодой человек звучно и колоритно шмыгнул носом. — Что до этих... как их там?.. А, писем! Это я сам! А ты займись... займись бумагами. Кстати! Во, что вспомнил: замолви за меня словечко перед миссис Клинтон, а то она мне раз десять за это утро звонила, а я не хочу с ней разговаривать — вот что она мне может сказать такого, сам подумай, о чем бы я не знал? Герой все и так знает. И что-то тихо там у тебя. Где взрывы? Снаряды? Ты где сейчас вообще? — Прости, что?! — глухо крикнул Уильямс и неверящие глаза вперил в стену: впервые он был так несдержан. Он не сказал ни слова о том, что у самого этого главврача, наверное, здоровье как у лошади, что Джозеф Байден слишком много считает и слишком мало думает, что звука взрывов быть и не должно, — в общем, ни слова ободрения, ни слова поддержки, ни слова сострадания — только крик возмущения, неверия и страха, тотчас перемешавшийся с горячим паром и упорхнувший куда-то на пару с гудками оборванного звонка. Но злоключения канадца на этом не закончились: он, вдруг обезумевши вскрикнув, выронил мобильный из рук и сам, пошатнувшись, едва не полетел вслед за ним — из-за оконного стекла на него, обольстительно улыбаясь, глядел Брагинский. Возникший незаметно и из ниоткуда, он безмолвно пока грозил Канаде кулаком. Лицо его было грозно, но дьявольские глаза его как-то по-особенному исступленно сегодня поблескивали. — Боже, да будет воля Твоя, Боже, на Тебя уповаю, да не постыжусь... Господи, надежда моя, помилуй меня, Господи, в скорбях моих... Гряди, Господи Иисусе, помяни меня, Господи... — Мэттью лихорадочно перекрестился свободной рукой, и вмиг побелевшие губы его беззвучно зашевелились. Но, судя по широкой улыбке Ивана, тот все слышал и в душе торжествовал. Канадец, повиснув на руках, так как ноги его давным давно не держали, ошарашенно пучил глаза на русского и думал: сбросят ли его вниз сразу или подождут, пока он свалится сам. Однако Иван медлил, из чего Уильямс сделал неутешительный вывод: «Наверное, предвкушает». Тут тревожно звякнула задвижка, скрипнула старая оконная рама, и в лицо Канаде пахнул источавший аромат разомлевшей хвои и смолы воздух — Россия открыл окно. — Картина маслом, — самодовольно хмыкнул он и, обхватывая одной рукой поперек хилое тело, а другой — удерживая шаткую фурнитуру окна, как паук затаскивает добычу в свое логово, втащил обескураженного канадца вовнутрь. Минуты промедления могли стоить жизни, и Мэттью, толком не понимая, что происходит, крепко зажмурился и забился в могучих руках. В размытых потоках ударившего в глаза света ему чудилось, что он запутался в сплетениях бинтов и рвет их на себе, рвет кого-то за волосы, порывается впиться кому-то в горло ногтями и рвать и на нем кожу, и без того рваную, — он мало соображал, что происходит вокруг, лишь видел опасные огни аметистовых глаз, и жутко становилось от одного их вида. — Мать твою за ногу, да что ж такое?! Уймись! — почти взмолился россиянин, хорошенько встряхивая канадца за ворот. Это привело его в чувства, и он, затрепетав, вжал в голову в плечи, обмер, удерживаемый одной лишь властной пятерней, и безвольно повис. Только сейчас Уильямс догадался приглядеться к Брагинскому, а тот в свою очередь уже с минуту вглядывался в него. На лице русского застыло, мягко говоря, весьма странное выражение: рассеянная, неуверенная усмешка играла на его губах. Сам же Иван был бос, взлохмачен, голова перевязана бинтами, глаза опухшие, мутные, больные, и спиртом от него разило страшно. На полу около левой ноги его валялась лыжная палка. — К... Канада? — выдохнул он с более явственной, понемногу перерастающей в нахальную ухмылку улыбкой. — А чего это ты так... — Как? Как вы меня узнали? — перебил канадец, густо покраснев — в это мгновение вся нелепость игр в переодевание обозначилась для него в полной мере, и он приутих, смущенный и самим же собой пристыженный. — Все у тебя дома, Мэттью, или бабушка на работе? — беззлобно рассмеялся Россия и разжал свою хватку, отчего Канада, покачнувшись с пятки на мысок, встал ровнее, однако ноги все еще держал полусогнутыми. — Тем более, и актер из тебя никудышный... Русский, видно, Уильямса и в грош не ставил и оттого доверял так — безгранично наивно и простодушно, и канадец, оправившись после перенесенного шока, уже размышлял, каковы его шансы на жизнь. Но тут Брагинский легонько пихнул его в бок локтем и пьяненько улыбнулся: — Чай будешь? Кажется, еще где-то оливье оставалось... ты извини, что прошлогоднее. — Он, не скрывая глупой улыбки, беспокойно забегал глазами, а затем, ничего не говоря более, куда-то пошел. Канада сумрачно помнил, как, не чувствуя под собой ног, направился вслед за Россией, как скрылись за дверным проемом обмотанная гирляндами и прочей невнятной мишурой болезненно виридианная елка, выцветший из кроваво-алого в бледно-рыжий настенный ковер и заветный стол, на который канадец теперь даже посмотреть боялся. Ему было не по себе, и чудилось, будто до сих пор сильные руки россиянина сжимают его торс и куда-то тянут, увлекая за собой во мрак. Но, проводя параллель с реальным положением дел, Уильямс понимал, что ощущение это, возможно, не так уж и обманчиво и что погружается он не столько в чудную мрачную квартиру, сколько во мглу владений Российской Федерации, откуда выход найти — дело гиблое и заведомо обреченное на провал. Под ногами Брагинского паркетные доски едва заметно поскрипывали, и канадец, покрываясь испариной, жался к стенке, — казалось, словно под его, вора, ногами паркет выводил такие серенады, что сообразительный русский, очевидно, давно уж догадался о причине его внезапного визита. Если подумать, то, по сути, у Ивана в квартире все вещи будто бы были живые, и с каждым шагом Мэттью все наполнялось жизнью и взывало к разуму России, остерегая и предупреждая его: то захлебывалась мучительным стоном одна из досок, то тихонько подвывали дверные петли, то негодующе шуршали сквозняки. Конечно, все эти опасения были глупы и беспочвенны, и простой, как три рубля, наивный Иванушка не хотел ему ничего дурного, но слишком уж грозно нависали над ним темные своды потолков, слишком хмуро глядело на него московское белое утро, слишком уж легко ему удалось проникнуть в дом России — дом самого мирового зла. Кухонька была у Брагинского небольшая, типично советская, но даже здесь красовалась красочная гирлянда, точнее огрызок ее, нахлобученный на стоящий в стакане кактус. Зелень стен плыла перед глазами и, набегая на сознание приливами чуть подгнивших водорослей и сине-спаржевого уныния, играла и рассыпалась миллионами искристых соленых брызг и водяных бликов. Канадец сразу припомнил, что на тот же манер горели изредка и воды лаврентьевского залива, только живее и в несколько сотен раз ярче. На кухне также было много интересного и, на взгляд Мэттью, странного: на растопырившемся у окна столе топорщилась безукоризненно белая скатерть, на плите громоздилась армада кастрюль, в углу покачивалась на бельевой веревке льняная простыня, а на крючке, едва ли не над самой дверью, висел половник. Стула было два, и Канада почему-то решил, что к Брагинскому вряд ли кто-либо приходил до него. — Ну чего ты прикинулся ветошью? Садись. — Россия гостеприимно улыбался, но по глазам его, полузакрытым, еще пьяным, становилось понятно, что отказ он не примет: «Сядешь, сядешь как миленький» — читалось в них, и Канада, беспрекословно повинуясь, обрушился на стул. Они пили зеленый, едва ощутимый и горячий чай, а воду кипятили в кастрюльке. Уильямс, едва завидев манипуляции русского с ней, сразу догадался, в чем дело: «Просто он сегодня чайник спалил» — всплыли в голове слова Америки и его безмятежно рассеянная улыбка. «Так это, получается, правда?» — промелькнуло в голове канадца, но небрежно брошенное Россией «довольствуемся тем, что есть, извольте-с» одернуло его. — Я извиняюсь, но... Россия, а что вы теперь будете делать? — вкрадчиво поинтересовался Мэттью, пока Иван доставал из холодильника какие-то завернутые в фольгу плошки. — С тобой, что ли? — догадался Брагинский, но тон его был благодушен, и занятия своего он не прервал. — Пасть порву, моргалы выколю, — шутливо, но с каменным выражением лица заявил он, ставя на стол очередную миску с салатом, коих и так было превеликое множество. Уильямс лишь шумно отхлебнул из кружки и сконфуженно потупил взгляд. — А что, карающей длани моей страшишься? — напрямую спросил Иван, весело ухмыляясь. — Лучше ешь давай. Уильямс стушевался и уткнулся носом в радушно подставленную ему тарелку. Россия готовил хорошо, но не привыкшего к такому огромному количеству калорийного майонеза во всем, куда его только можно было сунуть, Канаду это сразу проняло — из соображений вежливости он, конечно, попробовал оливье, селедку под шубой и еще что-то едкое, обозванное самим русским ироничным «нежность», но, давясь третьей тарталеткой с икрой, понемногу отодвигал от себя праздничное изобилие. Ко всему прочему и тот факт, где он находится, не позволял ему окончательно расслабиться и ослабить бдительность. Как-никак, а перебдеть всегда лучше, чем недобдеть. — Россия, я... — робко подал голос канадец, против воли поднимая глаза от тарелки. Видно, в России было принято готовить сверх меры на всякие празднества. В России, вообще, всего было сверх меры. В плохом смысле. Русский даже чай пил литрами — только и успевал наливать из-под крана сырую воду и доводить ее до кипения в небольшой алюминиевой посудине. Он явно ощущал сильную жажду и, судя по всему, лихо отпраздновал приход Нового года. — Иван. Зови меня Иван, — снисходительно улыбнувшись, поправил того россиянин, лениво потягиваясь. Он не придавал значения подозрительному поведению Канады и все попивал чаек, беспечно качая под столом ногой и задевая ею иногда своего оппонента. От этого канадец то и дело пугливо вздрагивал и смущенно ерзал, вжимаясь в спинку стула. — Х-хорошо, Россия, эм... Иван. — Уильямс нервно закивал, с непривычки путаясь. — Чисто теоретически, если уронить мобильный с третьего этажа, то он цел останется? — Россия посерьезнел, оторвался от оббитого края чашки, даже фыркнул, что-то прикидывая в уме. — А ты уронил, что ли? — Несмелый кивок был ответом. — Вот тебе и на... — протянул Иван, в задумчивости поскабливая подбородок ногтем. — Нет, ты, конечно, сходи потом, посмотри, что с ним сталось, но шансов мало. — Говорил он это будничным, привычным тоном, но в словах чувствовалось некое сожаление, верить в которое не хотелось — слишком непохоже на Россию. Но и виновником случившегося его считать было нельзя, как и Америку, ведь это не он лично выбил у канадца из рук мобильник. А значит, виноват он сам — Канада. Вот и поплатился за все сказанные брату «да». — Мэттью, слушай, а зачем ты пришел? — перевел тему Брагинский и посмотрел пронзительно, с подозрением, отчего канадец едва не подавился — сморщенный консервированный горошек перестал лезть в горло. Россия, видя его смущение, смягчился: — Да ты говори, говори, врать-то все равно не умеешь. — И Канада сдался без борьбы: — Альфред попросил. Для России все сразу прояснилось — это было видно по лицу: оно просияло подлинным восторгом, буквально загорелось, зарделось, яхонтовое, развеселой улыбкой. — Что именно? — Уильямс, видя, что русский идет в наступление и напор его неумолим, уже собирался сказать самое сокровенное, как Россия продолжил, высказывая свое предположение: — Опять камеры какие-то и прочая фигня? — Да, так и есть. — Канада счел эту случайность спасительной и врать не стал, попросту умолчав о реальном положении дел. Это показалось ему в большей степени разумным. — А фигу с маслом твой Альфред не хочет?! Получит!.. — вмиг побагровев лицом, взревел Брагинский и, с запалом хлопнув по столу, залпом выпил чай. Подперев кулаком щеку, он глядел теперь куда-то в сторону и о чем-то скрупулезно размышлял. Канада же зажался, чувствуя себя виноватым и лишним, и снова ткнулся носом в свою тарелку. Россия сейчас выглядел подавленнее и опечаленнее обычного. Казалось, его душу и в самом деле затронули бесчестные намерения американца, но есть ли у него, у Ивана, душа, канадец до сих пор не знал: все-таки не так-то просто свыкнуться с фактом, который так долго и упорно опровергался. — Зачем? Зачем ему все это нужно? — измученно переспросил он, и Мэттью содрогнулся в душе — на русского было больно смотреть. Это была не жалость, нет, — таких не жалеют, — это было смущение, это был стыд. Сам измученный и задыхающийся в сумрачном воздухе обители Всемирного зла, пропахшем жирной новогодней осетриной и медицинским спиртом, Уильямс сложил руки на коленях, протяжно и вызывающе громко вздохнул и заговорил, не совсем еще понимая, что скажет и к каким последствиям могут привести его слова: — Вероятно, вы интересны Америке. — Колотый лед пронзительных фиалковых глаз вздрогнул и оживился у обоих, тронулся: один — от возмущения, другой — от страха. — Он столько времени уделяет изучению вашей дислокации, — по инерции, видно, продолжал лепетать тонкий голосок, а Брагинский только глаза округлил, верно, от радости, — он потерял сон, потерял покой, потерял сове... все потерял! Кроме аппетита, правда. Постоянно болеет, стал апатичен и раздражителен. Если честно, я... я за него беспокоюсь. А он, — канадец понизил голос до шепота, — он даже попросил привезти из России одну вещь... — Какую же? — заинтересованный, тоже зашептал Брагинский, уже прикидывая в голове варианты кровавой расправы над горе-американцем. — Диск. — Канада пригнулся к столу, точно опасаясь, что из-за окна за ним могут следить американские секретные спецслужбы. — Что за диск? — Россия принагнулся так же, пододвигаясь поближе к Мэттью, и глаза его лихорадочно заблестели — интерес подстегивал фантазию, а фантазия и вовсе вытворяла что-то запредельное, выворачивая наизнанку все известное о такой, казалось бы, предсказуемой персоне, как Альфред. — Ирония судьбы, или С легким паром, — выдал тот в ответ, и воздушные замки Ивана рухнули куда-то в тартарары, увлекся за собой и весь оставшийся в раскалывающейся от выпитого вчера спиртного голове здравый смысл. — Что?! — Россия будто бы протрезвел, повысил голос и отпрянул от Канады, точно ошпарившись. — Понимаете, — продолжил Канада, разговаривая уже привычно медлительным, тягучим тоном, — кажется, он пытается вас понять, наладить с вами отношения, хотя Франциск говорит... — тут Уильямс резко замолчал и зарделся, неожиданно для самого себя осознав, кто перед ним сидит, — это был человек, далеко не похожий на охочего до общения Америку, это был прямодушный и бескомпромиссный закаленный сибиряк, и от мысли этой по коже побежали мурашки. Но на удивление приятные. — Ну? — потребовал продолжения Брагинский, и Уильямс задрожал более явственно. — Точнее, некоторые говорят, что Альфред... Альфред питает к вам симпатию, хотя я считаю, что это просто возрастное, и... — тут канадец замолчал, так как слова его заглушил надрывный хохот прямодушного сибиряка. Смеялся он с чувством и до того искренне, что сам Мэттью пару раз зажато усмехнулся в рукав толстовки, понимая, что сейчас, как бы выразился сам Россия, сморозил. Конечно, это было смешно. Конечно. Вы только представьте: по окончанию войны, пускай и образной, победитель теряет от лямура к проигравшему голову и творит такие дела, какие даже Англия себе в пьяном бреду бы не позволил. Вот ведь Стокгольмский синдром, нечего сказать. Но, очевидно, такая трактовка нисколько Брагинского не удивила. Нет, нисколько. Он только смеялся, и смеялся, и смеялся с надрывом, с хрипучими нотками, смеялся до слез. — И... и он что, так меня теперь любит? — задыхаясь от захлестнувшего его веселья, просипел русский и потянулся рукой за початой бутылкой водки. Канадец принял вопрос за чистую монету: — Конечно! Я догадывался об этом еще задолго до Холодной войны! Он... он вот... вот хотите историю?! — Поглощенный необъяснимым и непредвиденным своим успехом, канадец понемногу успокаивался и опасностей никаких уже не остерегался. — Хочу! — выпалил Брагинский, отвинчивая крышку. Глаза его горели. — Помните летний петербургский саммит две тысячи шестого года? Тогда еще Джордж Буш президентом был. — Россия с некоторой задержкой кивнул. — Альфред очень хотел увидеть, как разводят мосты, и из окна гостиницы, в которой он жил, как раз таки был виден мост. Вот он и решил за ним наблюдать. — Русский все не сводил с лица улыбки, но та была уже скорее нервной, нежели радостной. — Так как мосты разводят у вас только ночью, ему пришлось всю ночь дежурить. Ночь напролет он торчал у окна, а мост так и не развели. Утром же он узнал у администратора гостиницы, что этот мост вообще не разводится! — Канада буквально зажегся радостью и добродушно, в унисон с русским рассмеялся. Тот же смеялся как и всегда — по-барски громко, открыто и непринужденно. — Да, это ж каким надо быть дураком, чтобы так... — Но Уильямс Брагинского не дослушал и на свой страх и риск перебил: — Иван... — Россиянин, сощурив глаза, замолчал и уставился на него в немом ожидании. — А давайте вместе выпьем! — Лицо канадца обезоруживающе просияло. — Чего? — Россия нахмурился, силясь понять, что тот имеет в виду. — Водки, что ли?! — Он в изумлении вскинул брови. — А ты не помрешь? Канада даже обиделся — помрет? Он? В приказе Америки, несомненно, была доля нелогичности, ведь канадец и в самом деле не наилучшим образом переносил спиртное, но была ли в них когда-либо логичность? Верхом мудрости и благоразумия, конечно, было и спросить, как победить Брагинского, а потом приказывать ему, Канаде, все им же минутами ранее сказанное. Так ведь он себя и героем назвал впоследствии! Мэттью почувствовал укол досады и расстроенно засопел. — И, стало быть, это Франциск говорил, что Альфред втрескался, да? — Иван оборвал ход его мыслей пьяной догадкой. Эта тема определенно пробуждала в нем азарт. — В вас? — не понял Мэттью, и русский усмехнулся: — Нет, в тетю Мотю. — Решив, что это просто непонятный обычному человеку русский юмор (навроде английского) и имеет в виду Россия, конечно же, себя, канадец растерял последние крупицы страха: — Да все так говорят! — Все?.. — Брагинский так и застыл, поднеся к губам вторую стопку водки, и если кто-нибудь когда-либо и говорил, что он потерял всякий интерес к жизни, то в наивысшей степени он бы оказался прав именно в этот момент: Россия словно погас и, окаменев то ли от исступления, то ли от ужаса, понурил голову. Глаза его перегорели и будто бы обессмыслились. Медленно он поставил на стол так и не «опрокинутую» рюмку. — Кто «все»? Исключительным потрясением было для него, что ахинея эта продолжалась, как оказалось, уже весьма продолжительное время и никто, что его больше всего и возмутило, ему об этом не сообщил. Впрочем, копнув поглубже, Иван с горечью заметил, что сообщать было и некому — все ополчились против него, как и бывало это в былые годы. Вероятно, он что-то опять сделал не так. Верить, конечно, в это не хотелось, но стереотипные суждения о том, что Иван всегда прав, не имели места — может, для кого-то он и был правым, но для себя, особенно в минуты тяжелых раздумий, он сам расставлял точки над «i» и не тешился пустыми надеждами. Хотя бы потому, что это было неразумно и подло по отношению к своим же гражданам. Тем не менее, рассуждая и о народе своем (а народ, натурально, это и средний класс, и низший, и рабочий, и власть — словом, все люди, какими бы они ни были), Россия понимал, что пускай свобода слова и важна (а уж в наше время и подавно), но СМИ в погоне за сенсациями такую галиматью порой несли, что, видно, следовало поскорее перестраиваться и уходить от этой системы, борясь со стереотипами, патриархальными пережитками, перевиранием событий мирового и не- масштаба, борясь за торжество разума над низкими качествами и клеветой. Нужно было медленно, но верно идти к тому, чтобы последующие поколения были готовы смотреть правде в глаза и, нисколько не робея перед дефектной системой общества, нести ее в народ. «Видимо, товарищи, всем нам надо перестраиваться. Всем.» Но сил на это не было ни у кого. И никого, собственно, и не было. — Ну, Англия, например, эм... Германия, кажется, Япония... — в замешательстве бормотал, перебирая имена, Канада, но себя добавить так и не решился — вера его в эту так называемую «чепуху на постном масле» крепко пошатнулась. — Вот значит как... В голове панталыку у них нет... — со злостью процедил Иван и умолк, удрученно склонив голову. Уильямс заметался в душе от страха и затаил дыхание — от России веяло холодком, и по полу, будто вторя хозяину дома, потянулся сквозняк, обволакивая промокшие ноги путами легкого морозца. Генерал Мороз жил и жил, очевидно, в самой душе России, тонко чувствуя и его радость, и ярость и выплескивая их в виде снега, льда и свинцовых тяжелых туч. Да, наиболее точно чувства Брагинского можно было передать только «мифическими» свойствами его же климата, и сейчас, Канада знал наверняка, тяжелой поступью на город надвигалась страшная снежная буря, грозясь потушить все огни фонарей, и окон, и человеческих душ. Только Мэттью был наивнее своего брата: — Я... Я извиняюсь, Россия... то есть Иван. Я хотел спросить, а это правда, что вы це... — Молчи, Мэттью, — все же опрокинув себе в рот стопку водки, буркнул Брагинский, и канадец, вздрогнув, замолчал. Тиканье часов сразу стало невыносимо громким, и Уильямс с непривычки терпел самые настоящие из-за этого мучения — звук, казалось, сотрясал всю черепную коробку и вдалбливался в мозг, не давая возможности ясно мыслить. Чувство легкого опьянения пеленой дымка заволокло пространство перед глазами, и остался один Россия: его напряженное лицо, нервно поджатые губы, сощуренные огненно-фиолетовые глаза, безвольная поза. Это вскружило Мэттью голову, и он, более ни на что не отвлекаясь, слушал, как ударами эха проносится по его существу барабанная дробь настенных часов и тихонько бубнит о чем-то своем растревоженный русский. С минутами уходил страх, а Россия наоборот становился понятнее, проще, даже в некотором роде домашнее, и Канада, опять не выдержав тягостной тишины, заговорил: — Иван, — протянул он для привлечения внимания. — Ну что? — недовольно осведомился русский, закусывая между тем бутербродом со сливочным маслом и щедро намазанной на него икрой. — Прошу прощения, Иван, а что взял у вас Альфред? — невинно поинтересовался Уильямс, но встречена была эта «невинность» до неприличия холодно. — Альфред-Альфред... В гробу б его, не к ночи будь помянут! Все взял! Все, чтo нажил непoсильным трудoм, — болезненным смехом отозвался Россия, пропуская очередную рюмку, — три магнитoфoна, три кинoкамеры заграничных, три портсигара отечественных, куртка замшевая — три! — И... и что вы по этому поводу думаете? — недоверчиво вопросил канадец, уловив в голосе русского саркастические нотки: Америка был очень силен, но все это барахло утащить за один раз не смог бы даже он, да и зачем оно ему, спрашивается? — Знаешь, Мэттью, когда в твой палец попадает заноза, радуйся: «Хорошо, что не в глаз!», вот насчет Америки я думаю то же самое, — хмыкнул Иван и рассеянно заулыбался, потупив в стол взгляд. — Как-нибудь переживу. И Россия был прав: переживет, ведь переживал и не такое. По мнению многих, боль от утраты Прибалтийских государств и, по факту, сестер в процессе распада СССР была для него невыносима, но это ошибочное суждение. Нет спору, это было по меньшей мере неприятно, но, в принципе, терпимо. Но нестерпима была боль от физических утрат — трупы, горы трупов, устлавшие его земли, служили напоминанием обо всех пережитых им войнах, и он оплакивал каждого из павших его товарищей, оплакивал по отдельности каждое бессмысленно заложенное в котлован тело. Он скорбел и об исчезнувшей Византии, что в свое время дружеской, но трепетной любовью очаровала его и, оставив ему свое наследие, выпустила в жизнь, как выпускают на волю прикормленную иль выхоженную от болезней птицу. Однако, незнающая жизни, птица эта всегда возвращается к старому своему дому. И что же чувствует она, видя на его месте обожженные головешки? Россия знал, что, и до сих пор тянулся за ним шлейф минувших, но не утративших для него значимости дней — шлейф золотого орлиного крыла. — Англия говорил, вы его били, — внезапно прервал молчание канадец, и русский обескураженно переспросил: — Альфреда?! — В ответ на кивок Брагинский лишь горько усмехнулся — слишком крепко засели в памяти тянущее чувство удушения, колющая боль в груди и ощущение холодных мускулистых рук на шее. — За милую душу, батенька! Канаду как током ударило: получается, это тоже была правда, и его брат не врал, рассказывая, что Иван уж слишком много вольностей себе позволяет. Но позвольте, Россия, конечно, изверг, но не настолько же... а может, и настолько? Или он просто придуривается? Эти мысли и предположения взбудоражили сознание Мэттью. Он был одним из немногих, кто знал, что внешне безобидный американец на самом-то деле имел более скверный характер, нежели могло показаться с первого взгляда, и спуску никому никогда не давал. А был он в действительности достаточно сильной морально и физически развитой личностью, властолюбивой, во многих вещах безумной, легко увлекаемой и безмерно ловкой. Словом, это был человек непростой: и зубы мог показать, и шкуру спустить за малую провинность, и под дурачка скосить умел при надобности, и под умного. Одна только его физическая подготовленность говорила о том, что сдачи он мог дать запросто. Представить мутузивших друг друга в пыли Америку и Россию, конечно, без смеха не получалось, но если подумать, вполне логично было бы предположить, что инициатором драки выступал именно Америка. Хотя бы потому, что Иван последние годы был абсолютно безынициативен и каждый раз на собраниях проявлял такое нежелание чем-либо заниматься, что отпадали всякие на него подозрения. Канада поднял внимательный взгляд на Россию — эти размышления натолкнули его на мысль. — Почему Англия так уверен, что провокатором были именно вы? — Скажем так: в армии виноват не тот, кто виноват, а тот, кого назначат, — туманно выразился Брагинский, но для Ульямса этого было вполне достаточно. — Но вы ведь верите, что они поймут, что это не вы? — деловито полюбопытствовал он — вести диалог с Россией было на удивление приятно и интересно. Даже в его жизни не происходило стольких интересных событий: его никогда прилюдно не обвиняли в избиении, не объявляли войны из-за любовных отношений, не тратились на разведывательные дроны и никого не подсылали для того, чтобы что-либо у него украсть, — и все это в течение одного только месяца! — Я часто слышу от людей, что в конце концов правда восторжествует, но это неправда, — со скептицизмом заявил Брагинский. — Ну а вера? Вера в чудо? — не успокаивался Мэттью, но русский только отмахнулся в ответ: — Блаженны верующие. — И оба замолчали. Россия опустил голову и, держа рюмку в руке, задумчиво покачивал ею из стороны в сторону так, что водка, бросаясь от одного края к другому, играла и переливалась волшебным хрустальным сиянием. Наблюдающий за этой невинной игрой, Канада догадался: вот, что, оказывается, надломило Россию — он утратил веру. Русский, что все свои жизненные проблемы решал, из войн победителем выходил, шел вперед и жил только благодаря вере, ее просто-напросто лишился. Это вполне оправдывало его подавленное состояние, и канадец в душе возликовал — вот она, отгадка! Но что же послужило причиной этому? Некорректное поведение стран Большой восьмерки? Маловероятно — за годы сотрудничества можно было и привыкнуть к их идущей из веков готовности просветить, почем сейчас фунт лиха. Или все дело в Америке? Очень может быть. Но это бы означало, что оная история началась еще задолго до того, как о ней прознал Франция, а этого категорически быть не могло. Канадец свято верил, что «уши» Франции были везде и Америка непременно уступал им в своей явно приукрашенной вездесущности. Слова «Фигаро здесь, фигаро там» соотносимы были только с одним человеком — с Франциском, такой уж он был прыткой и осведомленной обо всех и обо всем персоной. — Вы, наверное, злитесь на них... — предположил Уильямс, с тревогой вглядываясь в напряженное от нерадостных мыслей лицо. — Вы пробовали с кем-нибудь из Восьмерки объясниться по этому поводу? — Эти умники все такие глупые, что не с кем поговорить, — неумолимо отрезал Брагинский, но канадец готов был поклясться, что в его словах было нечто обманчиво-мишурное. — Тем более я не хочу ни перед кем оправдываться. Это глупо. — А с Альфредом вы говорили на эту тему? — задал вопрос Мэттью, но, стоило только Ивану резко поднять голову и впиться в его лицо мрачным взглядом, сейчас же об этом пожалел. — Тебе ли не знать, что с ним невозможно вести никаких переговоров. Канада скосил глаза в сторону: он знал. Альфред, что в обычном своем обличье, что в истинном, никого и никогда не слушал да и строил постоянно из себя того, кем на самом деле не являлся — черти кого, в общем. В этом они с Россией были похожи. Привыкший анализировать, Уильямс часто примечал эти незначительные с первого взгляда мелочи в поведении людей, и потому считал, что маска России, — образ снежной зимы, — и маска Америки, — образ летнего зноя, — весьма схожи по своей природе. Натурально, они были до чрезвычайности различны, но на самом-то деле представляли из себя одно — они, как две половинки одного целого, дополняли друг друга самыми отвратительными, самыми мерзкими качествами, какими только мог обладать человек: эгоизм, самолюбие, лицемерие, жестокость, стремление к власти, лидерству, деньгам, безумие в конце-то концов. Они уравновешивали друг друга, а гармония мировых весов всегда была хрупка. Вследствие чего получалось, что в союзе этом было намного больше заинтересованных, чем незаинтересованных, и пускай Иван с Альфредом настойчиво отрицали и страдали от этого, ничего нельзя было поделать. — По-моему, весь мир — театр! — задумавшись о масках, перевел тему канадец и с любопытством вскинул глаза на Брагинского: его реакция была ему интересна. — Театр военных действий? Ну что ж, учитывая, как тебя сегодня снарядил Америка, то все правильно — комедия какая-то, — развел руками Россия и заулыбался. Канадец улыбнулся тоже: Америка и правда постарался — дал свою любимую толстовку (правда, куртку все-таки доверить не решился). Опять повисло молчание, но не тягостное, а спокойное на этот раз, даже несколько флегматичное и ленивое. Россия беззаботно копался в салате вилкой, выискивая колбасу среди бесчисленного зеленого горошка, а Канада, покачивая под столом ногой в такт жужжащему где-то в соседней квартире приемнику, за этим действом увлеченно наблюдал. Этакий домашний Россия вызывал у него тихий восторг, и против воли Уильямс широко улыбался, что не было не замечено самим Брагинским. — Слушай, Мэттью, может, он от скуки ввязывается? — с набитым ртом сообразил русский. — Ну, Альфред в смысле. — Может, и от скуки, — счел догадку вполне реальной канадец. — А что вы сделаете, когда увидите Америку на следующем собрании? — Это что, интервью? Ты меня так обо всем этом расспрашиваешь. Подозрительно, по правде сказать, — вкрадчиво признался в своих ощущениях русский, не ведая, как близок сейчас к настоящей разгадке. — Ничего я не сделаю — хоть грех и не велик ему рожу налупить, да молва нехороша будет. Брагинский стал бояться чужого мнения? Канада сразу же смекнул, что это на него совсем непохоже, и насторожился, внимательно всматриваясь и вслушиваясь в каждое его слово. Дело тут явно было нечисто, и Уильямс уже не так, как пару часов назад, жалел о том, что все же решился прилететь в Москву — шанс первому узнать секрет России манил, путал мысли и, вводя в искушение, сбивал с истинного пути. Очевидно, заразившийся болезнью Америки, Канада потерял голову, но, в погоне за тайнами русского и рождественской кутерьме, пока этого не замечал — привык анализировать поступки и души других, а не себя. Оттого и получалось, что в чужом глазу канадец соринку видел, а в своем — бревна не замечал. Только в хорошем смысле, без драматизма, всему виной ведь была не подлость его души, а любопытство. Да оно-то уж, как всем известно, не порок. — Но вы же не думаете, что Америка на этом остановится? — Канада смутился, подбирая слова. — Америка он... ну, его так называемая американская мечта, граждане Америки верят в нее, а Америка должен... — Масло масленое будет ещё более масляным... — фыркнул Россия, психика коего абсолютно уже не выдерживала стольких производных от «Америки» в одной фразе. — У Америки же есть ударные БПЛА! — в сердцах возмутился Мэттью нежеланием Ивана напрягать свое серое вещество и думать о том, чем это ему может грозить. — Он не рискует ничем, посылая роботов в горячие точки, вы же... — Уильямс затих и потеряно взвился взглядом на русского, мысленно пока формулируя свои дальнейшие слова. Однако сформулировать их он так и не успел. — Даже самый искусный инструмент в руках желторотого чайника-охламона будет бесполезен! — Россия был бескомпромиссен, но определенно внутренне смущен. — Так что не бери в голову и дыши глубже. Канада некоторое время молчал. — Мне кажется, Америка вас за эту категоричность и любит, — не утерпел он, машинально прижав холодные пальцы к губам, словно стремясь скрыть, что это именно он посмел только что сказать ему в лицо такую дерзость. Россия стал серьезнее и предостерегающе намекнул: — Ведешь себя так, будто ты в домике. — Канадец, испуганно подскочив, подумал, что ослышался. — Что? — Ничего. — Брагинский не любил повторять одно и то же по десять раз, более того, похоже, Уильямс суть уловил. Он сразу вспомнил о том, что терять бдительность и наивно считать Россию за добряка (да и за дурака тоже) нельзя, и взял себя в руки. Эта выходка порядком напугала его, но, в сущности, пугаться было нечему — Брагинский был все тем же Брагинским, что и годы назад. Были, конечно, некоторые изменения, но только внутри. Внешне же страны всегда старались сохранить за собой авторитет сильного, независимого государства. Это была вторая кожа, под которой еле заметно трепетала новая, настоящая плоть, это был доспех, это была защита ото всего, от окружающего их безжалостного мира. Канадец в свое время еще был глубоко поражен тем, как россиянин дерзко и бесстрашно на протяжении последних лет сохранял свой «советский» облик и говорил, точно цедя сквозь зубы: «Я вам еще дам фору, я вам всем еще покажу...» От волевых вибраций этого львиного, но выдуманного рыка канадца пробирала приятная дрожь и отчего-то гордость. Ведь, говорили, они с Брагинским в чем-то схожи. Уильямс и сам хотел быть на того похож — ему нравились его человеческие качества: альтруизм, жесткость в решениях и принципах, вдумчивость, благородие. Были в России и другие, «темные» черты, но Канада видел его именно таким — большим, грозным, но великодушным, с царем в голове. — Лишь бы войны не было, — сказал вдруг Россия и гордо подбоченился, нервно пристукнув по столу опустевшей рюмкой. Только сейчас Канада задумался: хочет ли кто-нибудь, в самом деле, войны? А если и хочет, то кто? Россия, как выяснилось, не хотел. Нет, Уильямс не просто поверил ему на слово, а заранее знал: война для России выгодна не была. Может, тогда Америка? А что, вполне возможно, ведь не секрет ни для кого, что обогатиться на войнах более чем легко. Этим, по сути, и занимался многие века Америка — что в Первую мировую, что во Вторую. Но все-таки это было сомнительно: воевать с Россией поводов, несомненно, было много, но это ведь только поводы, причина же всегда кроется глубже. Тогда, быть может, Англия стремился развязать войну? Нет, он старался только ради Америки, но и для него война с Россией была бы чересчур изнуряющей, хотя бы из-за затрат на переброску войск. Впрочем, мы живем в такое время, что можно и не войска через океан перебросить, а нечто иное. — А Англия вам войну недавно объявлял, я знаю, — припомнил Канада прошлый саммит. — Но он ведь несерьезно, правда? — Вчера слово на ветер, сегодня — земля, — многозначительно произнес Иван, явно подразумевая нечто глубокое и осмысленное, но Мэттью, так и не поняв, что, решил промолчать. Тут, будто стремясь говорить с Россией в унисон, за окном тихонечко заскулил ветер. Он подвывал в сточных трубах, в железных балконных загородках и напевал по-своему печальные свои романсы. Улица почти не была видна с третьего этажа, и Канада видел только снежный фасад соседнего здания и ленту виднеющегося над крышей его неба. Оно было белым и тяжелым, похожим на Сталинский потолок. Отсюда не был заметен и новогодний антураж города и его граждан, и с высоты все было как обычно: ничего особенного — очередной зимний день, и нет ни ожидания чуда, ни улыбки на лице — просто день из нескончаемой череды таких же зимних, похожих друг на друга дней. А нескончаемы ли они? — Кажется, Новый год у вас принято отмечать больше, чем Рождество, — высказал свои мысли вслух Уильямс и тут же задал целый короб вопросов: — А вы один отмечали? Вы вообще праздники один привыкли справлять? — Нет, — Брагинский замялся, — но ты прав, в данное время я действительно один. Это и есть свобода, я полагаю. — Одиночество — это не свобода, — возразил Канада в ответ. — Свобода относительна. — Россия со словами об одиночестве не стал спорить, но и согласиться с ними не мог. Помнится, раньше Мэттью боялся оставаться один, и тогда Франция приходил и сидел с ним по вечерам, рассказывая сказки. Но это давно еще было, когда он, Канада, был совсем маленьким. Теперь уже он вырос. А вот Америки, видно, дыхание времени так и не коснулось: он до сих пор боялся темноты и всевозможных ужастиков, что сам же и снимал. Вероятно, ему просто нравилось ощущение адреналина, ведь Уильямс знал, что вряд ли тот когда-либо испытывал чувство одиночества. Вечно окруженный и друзьями и недругами, он наслаждался обращенным на него вниманием и никогда не бывал один, а если и бывал, то, очевидно, таких моментов не терпел и снова рвался в общество. Россия же был не такой, и если припомнить времена СССР и извечное Иваново «Скоро все будут со мной едины», то становилось жутко. Это был животный ужас, но, как со временем понял Мэттью, абсолютно беспричинный: Россия и в самом деле был не таким, каким все его представляли, или же просто успел измениться за годы перестройки и лихие 90-ые. Он стал другим, и жизнь его стала другой. — Зачем вы столько готовите, Иван? — спросил Канада, но Россия почему-то не ответил. — Для кого? — Для сына моего, — огрызнулся тот, цитируя небезызвестные строки. — Просто так, да? Вы... одни? — учуял подвох Канада. — И вам одному не грустно? — Нет худа без добра, и я думаю, в этом есть свои плюсы, — напряженно ответил Россия. — Вот и правильно! — поддержал Канада, будто только этого ответа и дожидался. — Давайте выпьем за это! — Ты меня споить удумал, что ли? — улыбнулся Иван и налил Мэттью еще. Только не водки, а чаю. — Тебе еще домой возвращаться. Боюсь, не пропустят в аэропорту. — Но это была надуманная причина, ибо всем известно о том, как выполняет свою работу большая часть граждан России. Или это опять-таки стереотип? Они замолчали снова. — Иван, а с каким животным вы себя ассоциируете? — неожиданно поинтересовался Канада, глотнув горячего чаю. — С медведем, наверное? — Разве что с цирковым, — Брагинский усмехнулся. В действительности же он, как ни странно, считал, что похож на собаку. Именно собаку. Собаку, что лежит, старая, ленивая, где-нибудь посреди коридора, а все ходят, спотыкаются, переступают, матерят, но все-таки любят. Ведь любят, правда? Любят, конечно же — приходится любить, и Россия в эту любовь верил. Верил в то, что там, за таинственным большим морем, его любят, а не клянут за глаза террористическим государством и скотом.

***

Когда пришло время уходить, Канада еще долго топтался в прихожей, и не потому, что его беспокоили оставшиеся нетронутыми письма или более не волновал оброненный телефон, — Россия пытался всучить ему что-то с собой, не принимая ни отговорок, что в самолет это взять не получится, ни пустых обещаний — словом, ничего. Он был уже, как показалось канадцу, в стельку пьян и слегка покачивался, опираясь одной рукой о косяк двери (у русских, видно, так принято — по две двери в коридоре иметь), а другой, трясущейся, — протягивая ему какие-то свертки. — Да ты ему только... э... Америке. Америке ты тоже передай, ну, там как получится, конечно, — Брагинский все-таки всучил Уильямсу всю поклажу, что намеревался, и с чувством выполненного долга уже по-дружески крепко тряс его свободную руку в прощальном рукопожатии. — Только если он еще наведаться соберется, то предупреждает пусть, а то это по-хамски как-то совсем получается. Во-от. — Мэттью виновато улыбался, косил глаза, позволяя русскому выписывать своей рукой непонятные зигзаги, и что-то мямлил. — С-спасибо... Правда, спасибо, я... Я только удивляюсь, Россия, — Канада совсем зажался, пряча подбородок в вороте, — так странно получается, совсем не так, как в Европе, знаете? Двери настежь у вас, а душа... а душа у вас взаперти. — Иван вздрогнул. Губы его задрожали мельком, а сам он выглядел взволнованным и растерянным. Видя неоднозначную реакцию на свои слова, Уильямс с тревогой шагнул вперед, высвобождая руку из ослабевшей ладони, коротко всмотрелся в переменившиеся черты лица своего официального союзника, но гипотетического врага и с опаской заключил того в объятия. Такие объятия обычно бывают спонтанны и необдуманны, утешительны и инстинктивны, красноречивы и многозначительны. Такие объятия бывают, когда во лживые обещания о скорой встрече уже никто не верит. Россия, хрипло дыша вчерашним перегаром в золотисто-медовые волосы, прижался холодным носом к еще мокрой от снега толстовке и неловко загреб Канаду со спины, по-медвежьи обнимая руками. — Знаешь, мне кажется, оно меня поедает, — тихонько шепнул Брагинский ему на ухо.

***

Все закончилось, и Канада ушел, и незачем было уже сдерживаться. Заскулив, о стену с треском ударился табурет. Крепко сколоченный, он долгое время не поддавался и лишь стенал по-своему, обдирая обои и краску, но скоро с хрустом отлетела проножка, а за ней и пара деревянных потрескавшихся от времени ног. Две оставшиеся хлипко болтались и рухнули вслед за выпущенной из рук царги на усыпанный крупной щепой ковер. Подсолнухи, точно издеваясь, глядели своими въевшимися черными пятнами с обоев и пестрели рыже-желтыми лепестками да салатовыми больными листьями. Разрисованная стена смеялась над ним. Она, изувеченная, плыла перед глазами, расплывалась, тонула в белом безжизненном свете и угасала, но оживала вновь и разгоралась все ярче, мозоля раздраженные от усталости глаза и разум. Ноги сами донесли его до ванной, и набранная в небольшой кувшин вода была безжалостно выплеснута в лицо развеселым, улыбающимся со стены цветам. Они увядали, темнели и летели обрывками вниз, а вместе с ними, увядая, вниз летел и сам Брагинский. Он, пьяный в доску, кинулся вниз, руками раздирая обои. Краска потекла по рукам и, пачкая одежду, бурела. Где-то уже минут пять в соседней комнате надрывался густым гулом телефон. Обои бесшумно рвались и будто бы сами сползали на пол, оставляя на месте себя грязную от разводов стену. Иван чувствовал, как все его радостные воспоминания и светлые чувства куда-то пропадают, словно некий злобный дух забирает и запирает их в надежно спрятанный предмет-амулет, и они, чувства и воспоминания, им навсегда утрачиваются и растворяются в загребущих руках неведомого существа. Кто-то еще кричал, кажется, он сам — громко, с горечью, матом. Ему чудился запах плавящегося асфальта, ему чудился ослепляющий белый свет и зеленые бутоны больных весенних подсолнухов, глядящих на него с деревенских жирных грядок. Он бил в стену, долго, до хруста в сжатых кулаках бил радостные желтые кляксы, раскисшие и потемневшие. Ему мерещился надрывный стук в дверь, а в голове металось одно: «За мной пришли». Лагеря, расстрел, весенний свет, желтые лица, стекающая краска, серая стена — все перемешалось в нем. Сейчас в голове его бушевал буран и заснеженные, пьянящие своими масштабами воображение пустоши обнимали его со всех сторон своими мягкими, как у белого медведя, лапами. Брагинский застыл над разломанным табуретом, стеклянным взглядом упершись в изрисованные разметанные по полу обрывки. Верхняя губа его дергается вверх, как у затравленного зверя, обнажается ряд окровавленных клычков. Багровая пена стекает по разбитой нижней губе к подбородку. В уголках рта и на висках запеклась кровь. Заржавевшие кандалы отчаянно лязгают и трут запястья. Струпья трескаются на коже, будто под ударами кнута, и кричит. Он кричит, что с глубокой верой в правоту своего дела и смиренным упованием на всемогущий промысел молитвенно призывает на святую Русь и доблестные войска свои божье благословение. Он высовывается из окна, почти падает, упирается до белых костяшек в подоконник и в беспамятстве плачет, судорожно глотая белый морозный воздух. Он сползает на пол, ползет куда-то на коленях, а впереди мили, безграничные поля памяти и боли. Впереди года, а они, его истертые в кровь колени, покрытые грязью и пылью солдатские галифе с налипшей на них сухой травой, им уже не ощущаются и отмирают, как отмирали минуту назад в его руках жухлые желтые куски подсолнухов, его беспечных безграничных полей и прошлых лет. Сходя с ума от алкогольного опьянения и от рождения больного рассудка, он незнамо как оказался у телефона, и в уши ударил звон. Рукой ухватившись за трубку, он повалил аппарат на пол и только тогда смог ответить: — Нет! Нет меня! Нету меня, понимаешь, нету! — страшным голосом кричал Иван в телефонную трубку, пока из нее не послышались нудные, тягучие гудки. Даже и не соображая почти в данный момент, он знал, что теперь он может надеяться на по меньшей мере одну неделю отпуска — перепуганная секретарша сутрирует и приукрасит его истеричные вопли дополнительными, пускай и ложными подробностями так, что его персона в очередной раз обрастет лишними слухами и надуманными таинственностями. Выдрав шнур из стены, Россия уволок телефон в коридор и бросил к двери. За ним полетели две табуретные ножки и оставшаяся от самого табурета царга, затем какие-то книги, плетеный стул, вырванный из стола ящик с непонятного происхождения пожелтевшими бумагами, полка, цветочный горшок с гибискусом, обрывки серебряного дождика с елки, кофейный хлипкий столик, картина, сорванная со стены, торшер и многое-многое другое. Уставший и измученный, Брагинский благополучно уснул в коридоре посреди устроенных им же всевозможных заграждений, положив голову на декоративный, наверное, размера пятидесятого валенок и прижавши к груди на кой-то черт выволоченный из чулана утюг, и сон его в этот раз был безмятежен и ненарушим. Теперь он чувствовал себя защищенным за этой стеной из всевозможного старья, бесконечно дорогой его сердцу рухляди и прочего не менее ценного хлама. Теперь он был счастлив в окружении этих бесценных для него вещей, вещей его жизни, но только временно — счастлив до утра.