Моё грядущее в тумане

Стали волосы смертельной белизны!.. Видно, много белой краски у войны. Роберт Рождественский

      Дорогой Иван, Сегодня начался май, но это цветное разнообразие меня не радует: слабость моего здоровья наводит на страшные мысли. Представляешь, я сам не знаю, как пишу. А между тем завтрашний день предвещает нудный разбор с отчетностью, и я безвылазно просижу в застенках до самого вечера. Совсем уж я ее запустил… Уделить ей время ранее не получалось, так как была нужда бывать у товарища начальника. Мы говорили. Мы говорили, но разговор наш нельзя было назвать разговором — это было прозой того, чему полагалось быть в стихах, и от этой нескладности было почти больно. Я отдал ему большую часть своих духовных сил и жизненных лет, никогда более не возвратимых, и не знаю, что будет теперь. Теперь, когда с глаз сошла муть, спустя годы, я считаю: товарищ начальник неспособен к предводительству, и под его начальством не спорится ничего. А каково мне было слышать со всех сторон нелепые новости о том и не знать: верно или нет. В самом себе сомневался бы, если бы не четкая документация. Но ты плюй на враки, мой друг любезный, и будь покоен. И — главное! — плюй на Совинформбюро. Всем им. В лицо и глаза. Может, хоть это вымоет из них загнойную пелену. Ах, за такие бумаги меня бы распяли без суда и следствия, не умей ты хранить секреты. Однако ты оправдываешь мои надежды — что, возможно, тяжкий для тебя груз — и отнюдь не пытаешься улизнуть от своих обязанностей. Ты сделал все, что мог, и можно сказать, я горд за тебя. Покажи теперь свету величие своей души, а усилие и труд твой приумножат силы народа. И кончится эта полоса. А, впрочем, что за полоса! Этой моей последней весной каков был запах цветения, только вспомни. Я возвращался домой к родным местам в товарном поезде, прыгая с вагона на вагон на станциях и полустанках, без документов, без гроша за душой, помнишь? Помнишь ты? Тычась лицом в сенный пол, припоминал наши сестрины ирисы, и дом, и печь старинных изразцов, и старые яблони, и Геркулеса… Наш пес! Чистокровный немец с поджарым рыжим брюхом. Его забрали в первые недели войны. Война. Все война забрала: И его. И милые ирисы. И саму жизнь. А до леса от дома километров шесть было. И бегом под грохот первых майских гранат, как грома, вернулся я туда, откуда был начат мой путь. Домой сам вернулся. Живым. Без цинковой огранки. Но нет дома. Не было дома! И только обрывки книг в развалинах. У нас много книг на немецком было, помнишь же, да? С картинками такими, где животные как люди, на задних лапах и в одежде человеческой. И обрывки. И печь развалившаяся. И нет ничего. Нет. Глушь. Да не только нашего нет дома, но и вообще домов не было: а кто бомбил — наши или чужие? Не знаю. А знает ли кто-нибудь? Неясно. Не дай бог такому опять случиться после всего пережитого. Теперь же я тут. Живой и вполне дышащий. А за окном сирень и мирная, мертвая тишина. И только сегодня для меня начался май.

15 мая 1945 года

Настойчивый звон рванул стоячую тишину, и ирисы искрошились в прах, обдав фантомным ароматом чуть осунувшееся лицо. Россия медленно, будто с трудом приоткрыл глаза. С мгновение он силился понять, где находится и почему расстилающееся перед ним ирисовое поле в одно мгновение рухнуло куда-то в тартарары, забирая с собой и лязг гусеничных машин, и мрачные закоптившиеся солдатские лица, и едкую дымовую завесу — словом, все. Все кроме бесконечного разрывающего черепную коробку звона. Сбросив остатки сна и прислушавшись, Брагинский сел на кровати. Опять звон. Резкий и надоедливый — точь-в-точь как один хорошо знакомый ему человек. Чувство дежавю не заставило себя ждать, и, тихо бранясь, мужчина принялся натягивать штаны не слушающимися со сна руками. Звон сопроводил вставшего с левой ноги русского до ванной, а затем и до кухни, где тот открыл для себя две вещи: во-первых, холодильник, а во-вторых, тот факт, что ничего для опохмеления в нем нет. Иван с кислым выражением лица проглотил абсолютно бесполезный в данной ситуации активированный уголь и уселся на табурет, задумчиво глотая густой комковатый кефир. Звонки все не прекращались и сопровождались каким-то нетерпеливым глухим постукиванием — будто бы носком ботинка в мягкое покрытие двери. Эта ситуация начинала откровенно раздражать. А трели, казалось, становились все громче по мере того, как закипала вода в чаше терпения. Назойливый некто усердствовал, и вода в ней уже не исходила пенным кипятком, и копоть проступила внутри ее фарфоровой плоти. Россия, прихватив с собой скалку, так вовремя попавшуюся на глаза, отправился в коридор встречать незваного гостя. Он уже предвкушал, как будет самозабвенно мять бока неизвестному, однако сбыться этому было, увы, не суждено. Глянув в дверной глазок, Брагинский похолодел, сжал скалку сверх необходимого и отпрянул: первым, что он увидел в глазок, была лохматая охапка каких-то цветов — как оказалось впоследствии, декоративных подсолнухов. Россия хрипло выдохнул, не давая себе отчета о том, что делает, щелкнул замок и со звериным неистовством рванул дверь на себя. Железная цепочка заскрежетала, но не поддалась, сдержав его напор: между ним и чертом принесенным человеком образовалось небольшое пространство. Характерный запах подъезда проник внутрь и немного освежил больную голову. — Ты не предупредил меня, что придешь, — процедил каждое слово по отдельности Иван и сверкнул разъяренным взглядом. — Альфред… У меня здесь что, общежитие, что ли? Иностранцам полагается жить в «Метрополе», проваливай! — Разбуженный таким бессовестным образом, русский целеустремленно достигал точки кипения. — Я предупредил! — упорствовал в ответ незваный гость, сотрясая энергичным рукоплесканием бесполезный веник. От яркого, но какого-то химического цветочного запаха Россия только морщил нос и отворачивался: чувствовал, как медленно его злость испарялась, уступая место холодному расчету. Все же тот действительно предупредил. Не лично, конечно же, но оперативно-розыскная деятельность в России развита была совсем не так, как можно подумать, и информация была собрана безукоризненно быстро и слаженно. Оголенная рука — а Иван так и не потрудился надеть что-либо кроме брюк — легла на крючок цепочки. Америка сделал свой выбор, сам напросился, прекрасно зная о возможных последствиях. Когда он уже поймет, что заявляться так здесь не принято? Да и по стольку раз... Нет, точно напросился. — Предупредил? Неужели?.. — Брагинский коротко хмыкнул, и дверь беззвучно распахнулась перед Джонсом. Тот же, воодушевленный первой победой, протянул русскому букет. Взгляд его сию же минуту наткнулся на крепко стиснутую в руке хозяина скалку и стал напряженным, даже каким-то растерянным. — Да-да, все по плану, — деловито, но менее бойко поделился он, между тем впихивая в руки России еще и какую-то странную вещь. Это оказалось письмо, при более тщательном рассмотрении коего можно было не без удивления определить, что подписано оно было весьма странным образом: обратный адрес и имя американца коряво накаляканы на русском языке, данные же россиянина тщательно выведены на английском. — Вот, держи. Считай, что это подарок на Рождество, все-таки у вас, русских, в гости с подарками принято хо… — Тут, приметив, что Иван уже изловчился надорвать конверт, вспыхнул лицом и огрел того по обнаженному плечу кожаной перчаткой. — Эй, не открывай досрочно, идиот! Только после полуночи! Россия свирепо покосился на него, комкая в руках мешающееся и абсолютно бессмысленное барахло, но ничего не сказал. Он понимал в происходящем только то, что не понимает абсолютно ничего. А Америка, окончательно освоившийся в чужой квартире, показательно вытер ноги о половичок, скинул куртку и наконец-таки огляделся. Разбросанные по полу вещи, какие-то корóбки, коробки́, черепки, книги, обрывки валялись тут и там, и американец, наблюдая все это, безмолвно перевел взгляд на Брагинского. Картину сего безобразия и полнейшей разрухи дополняли сиротливо стоящая в углу бутылка армянского коньяка с остатками на донышке и водруженный на полку для ботинок утюг. Россия, нисколько перед Америкой не заискивая, в конце концов нашелся, что ответить: — Сам ты идиот, Альфред. Идиот ростом метр с кепкой. — Чего? — Американец недоверчиво вскинул брови, словно сомневаясь в том, что услышал. — Ты — метр с кепкой. И не усмотришь тебя в глазок: низкий слишком, — елейным голосом пояснил Иван. — Ну что, все достопримечательности моей столицы осмотреть успел за время запланированного твоим начальством тура? — Россия скрестил руки на груди, и букет порядочно растрепавшихся цветов всколыхнулся еще раз, роняя на и без того грязный пол фонтаны ржавых, как его сны, лепестков. — И вообще, к чему этот спектакль? Не мог что-нибудь поумнее придумать для своих корыстных намерений? Что-нибудь в той же степени подлое? — Нет, у меня только честные намерения! — тотчас воспротивился этой неслыханной категоричности Америка и в доказательство своих слов приложил к груди руку. Однако жест этот был воспринят иначе: — Что ты, Альфред, за сердце схватился? Думаешь, не сгнило оно еще от такого количество вранья? — Американца как удар хватил от этаких слов: ноги его подогнулись, а сам он побледнел лицом, искренне, судя по всему, недоумевая, чего этот россиянин так на него агрится. Впрочем, может, его удивление, как и это показное раздражение, было лишь напускным? — А душа как? Ветром не выдуло, пока сюда добирался? А жаль. — Что за глупые разговоры, Иван? — тревожным голосом вопросил Джонс, но вышло так фальшиво, что сам он не выдержал и разулыбался. — Ты что же, не рад меня видеть? — Я тебя умоляю! Все глаза высмотрел, все глаза выплакал, пока тебя ждал. — Русский всплеснул руками, едва не выронив все зарученные ему пожитки, и утер воображаемую слезу. — Рад, конечно. Проходи, дорогой, милости прошу. Смотри, не запачкайся! — С этими словами Брагинский сделал что-то вроде реверанса, резво выставив ногу вперед, будто собирался пуститься вприсядку, но пьяно пошатнулся и зарделся какой-то кривой ухмылкой. — Издеваешься? — сощурился Альфред, с подозрением разглядывая живописную рожу своего давнего союзника, но, как ни парадоксально, врага. — Та шо ты такое говоришь, хлопчик? — Маразм неизбежно крепчал по мере развития разговора. — Шо, с мозгами поссорился? Сюдой проходи, говорю, не расчесывай мнэ нэрвы! — Брагинский хохотнул, жестами призывая американца прекратить жаться в узкой передней. — Таки уразумел, яхонтовый? Ну шо ты как нэродной, давай быстрэе! — Америка недоверчиво поглядел на него, оглядел с ног до головы, отмечая что-то про себя о его сегодняшнем поведении, но все же послушался — прошел вовнутрь, в темноту коридора. Переступая через нагромождения на полу, он хмуро разглядывал разгромленное жилище Ивана. Джонс и сам не был приверженцем порядка, но все равно с ужасом представлял, сколько потребуется времени только на то, чтобы разобрать эти груды барахла, не говоря уже о прочих требующих внимания деталях. Более того, ни для кого не секрет, что наставник его — то бишь достопочтенный сэр Керкленд — частенько докучал ему в детские годы преисполненными жизненного опыта нравоучениями, в том числе и о том, что порядок в вещах характеризует порядок в голове. Потому и зарождалось в груди у Альфреда странное предчувствие — предчувствие, что он опоздал. Брагинский действительно выглядел необычно и болезненно: и без того чрезмерно бледный, он окончательно утратил характерный всем русским хмельной румянец, посерел лицом, сгорбился и будто бы погас. Так ведь еще и чепуху какую-то несет... Нет, что-то определенно было не так. Чувствуя на спине безжизненный взгляд, Америка почему-то спешил и спотыкался о ровные паркетины, в шутку ругал россиянина за отсутствие у него в доме хозяйской руки. На это Россия только безучастно ухмылялся, во всеуслышание сожалея, чего это он, противный америкашка, избежал судьбы размозжить голову об пол и не осчастливил мир (и главным образом его — Ивана) своей скоропостижной кончиной. А Альфред только хохотал в ответ на эти заявления, оборачивался, обворожительно улыбался и, как ни странно, ничуть не удивлялся сомнительному виду собеседника: ни потрепанным домашним штанам, ни трехдневной дымчатой щетине, ни обнаженному до пояса торсу. Конечно же, Джонс лукавил, говоря, что имеет самые честные намерения: недовольные им члены руководства не дали ему долгого отдыха — вместе него поступили новые инструкции и указания. Так что, мчась в частном самолете в Москву, американец уже прекрасно знал план своих дальнейших действий, а также план Б, и если первый был погибелен для России, то второй — для него самого. Письмо было лишь поводом, дурацким прикрытием для усыпления бдительности. Никто в него не верил. Америка точно и сам не помнил, кто его предложил. Нельзя было сказать, что написано оно было не от души: пристыженный позорным разоблачением Альфред стремился если не загладить свою вину, то уж охладить накалившиеся между ними отношения точно. Но его дурные и не очень помыслы не способствовали охлаждению страстей: Россия не был злопамятным, но память имел хорошую, а характер — северный и скверный. Однако совершенно иное дело — почему он, несмотря на все коварства, впустил его? — А угадай, по какому поводу я пришел? — веселым голосом осведомился Фицджеральд и в неком подобии объятия всей пятерней основательно стиснул чужое плечо. Прислушиваясь к сердитому сопению, он еще улыбался, не до конца понимая, что таким образом они никак не смогут пролезть в узкий дверной проем кухни. Брагинский проклял про себя развязность янки и, спихнув с себя руку, проворчал с явным неудовольствием: — В армии дураков не держат, наверное, поэтому ты и здесь. Нечего таких никудышных шпионов близко держать, а то дел натворят. Тут же — на чужой стороне — не так хлопотно, другие же все разгребать будут, верно? — Иван больно пихнул Альфреда в бок и прошел вперед первым. Будь его воля, он бы выпроводил наглеца за дверь этим же веником, но да, заранее предупрежденный о появлении Америки, этого сделать не мог. Хотя и надеялся всей душой, что тому не хватит наглости заявиться. — Вот и не угадал, — хмуро отозвался Джонс, стиснув зубы: получить локтем меж ребер было по меньшей мере неприятно, в особенности от России. — Раз так, то я прямо-таки заинтригован! Отодвинь же завесу тайны, Альфред. — Видно, попытки расшевелить русского оказались не бесплодны, и он уже водружал на стол гжелевую вазу и две жестяные кружки. «Как в ГУЛАГе», — промелькнула мысль у американца. Откуда он имел понятие о том, какие условия поддерживаются в ИТЛ советского типа, было непонятно. — Канада! — с торжеством воскликнул Америка и вскинул руки, повалившись как в исступлении на стул. — Он очень опасен, а я ведь предупреждал! — Он вспыхнул взглядом, растягивая тишину для пущей интриги, и глаза его сделались чрезвычайно хитрющими. — Да что ты? — Брагинский сохранял на лице выражение полнейшей невозмутимости. Он со сдержанной улыбкой наполнял стеклянную пиалу ванильной пастилой и, засмотревшись на восторженное лицо американца, едва все не рассыпал: выразительная мимика Альфреда цепляла взгляд. — Он к тебе приходил? Знаю: приходил! А догадывался ли ты зачем? Он твою государственную тайну выведать хочет! Он предатель, лазутчик! Вор! — Даже сейчас Иван нисколько не изменился в лице, только сдавленно фыркнул и замер с посудой в руках. — Хочешь, я расскажу страшный секрет?! Он!.. — Тише-тише, шуршишь как веник, — пожурил того русский, между тем разливая из блестящего — видно, нового — чайника кипяток. — Не переводи стрелки. Вторая полка сверху, у корешка «Петербургских повестей», ведь так? — Он, давясь улыбкой, глядел на непонимающее лицо. — О мой бесценный друг, ты как всегда опоздал. — Устроившись напротив Джонса, Брагинский пристроил принесенное им письмо на подоконнике меж цветочных горшков (кои, к слову, не укрылись от пристального взгляда гостя: видеть их на окне, где до того, кроме уже знакомого кактуса, ничего не наблюдалось, было по меньшей мере странно). — Куда опоздал? — Расположение единственной из оставшихся камер было названо точно. Опасаясь выдать свое беспокойное состояние, Альфред всем телом напрягся. Обманчиво прозрачный занавес разоблачения уже готов был обрушиться на его голову, точно так же, как в свое время железный рухнул и придавил всем своим неподъемным естеством изможденное тело СССР. Он бессознательно страшился этого падения, будто от него зависела вся его жизнь. Наверное, в какой-то степени так и было... Но нет, очередное обличение его деяний и пороков ничего не даст, не считая волнений и большего отчуждения США от постороннего мира, и Джонс в очередной раз сухо повторит: «Дорогие сограждане-американцы, я рад вам сообщить, что подписал законопроект, навсегда ставящий Россию вне закона. Бомбежка начинается через пять минут»*, — и вымученно рассмеется, потому что на этот раз в шутке не будет шутки. — Куда, говоришь? На Титаник, — без промедления парировал Брагинский и усмехнулся в кулак. — С предупреждениями ты опоздал, знаешь ли. — Взгляд Альфреда сейчас же наполнился разочарованием. Русский даже привстал, чтобы похлопать того по плечу в знак утешения — до того был тот растерян. — Знаю я причину визита Мэттью и о твоей тоже догадываюсь. Молчи лучше, не позорься, а то мы это… на выселение на вас подадим! В Сибирь, прямым рейсом, в столыпинском вагоне да без возможности возвращения, усек? — Американец потупился и действительно замолчал. «Занятно...» Нелепый янки забавлял его и каждый раз заставлял сомневаться в своей искренности: слишком он был порой глуп, слишком умен порой, и бешеные скачки от благоразумия до кретинизма сводили Россию с ума; читать Америку как книгу, несмотря на видимость открытости, почему-то не получалось. Иван положил локти на стол и подпер кулаками щеки, внимательно всматриваясь в лицо напротив. Забавные брови его гостя были сведены и нахмурены. Затравленно смотрели бессовестные глаза. Нахальный рот был чуть приоткрыт, будто некие завертевшиеся на кончике языка слова забыли о том, что должны были минуту назад произнестись, и теперь, не зная, куда деваться, бессмысленно маячили туда-сюда. А ведь и правда: опоздал он. Не зная, что и делать, Альфред заметался глазами, и взгляд его снова упал на чайник: — Ты купил новый? Как здорово! — сказал он, чтобы хоть что-то сказать, и неловко улыбнулся. Россия натужно вздохнул, но промолчал, не вскинув головы. — А это что? — Предметом обсуждения теперь был стоящий на подоконнике стакан, в котором мирно простаивал чуть поломанный, готовящийся расцвести кактус. — Что же, не узнаешь? — не выдержал в этот раз Иван, не отказывая себе в удовольствии подтрунить над американцем. — Верно жмешься, тот самый, тот самый. Ты ведь, аспид, горшок разбил? Знаю: ты, — зло растянув гласные, проговорил он, и глаза Америки вспыхнули. Сам он весь вытянулся как струна и ринулся в наступление, не осознавая еще прямой провокации: — А ты... ты, я вижу, теперь алкоголик запойный! Смотри, как бы Великобританию не обогнать! — Он пнул под столом пивные бутылки, и те дружно звякнули. — А ты, я вижу, плохо видишь, — Россия недобро сощурился, внутри него все заклокотало в преддверии бури: уж больно не хотелось произвести впечатление, будто он смиренно дожидался его прихода за самобичеванием и алкоголем. — Отправить бы тебя в места не столь отдаленные, Альфред, и гудбай, как говорится, Америка. — Но отправить меня никуда не удастся, ведь так? — неожиданно нагло ляпнул Джонс. Но Брагинский смирно кивнул и шумно отхлебнул из кружки. — Пока что, — заверил он, и глаза американца опять задорно блеснули. Все же не только руки Америки были стянуты правительственными указаниями: Россия знал, он ждал его. Владимир Александрович — нынешний глава МВД, — как и полагалось гостеприимному хозяину, жаждал встречи с самым важным и нелегальным интуристом России. Зачем? Чтобы самолично того поприветствовать, конечно же. Таким образом, Иван, будучи не менее гостеприимным, обязан был это маленькое рандеву организовать. Задача не из легких. Особенно если учесть, что последствия этого свидания могли решить судьбу всего мира. Альфред, откинувшись на спинку стула, самодовольно усмехнулся, открыто наблюдая за озадаченным чем-то Иваном, и невзначай подумал: «Как грубо, как многообещающе». Голову же Ивана занимали совсем не радостные мысли: «Еще немного... еще немного и пора... всего пару минут». Иллюзий об исходе этих приключений он не строил. — Какой же все-таки у тебя брат хороший, Альфред. Не то, что ты, — наконец выдохнул Россия и нехотя скривил губы в улыбке. — Хороший… — Только сейчас Америка понял, что так и не повидался с Мэттью после его возвращения, и так задумался, что даже нелестные слова о себе пропустил мимо ушей. — И шпион из него хороший, да? — Россия глухо рассмеялся: — Он словно аккурат по контрольно-следовой полосе пробежал — все видно. И помыслы его как на ладони. — Зачем-то взглянув на свою собственную ладонь, пересеченную струпной царапиной, он продолжил: — Вы как два брата-акробата, честное слово. Каждый в своем роде. «...Альфред питает к вам симпатию» — скользнуло переливчатой чешуей змееватое воспоминание, оплело разум, влезло в план действий, выдавило грубое «при необходимости применить силу», вычеркнуло «скрутить» и вгрызлось в «последствия будут печальны». Россия бегло и нервно сверился со временем. «Да все так говорят» — подбросила память, и русский прильнул губами к чашке, пряча в ней свой ошалевший взгляд. «Все-все-все...» — Как на ладони, говоришь? — со смешком переспросил Альфред, случайно прерывая поток нескончаемых «Все... все так говорят», и план МВД снова всплыл в голове Ивана, такой же строгий, такой же непреклонный: «Скоро, еще пару минут, только пару...». — Да. А ты думал, я во всю брехню, что ты мне про него наговорил, поверю? Старался ты, готовился, наверное — признаю и хвалю хоть за эту предусмотрительность. Только вот повезло мне и миру всему, что брат твой честнее тебя оказался. «И пороху еще не нюхал, неопытный совсем в шпионском деле», — про себя добавил Иван. — О, Мэтти сильнее, чем ты думаешь, — американец просиял насмешливой улыбкой и случайно задел под столом чужое колено: столешница была слишком узка для того, чтобы позволить Америке свободно общаться на своем характерном языке тела. — Канада-то? Две Москвы — вот тебе и вся Канада. Ты слишком переоцениваешь силы своих союзников. Когда-нибудь тебя это подведет. — Теперь уже Америка не случайно задел Россию, легонько придавив его ступню своей, но русский лишь придвинул к нему вазочку с пастилой, изобразив на лице дежурную улыбку. — Угощайся, Альфред. — Тот вместо слов нервно вздохнул, пронзая взглядом то Россию, то предложенные сладости, и все-таки взял одну с такой опаской, будто боялся, что она отравлена. Джонс не был готов ко второй Холодной войне. Джонс брал от шаткого мира все то, что ему давали. Джонс плевался ядом и считал все это недостойным страны-победителя, но брал: Джонс понимал, что и эти крохи хороши. Брагинский не был готов ко второй Холодной войне. Брагинский отмахивался от всего, что давал ему шаткий мир. Брагинский был странно беден для такой огромной страны, но не брал: Брагинский понимал, что эти крохи повлекут за собой зависимость. Россия отдавал — Америка боялся и брал. Америка давал — Россия не боялся и не брал. Глянув исподлобья из-за своей кружки, как из-за щита, Иван вдруг подал Альфреду таинственный знак, бросил безмолвное «Проваливай, если тебе дорога твоя паршивая шкура!», обеспокоенно поджал губы. Время истекало, сходило на нет, исходило песочной пылью. Россия должен был отдать, а у Америки был один выход — в страхе принять это. Россия отдавал то, что было необходимо для блага его народа. Некоторые вещи не могут быть прощены, и месть за них надо передавать в божьи руки. Кто был богом для России? Трудно не догадаться. — Не беспокоишься, что дух революций воскреснет в душах? — Альфред нахмурился, явно что-то подозревая за этим многозначительным взглядом. — Знаешь же, какая сложная политическая ситуация сейчас в мире, почти обострение. Я перевооружил армию. — Не беспокоюсь, — Иван понял бесполезность всех намеков и почему-то разозлился: — И где ты только таких слов набрался? Политическая ситуация, дух революций… Как непривычно слышать от тебя что-то кроме детского лепета. Да, раньше ты стоял перед пропастью, но с тех пор ты сделал большой шаг вперед, мой друг, поздравляю. — Вероятно, эти слова подействовали на американца в большей степени, и он вопросительно и невинно глянул на Ивана. — Непривычно слышать от тебя такие длинные и осмысленные слова, говорю, — заметив замешательство на лице своего собеседника, любезно разъяснил он. — Давай вернемся к прошлой теме, не уходи от ответа, — фыркнул Джонс, решив пренебречь личностными оскорблениями. — Ни о чем другом думать не можешь, я понял. От революций и от их веяний не остыл еще? — Россия изогнул бровь, злясь на то, что время идет быстрее обычного. Отговорки мошкарой вились в голове: «Извините, Владимир Александрович, я немного опоздал, это все сущее недоразумение!..», «Все пошло не по плану, Владимир Александрович, он так и не пришел», «Простите, пожалуйста, Владимир Александрович, у него получилось оглушить меня и скрыться», «Владимир Александрович, я посмотрел на него и решил, что мне плевать на вас и ваши указания, прошу меня простить», «Я его отпустил, Владимир Александрович, можете расстреливать» и так далее. «Боже, какая глупость!» — едва не схватился за голову Иван. — Конечно! Ты же знаешь, как я обеспокоен гражданским покоем и межнациональной стабильностью! — сейчас же затараторил Джонс, чем вызвал на лице русского бледную ухмылку. Это американцу не понравилось: приходилось играть по чужим правилам, а Россия отчего-то был несговорчивее обычного, и все новые и новые попытки его разговорить на важные политические темы терпели крах. — Я знаю только то, что для межнациональной стабильности тебе необходима моя нестабильность. Однако без опоры на широкие слои населения революции не устроить, — с тоской, даже с некоторой заунывностью протянул Брагинский. — Так что не мучься понапрасну: народ можно дурить, но народ не дурак. — Если люди будут недовольны твоими поражениями — как экономическими, так и военными, — революция свершится сама собой, — Альфред сложил руки перед собой в замок и почему-то тупо на них уставился. — И твои люди от тебя отрекутся. Понимаешь? — непонятно зачем спросил он, так и не поднимая взгляда. Россия глянул с угрозой, вмиг вспомнив о том, что Америка — его враг, и его цели до невозможности ясны. Пора. Иначе все пойдет прахом, все накроется медным тазом — он сам накроется медным тазом, медным занавесом, старым, знакомым и затхлым, как старый подвальчик на Лубянке. Не стоит заставлять ждать Владимира Александровича. Иван дернулся, точно намеревался подняться, но... — Уже на личности перешёл? Опять пытаешься продумать все наперёд? Планы строишь уже? Ох и больной же ты, Альфред. Больной на всю голову и другие места. Зубатовщина, — почти с обидой в голосе заявил Брагинский. — Что? — Джонс свел брови к переносице и задумался, силясь угадать значение неизвестного ему слова. — Зубатовщина. Не знаешь, что это? Срамота. Альфред сконфузился, надулся и отвернулся к окну, но любопытство его пересилило: — Ну и что это? — небрежно, как бы «и не очень-то хочется» бросил он. — Зубатовщина — форма борьбы царизма с рабочим движением, — важно истолковал россиянин. — Никудышный из тебя шпион. — При чем... при чем здесь царизм и рабочее движение?! — взбунтовался американец, когда до него, наконец, дошло, что он не только отклонился от темы, но и клюнул на эту удочку: Россия умело играл на его эмоциях. — Ничего ты совсем не понимаешь, Альфред. Между слов читать учись, — с видом знатока произнес Брагинский, царапая клеенчатую скатерть в месте пореза. На это Америка только показательно отвернулся, облокотившись обеими руками на спинку стула. Уж больно не хотелось идти на поводу у этого возомнившего себя незнамо кем дурака... — Победителей не судят, перестань. Неприятно даже смотреть на такую размазню. — Ну так не смотри, я тебя заставляю, что ли? — плюнул ядом Альфред, и Иван с задушенным смешком тоже отвернулся куда-то к окну — действительно, не заставляет же. Все-таки и он имеет право поиграть в эту странную игру, обратную гляделкам, — «не-гляделки». Прошла минута, преисполненная загадочного молчания. Однако, казалось, все кругом не хотело допустить тишины, и ничто не молчало в мире. Транзисторный приемник монотонно шумел за стеной. Кто-то прошлепал под окнами в соседний подъезд, хлопнула железная дверь. Далеко, на неизвестном проспекте, завыла сирена скорой помощи. Сразу стало как-то тоскливо... — Я до сих пор готов убить тебя за Карибский кризис, — буркнул американец, неожиданно поворачивая к русскому свое серьезное лицо. Таким его можно было нечасто увидеть, и Россия не без интереса спросил: — А кто первый начал-то? — А ты не помнишь? — Будто бы это можно было забыть. — Что ты, прекрасно помню. Дело только в том, помнишь ли ты. — Альфред слабо улыбнулся, пряча из взгляда запал, слишком явный для подобного разговора, и скосил глаза. — Помнишь это чувство — кругом враги, а ты посередине? Надеюсь, запомнил на всю жизнь. Это стоит того, чтоб помнить. — Брагинский как-то хитро на него взглянул, а потом подскочил, чтобы подлить в кружки горячего чаю. — По себе знаешь? — Русский замер, так и не опустив руку на ручку чайника, и американец готов был поклясться, что эта голая спина в один миг из внушительной и волевой неведомым образом превратилась в какую-то беззащитную и бесхребетную. Из-за освещения, может? Или это все тот же язык тела? — Верно, по себе, — с промедлением согласился он, все-таки принимаясь за разливание кипятка, — но, знаешь ли… — Брагинский резко обернулся через плечо, точно пытаясь поймать Джонса за чем-то нехорошим, и сказал нечто совсем не понятное: — Война как отвлечение от внутренних проблем нам сейчас совсем не нужна, ведь правда? Это лишь преступная небрежность дурной власти, самоотверженная и тупая прямота народа. Альфред, ты же даешь себе отчет о том, что власть на войну не идет и не сидит в окопе? Писать войну горазд каждый, далеко не каждый знает ее ужасов. — Иван будто бы на что-то намекал, не отводил от американца пристального взгляда, из-за чего тот стал теряться, не совсем понимая, к чему тот клонит. — Зато война списывает грехи, — нашелся Джонс. — Ты только чужими руками воюешь, вот и не осознаешь цены жизни и цены войны, — презрительно хмыкнул русский, словно огласив приговор, и буквально со звоном поставил чашку перед Америкой. — Скольких же людей ты в гроб загнал, брата своего, такого хорошего парня — все загубил, — с укором продолжал он, — но теперь уж не попишешь ничего: он как Молчалином был, так на всю жизнь останется — и по твоей вине! А что? Быть может, оно и к лучшему. — А ты будто своими руками воюешь, — Альфред был утомлен долгими и лишенными всякого смысла разговорами, потерял свою улыбчивость и смотрел теперь на Ивана угрюмо и сумрачно. — У меня для такой аферы союзников не хватает, — честно признался Брагинский. — А те, что есть, и без того не помогают ни черта. Ну что поделать? На войне как в гей-клубе: или ты, или тебя, — он с неподдельным сожалением пожал плечами. Джонс бросил на него ошалелый взгляд, но ничего не сказал: нужно было время осознать услышанное. Да, русский юмор, несомненно, был очень специфичен. Еще некоторое время они оба молчали, и Альфред беспрепятственно блуждал взглядом по небольшому пространству кухни. Однако молчание в этот раз длилось недолго. Россия в сердцах поразился тому, как оно было прервано: Америка, неожиданно взбеленившись, выпучил глаза и, громко цедя сквозь зубы «shit, shit, shit...», забрался с ногами на стул. Что-то темное с горящими желтыми глазами мелькнуло из подшкафной темноты под стол и там же затаилось. Теперь золотоглазая тьма глядела важно и сердито из-под скатерти и до смерти пугала гостя. — Ты подшофе, что ли? — Брагинский отследил его взгляд, но что его так напугало, не понял. А американец все глядел в паническом страхе под стол, не желая слезать со стула. — Ну неужто покой вам не по карману, мистер Джонс? — Брагинский рассмеялся. — Что, кота испугался? Америка, до глубины души пораженный этими словами, поднялся, присматриваясь к опасно горящим золотым огонькам, и правда — увидел кота. Серого пушистого сибиряка с толстой от меха мордой и желтыми глазами-плошками. Тот выбрался из-под стола, грациозно выгнул спину и по-хозяйски медленно удалился в направлении коридора, будто намеренно проигнорировав протянутую к нему американцем руку. Альфред несмело улыбнулся, осознавая, как сильно кот был похож на Россию. — Василий, — представил своего питомца Иван. — Чужим он не дается. Америка внимательно на него посмотрел, а русский между тем решил перевести тему: — Кстати, мне любопытно, что ты Англию просил мне передать? — Ничего, — Брагинский только усмехнулся, видно, ничуть не удивившись такому ответу. — Абсолютно ничего, что бы могло тебя заинтересовать. По крайней мере, сейчас. — Неправда. Как тебе не стыдно врать? — Россия прикрыл глаза, и под воспаленными веками сама собой возникла проекция серого лица с откровенно больными глазами, с надеждой, написанной на лице. Болезни делают всех такими беззащитными. Тогда Америка впервые показал ему свою спину, свою слабость, свою надежду, а не маску патриотического кинофильма с гордым загорелым лицом в титрах. Холодное «ясно», холодное место, холодная забота Ивана, сквозь которую мягко сквозило чем-то вроде той же самой надежды. Надежды на скорую оттепель. Герой мира в чем-то был разочарован? Его брат не исполнил обещания, его брат оказался не человеком чести, а бросающим слова на ветер дураком. Что ж, ему есть с этого выгода. А что до его... Нет, это все не оттого, что Брагинский так озабочен его состоянием, его настоящими чувствами, его жестами доверия, его чуть сгорбленной, беззащитной спиной... Нет! Это только для получения информации, только для внутренней безопасности — хорошая отговорка? А МВД позже, позже. Ещё пару минут. — Да неважно это уже, забей! — невольно рассердился Америка, поймав на себе странный взгляд. Смысла рассказывать и унижаться не было, и никакие силы не могли бы заставить его в том признаться. — Осторожнее со словами, — предупредил Иван. — Я ведь и правда забить могу. Ну, если не хочешь говорить, так давай еще помолчим, больше пользы будет. Но Америка почему-то не замолчал и взглянул на русского со скептицизмом. — Водка у тебя еще осталась? — внезапно поинтересовался он, решившись на отчаянный шаг. — А суррогатный твой папаша не покроет меня проклятиями за такую самодеятельность? — недоверчиво спросил Россия, но сейчас же и сам поддержал: — Конечно, осталась.

***

Глаза у Америки стали остекленевшие, без намека на какие-либо мысли. Его немного вело. Могло даже показаться, будто бы он утратил связь с реальностью и уже ничего не осознавал. Однако слова, вырывавшиеся из его горла шипящими, сбивающимися хрипами, были связны. Россия узнал в его сиплом животном говоре старого-доброго врага. Россия с жадностью заглатывал им сказанное, точно пес, неразумно ловящий с клацаньем табачные кольца, и, морща багряный от выпитого нос, лихо глотал их без всякой закуски. — Как быть… Ты знаешь, ты видел! Как не потерять голову в этой мерзости, это же невозможно! — Альфред откинулся на стул и зажмурил глаза. — Глухая! Тупая пустота, черная хвоя и серость, серость, холодные сквозняки. Ты, Иван, неудивительно, что рехнулся. На твоем месте любой бы коней двинул, а ты еще ничего… вранье все! Лживые… не я собака — у тебя здоровье собачье. — Плечи американца щедро обдал холодный морозный дух. Глаза пришлось открыть, а с неудобной спинки — подняться. Иван же наоборот — голову запрокинул, продемонстрировав истерзанную шею. Он громко ударился затылком о деревянную перекладину и почему-то рассмеялся. — Хороший ты, наверное, парень, Альфред. Всяко хороший. Но не орел, нет, не орел, — заявил Брагинский, растерев ладонью заскорузлые шрамы. — Ты, давай, больше закусывай, меньше болтай. Шпион все же из тебя как из власовца на эшафоте. Не взболтни мне тут лишнего… а то проблем потом… — Россия тихо включил ветвистый телевизор — чересчур надоел шорох приемника за стеной, в соседней, в прошлом коммуналке, — и тот теперь шумел фоном. Транслировалась какая-то пародийная программа — Слушай, Раш, — Джонс хитро сощурил глаза, мгновенно переключив внимание на экран, — охота тебе это смотреть. У вас информационный есть? Новостной? Ну, канал с дебатами, заседаниями, Госдума там… Ты и сам понимаешь, — он развел руками и глупо скривил рот. Казалось, Америка только и мог, что кривляться. — А, заседания… — Россия, поднеся сжатый кулак к губам, понимающе хохотнул. Какая занятная шутка с его-то, Америки, стороны. Или и не шутка вовсе. Однако от этого все же было смешно, и русский быстро подхватил: — А заседания Госдумы запрещено теперь в такое детское время показывать. В связи с запретом гей-пропаганды. — А вдруг война или какое другое мероприятие? — не отставал Альфред. Он покачивался на стуле и, наконец, едва не упав, приобрел крайне удовлетворенное выражение лица. — Ну уж об этом я точно узнаю в первую очередь! — заверил его Брагинский. Хоть и понимал, что так бывает далеко не всегда. Хоть и понимал, что Джонс понимает это не хуже него. Канал был переключен, и пускай шутка казалась уже не смешной, было на удивление комфортно крепко жать граненый стакан, сидеть на пару с Альфредом, прячась в полумраке и доедая остатки оливье, тупо пялиться в телевизор, в огни за окнами, в ленивое движение группок внизу. Странно. Вероятно, в голову уже успело ударить опьянение. Россия прислонил холодную бутылку ко лбу и отвернулся. На экране маленького человека размазало по земле. Как пластилиновую стружку. На экране медленно перевернулась на другой бок машина скорой помощи. На экране, мягко мигая посадочными, черное облако дыма разорвало самолет. Нет, конечно, не оно было причиной возгорания, и все-таки, необъятное, темное, неотвратимое, оно его поглотило. Оно же поглотило и Россию. Правда, этого уже на экране не показали. — Самолет разбился? А кто разбился? Почему? — Альфред сейчас же пристал с расспросами, и Иван почти жалел, что эти болтливость и настырность тратятся впустую. — Люди. — А кто именно? Исламисты? Буржуазные выродки? Военные? Преступники?.. Военные преступники?! — На нелепом лице не промелькнуло ни тени понимания — разве что тень улыбки. — Просто люди… Понимаешь теперь, что не стоит у нас смотреть новости, Альфред? — Брагинский с подозрением глянул в его лицо, но тот только промямлил: — Нет? — Ну и дурак! — Россия выдержал паузу. — А что? Дурак, если не понимаешь. Или очень хитрый, или все тебе по фене — и так, и так дурак. Ты только не смотри, что у нас такое делается: порой не важно, как сильно стараешься — все равно все заканчивается плохо. Понял меня? — Ты что… нападаешь? Значит, я тебя... задел? — после всего выпитого мозги у американца работали плохо, но все же работали, и русский наморщил нос: — Иди... к черту. — А ты разве сильно стараешься? — поинтересовался Джонс и нутром почувствовал, как тянутся под столом руки к кухонному ножу. Руки Брагинского, конечно же. — Не меньше тебя. Ты… хоть и без царя в голове, а царя напоминаешь, — Америка округлил глаза. — Царя, царя… не строй рожи только… Тоже очень высокого мнения о себе и очень невысокого о других. Имели с ними дело. — Ты, что ли, имел? — Осведомлен ты о мировой истории или нет? Не я — моя предшественница. — И такие есть? Ну, расскажи мне о ней, Раша, интересненько, — и снова состроил какую-то невозможно глупую рожу. — Заткнись, — Россия вопреки смыслу своих слов улыбался не в меру добродушно. — Убери свое «Раша» куда подальше. Пожалуйста. А она… Ей тоже все было интересно. Не такой величины шило, как у тебя, конечно, ну да и не без него. Невозможно молодая душой. Ну ты, к примеру, посмотри на себя: старик по паспорту! А в лицо вроде и ничего так. Вот и она. Обо всем в курсе, обо всем знает. И в доме у нее всегда полно людей, которым она нужна. — Любопытно, — Америка крутанул в руках «кружку из ГУЛАГа». — Только где же эта загадочная предшественница? Если она вообще существует. — Россия как-то странно посмотрел. — Знамо где, — и неопределенно махнул рукой в сторону окна. — Все когда-нибудь туда уйдем. Скажем: «располагайтесь, мы только на минутку» — и уйдем. — И снова замахал на окно. — Туда уйдем. Наверное, это и называется «уйти в историю». Альфред приумолк, видимо, поняв, о чем идет речь, и нахмурился, что-то переосмысливая. — Ее нет, — все же решился уточнить Иван. — Нет, все мы сменяем друг друга, думаю, это нормально. Смерть государства — смерть мучительная. Иногда и самому преемнику может показаться, что он умирает. Но это все не так. Тебе ли не знать. Или такого с тобой никогда не случалось? Ах да, ты же не только на лицо зеленый. Тебе нечего брать на память у своего отца или матери. А мне даже и не хотелось — без них становится все обыкновенно и скучно. Кому они были дороги, просят на память — противно, да? И все ведь отдают. Простота эта хуже воровства. Не терял, не прощался — не поймешь. — Ты говоришь так… — Американец посерьезнел, побарабанил пальцами по столу. — Тебе бы сигарету. И вина вместо этой мути. Был бы у нас философом, деньги большие получал, — и засмеялся. Брагинский засмеялся тоже. — Вот живешь на свете и понимаешь: они не уходят, они остаются в нас. Убил бы тебя без ее чувства юмора. Гены все это, — он развел руками, и улыбка сохранилась на его губах. И правда: все дело в генах. Стиралась боль прошлой жизни болью из новой. Притуплялись за века чувства, из памяти неверно скодированные белки уносили куски информации, но до сих пор жило это. Это — история. Мысленно обернувшись на все то, что видел за свою недолгую, по меркам других государств, жизнь, Альфред взглянул на мир под другим углом. Не одним только людям понятна смена поколений, и хотя страны не так плодовиты — к счастью, — матери и отцы у некоторых имелись. Словом, предки. Какие-никакие. «А он ведь о Руси говорит», — предположил Ал. Сейчас же к чему-то всплыл в больном мозгу и странный сон о полумертвом человеке грязной шинели. Перерождение, самое настоящее. — «Почти монголо-татарское иго. Забавно! И фильм бы неплохой получился, артхаус такой. И России бы понравился, раз любит он что-то такое… непонятное. И то свое воплощение так любит. Кстати о воплощениях…» — …А ты не прав, что у меня нет предшественников, — Америка встрепенулся, что-то припомнив, — Англия же. Я от него, можно сказать… Как это?.. Отделился! — Артур размножился почкованием, все понятно, бывает. — Ну… — Альфред непонимающе почесал за ухом и скосил куда-то глаза. — Ну, можно и так сказать, наверное. — Значит, в какой-то степени и ты что-то понимаешь, — ободрительно кивнул Иван. — Не такой уж ты и дурак, может. Благодаря ему ты в прошлый раз выпутался? — полюбопытствовал он, облокотившись на спинку стула. Америка улегся на стол локтями, вертя в руках пустой стакан, и разглядывал его так, будто видел впервые. — Мне Канада помог, — меланхолично отозвался американец, оставляя, наконец, измученную посудину в покое, и поднял на русского взгляд. — Молодец, подсуетился, — без каких-либо эмоций в голосе похвалил Брагинский. — Правда, я думал, мистер Байден в самом деле убьет меня, когда узнал, что задание провалено, — беззаботно вещал он. — Где ты эти чертовы разработки вообще хранишь? Поделись хоть одной, ну! Жалко тебе, что ли? От одной не убудет! — А язык у тебя развязался от спиртного, — рассмеявшись, заметил Россия, но, подумав, с горечью добавил: — Впрочем, меня тоже есть, кому убивать. — И тут он понял, что в штаб-квартиру МВД сегодня не попадет. И не только из-за поглотившей его хмельной дымки. — А знаешь что… одной поделиться я могу. — Американец даже просиял, наблюдая за тем, как русский лениво принялся копаться в ящике кухонной тумбы. Однако секретная разработка оказалась всего лишь пооблупившимся СТС, достаточно старым, судя по не безукоризненной наружности, самозарядным пистолетом. Альфред знал, что он давно был снят с производства и заменен. Взгляд его наполнился непониманием. А Иван торжественно протянул ему самозарядник: — На, задобри свое начальство, Альфред, сим победиши! — Ты что, за идиота меня держишь? — Американец не спешил принимать щедрый подарок и явно был насторожен. — Наши эксперты просто посмеются надо мной! — Бери, пока дают. — В голосе России прорезалась смутная угроза, но рот его улыбался. — Выговор страшнее пистолета будет! — Да ладно? — изумился Иван и с нетвердой улыбкой направил дуло на Альфреда. Раздался щелчок взводимого курка, и они… рассмеялись. В этом смысле они понимали друг друга лучше кого бы то ни было, все же это были их общие шутки.

***

Рождественскую полночь увенчал предвкушаемый грандиозный салют, ведь, как известно, обладающие веселым нравом русские — несмотря на все оспаривающие эту истину стереотипы — так охотны до празднеств, что иные весельчаки готовы жечь небо едва ли не по любому поводу и в любое время суток. Стоило лишь первым звуковым волнам ударить в окна, Россия, наскоро натянув какой-то серый шерстяной свитер, в пьяном угаре выволок Америку из дома. Похоже это было на сумбурное решение расстрелять. Альфред чертыхался в ответ и отнекивался, не желая менять теплую обитель на темный и холодный переулок, но, разомлевший от выпитого, поддавался и позволял надежным рукам увлекать себя вниз, вдоль темных обшарпанных перил. Уличный свет ударил в лицо безжизненным и ровным лучом. После полумрака Ваниной квартирки в глазах рябили черные мушки. Омертвелый пейзаж занесенных снегом колей приводил сознание в какое-то сонное непонятное состояние, и взгляд начинал замечать то, чего не замечал ранее: проржавленные фонарные столбы, столь романтичными кажущиеся сейчас, ночью, и уютные, наполненные электрическим мерцанием окна. Даже нелепое нагромождение гирлянд он теперь находил донельзя правильным. Вялая кисть рябины была потревожена промозглым январским ветром и рассыпала ягоды по переулку как крохотные сигнальные огоньки. Мирно реяли в космически-черном воздушном пространстве подсвеченные снеговые облака. Казалось, вся обширная — без конца и края — Россия поглощена была морозным мраком, и туманами, и каким-то дивным умиротворением и замерла вся, завороженная, без движения. И Иван тоже замер, плененный снежными сумерками и праздничным оглушающим рокотом. А вслед за ним замер и Альфред, безмолвно наблюдающий за всем со стороны. Устремив голову вверх и уткнув ее прямо в грязную белизну облаков, он неожиданно для самого себя осознал, что не видит главной причины их здесь пребывания. То есть не видит самого салюта. Редкими искрами опаляя грузное посеребренное небо, он еле виднелся из-за крыш. Однако в противовес тому грохот стоял такой, будто над московскими крышами сию минуту пролетал солидный бомбардировщик. Сюда же приплелась и соблазнительная теория, что снежные хлопья, еще ранним утром сплошной стеной вдарившие по Москве, — это маленькие, сбрасываемые с борта самолета бомбы, за штурвалом которого самый что ни на есть Генерал Мороз. Но мысли эти, конечно, были абсолютно нелепы и, как сам Джонс утверждал впоследствии, вызваны были хмельным куражом. Одним фейерверком дело не окончилось: не прошло и пяти минут, как Россия недвусмысленным образом изъявил желание столкнуть Америку в ближайший сугроб. Не со зла, конечно, но и не без задней мысли. В удовольствии поглядеть на беспомощность барахтающегося в снегу американца отказать себе было, натурально, невозможно. — Что ты делаешь?! — Точно пробужденный от долгого сна, Джонс встрепенулся и с нечеловеческой силой вцепился в ворот Брагинского в попытке удержаться. Лицо его было по-настоящему страшно, в глазах бегал испуг. Но россиянин только благосклонно усмехнулся и несильно потрепал его за плечи, как треплют обычно яблоню во время сбора урожая. — Я уж и позабыл о твоей бульдожьей хватке… пусти, Альфред, не убить же я тебя хочу, — сбивчивым хриплым шепотом заговорил Иван, и в связи с катастрофической близостью Альфред почувствовал запах его одеколона. Или это была водка? — Ты не беспокойся, снег мягкий, я уж знаю. — Хватит сравнивать меня с собакой! — неправдоподобно и потому чрезмерно горячо запротивился Америка, в последний момент ощущая, как ноги сами едут по покрытой льдом мостовой, а тело неуклонно принимает параллельное земле положение. Слова «не убить же я тебя хочу» не произвели на него должного впечатления, только напустили еще больше страха, и он отчаянно заелозил по ледяной корке. — Ты на кого это тявкаешь, щенок? — немедля отозвался северянин с ехидным смешком и парой неловких движений заключил их обоих в сугроб. Снег забился в кроссовки, под толстый колючий свитер, каким-то образом — наверное, не без помощи Брагинского — очутился у Джонса за воротом. Под раскатистыми выстрелами они боролись, стремясь уложить друг друга на лопатки и задыхаясь, оказывая друг другу ложное сопротивление, комкая красными от мороза руками одежду, сминая под собой свежий снежный покров. — Куда это ты намылился?! Снег башка попадет — совсем мертвый будешь! — выпалил Иван, когда прыткому американцу все-таки удалось вырваться, вскочить на ноги и даже занять оборонительную позицию за заледеневшей водосточной трубой. — Да ты чертов альтруист, Раша! Снег свой раздариваешь, а это, между прочим, ценный источник жидкости! — Ну так получай! — И только сейчас Америка осознал, почему боялись немцы Русской машины: таких беспринципных пьяных атак невозможно было ожидать ни от кого, кроме России. Нельзя было рассматривать этот выпад ни как простое нападение, ни как штурм — это была настоящая бомбардировка. Комья снега с неопределимой скоростью носились в воздухе и взрывались, разбиваясь о стены, автомобили, деревья и Альфреда. Честно словив лицом парочку снарядов, Америка вконец рассвирепел. Решив, что в том, чтобы воспользоваться военными ресурсами противника, нет ничего предосудительного, он открыл ответный огонь. Захлебываясь воздухом и восторгом, исходя паром и редкими беззлобными матюгами (Россия — чисто по привычке, Америка — не желая уступать тому все лавры), они продолжили борьбу на расстоянии. Перестрелка продолжалась ровно до того момента, как на нижних этажах близ стоящего дома не раскрылось окно, откуда со всей щедростью посыпалась брань. Наверное, она должна была призвать так называемых молодых людей вести себя тише. И действительно: крики, звуки бомбежки и шевеления сразу стихли, и Брагинский, поднеся указательный палец к губам, потребовал от Джонса тишины. После чего прицелился и с чистой совестью — и щедрым сердцем — запустил снежок в приоткрытое окно. Ал только успел поразиться такой небывалой меткости, как с запозданием заметил, что русский, приглушенно хохоча, уже ретировался в направлении подъезда, оставив его одного — как он тотчас догадался — на растерзание. Вовремя увернувшись от запущенной в него из окна поварешки, что само по себе подтверждало точное попадание снежка в цель, он последовал за Россией, слыша, как вслед ему несутся угрозы вызвать полицию, Владимира Владимировича и почему-то бригаду скорой помощи. — Эх, ну и рожа у тебя была, Альфред! — Довольный своей проделкой выпалил Иван, вскакивая в подъезд. Он, заговорчески ощерив рот, замаячил рукой в поисках перил. Отыскать их очертания в сумрачном пространстве подъезда было практически невозможно. Брагинского немного штормило — это было заметно по тому, как спасительно вцепился он в деревянную потрескавшуюся поверхность, — но, к счастью, не так сильно, чтобы убить последние крупицы благоразумия. Все же Россия был все тем же Россией: атомным, страшным, морозостойким и вусмерть пьяным. Дорога до входной двери была трудна, однако зараженный запалом русского Америка шумно и лихорадочно что-то рассказывал, цеплялся за перила, ловко карабкаясь по ступеням, вытирал рукавами глазированные зеленые стены — словом, вел себя как всегда. — Я требую продолжения банкета! — первым делом завопил он, неловко вваливаясь в заставленную переднюю, и, стянув с себя свитер, отбросил его куда-то. — Иван! А Иван, знаешь что? Вся твоя Москва — грязь. — Очевидно, лицо россиянина тронула такая невероятная по силе своей метаморфоза, что американец поспешил объясниться: — Нет, нет, ты только не подумай чего — это хорошая грязь! — Хорошая грязь? — Иван последний раз глянул исподлобья и с некоторым напряжением поднял брошенный на пол свитер. — Yep. — Что-то новенькое… — Аккуратно повесив тот на спинку стула, Россия оттеснил Америку к коридору и сам протиснулся мимо него в полумрак. — Вот все говорят, что это я спятивший, но знали бы, как они ошибаются. Ты еще безумнее меня. — А в нашем мире никого и не осталось из нормальных, — нашелся, что ответить Альфред и, так как силуэт русского растаял во мраке, шагнул в темноту следом. И шагал, пока, ослепленный кухонным светом, на что-то не натолкнулся. — Аккуратнее, — с неудовольствием проговорил Брагинский и саркастически фыркнул: — И что ж за странною любовью ты меня полюбил? Америка только звучно хохотнул и скрылся вдруг в одном из ответвлений коридора. — Ты так похож на свой дом, Иван! — донеслось откуда-то. — Время тут другое, потому ты, наверное, и выглядишь так. — Не говори чепухи, — отозвался Россия. — И если это была попытка пошутить, то она не удалась, — колко добавил он, почему-то решив, что Альфред имеет в виду невыносимый в его квартире бардак. — Я и не думал! — В соседней комнате что-то грузно опустилось на пружинную кровать у стены. Услышав это, Брагинский нахмурился, беззвучно спросил «За что?», припомнил что-то про МВД и, рассеянно прошлепав по коридору, одной рукой обнял косяк. — Что, бандитская пуля, Альфред? — фыркнул он, недовольно уставившись на развалившегося в его кровати американца. «Нет, позвольте, его что, на своем горбу теперь тащить? Какой же ты дурак, право слово…» — зашуршал голос разума в голове и тут же, в помехах, исчез. Америка же и ухом не повел, нагло осматриваясь. Выглядел он донельзя довольным и расслабленно покачивал ногой. Внимание его сейчас же привлекла полка над камином и несколько фотографий в рамках на ней: припомнился разговор с Франциском. Такая наглая, провокационная ложь. Сколько же подобной лжи было в его жизни, и все же эта выделялась особенно. Вероятно, именно своей непреднамеренностью и абсолютным осознанием того, что за ней последует. Вернее, какими мыслями это для него обернется, какими мнениями. А что, разве есть в этом что-то плохое? Джонс резко поднялся с кровати — так, что вестибулярный аппарат на мгновение дал сбой — и принялся осматривать фотографии. Конечно, они совсем не были похожи на те, что показывал ему Франция: и в самом деле, какая наглая ложь. Всего их было три, и все — с сестрами. На фотографии слева Альфред узнал Беларусь. Всегда выглядевшая чересчур молодо даже для своих лет, она, в грязно-зеленой форме и с крыльями погон, казалась совсем девочкой. Фотография явно была старой и местами немного потерлась. Справа он признал Украину, в белом ситцевом платьице, с охапкой ржи в руках. Лицо ее сияло радостью, а где-то сзади колосилось широкое, еще не убранное поле. Посередине фотография была общей: Беларусь, Россия и Украина, в унылых серых шинелях. Украина еще в каком-то кокетном беретике, а Россия в залихватски сбитой на затылок фуражке, с папироской в зубах. — Ты курил раньше? — поинтересовался Америка, обернувшись к румяному с мороза России. Такое безжизненное лицо, хоть и бледно улыбающееся. Черно-белое фото и то выглядело живее. — Да, было дело. Альфред представил теперешнего Ивана с сигаретой, зажатой в зубах, и остался доволен представленным. Он продолжил осмотр комнаты и очень скоро заметил кусочек зеленых обоев, выглядывавших из-за краешка отклеившихся других, ничем не примечательных. Сейчас же замеченной оказалась разодранная стена, неожиданно выдавшая в Брагинском скрытую сущность художника, припомнился кусок обоев в ящике стола. Америка потрепал эту несуразность и глянул через плечо на Россию. — Если ты заклеил это намеренно, я скажу, что Холодная война окончательно выморозила из тебя чувство прекрасного. — О Альфред, не тебе судить мое понимание красоты, — Россия слабо улыбнулся, подпирая плечом косяк. — Те мы клеили с сестрой в 61-м, с Наташей. Потом пришлось заклеить. Не спрашивай почему. Джонс медленно кивнул, проницательно, но будто бы и куда-то мимо глядя на Брагинского, и принялся рассматривать другой заинтересовавший его объект — поломанный кран, валявшийся в углу. — Это ты кого так уделал, что цветочка нет? — Не цветочка, а маховичка. И не кого, а что — стол. — Альфред громко рассмеялся, найдя эти слова невероятно смешными, и снова рухнул на кровать. Он все еще был красен и лихорадочно улыбался, глядя на Ивана. — Спрашивать почему тоже не следует, да?.. А вообще, слушай, расскажи мне что-нибудь! — Россия почему-то с грустью усмехнулся. Он потушил в комнате свет и присел на краешек, рядом с Америкой, занявшим большую часть пространства. Его пальцы покручивали выбившуюся из майки ниточку. — Значит, хочешь рассказов? А не шпионишь ли ты за мной случайно? Шучу. Знаю, что шпионишь и совсем не случайно. Бояться уже опостылело, — пояснил Иван и тотчас продолжил: — Тогда слушай. Был я как-то по работе в Германии. Мы с ним давние союзники, ты знаешь, — на этом он особенно разулыбался, так, будто всю жизнь только и думал о том, как бы перегрызть Людвигу глотку. — Не знаю, как у вас, а для меня граница — сущий ад. Пограничники, я считаю, особый вид чертей. Злее любых собак! И так везде, мне кажется. Вот подходит ко мне этот немец, настоящий такой, голубоглазый светлый болван, как ты, только больше осмысленности в глазах и волевой подбородок... Не обижайся, ты тоже ничего. В общем, подходит он ко мне и командует на своем что-то вроде: «Papiron!» И морду корчит, как ты, когда водку пьешь. Я и так человек нервный, а тогда уж вообще! Рука у меня сама к автомату дернулась. Будь он у меня, ООН бы ликовала. Повезло солдатику, я сам испугался. А так посмеялись и разошлись. Такая история. — Ты сумасшедший, Иван, — серьезно заключил Америка и, подумав, неожиданно добавил: — Это здорово. — Ну а что ты хочешь? Пушка стреляет сначала по параболе, а потом по инерции, — закинув руки за голову, Россия оперся спиной о ворсистую поверхность настенного ковра. — Расплачиваясь за грехи прошлого, иногда приходится жертвовать чем-то незначительным вроде психического здоровья. А иногда и им самим расплачиваться. Вот, что по-настоящему сумасшедше, я считаю. По мнению же Альфреда, по-настоящему сумасшедшим было практически все, и в особенности сегодняшний вечер, и теплая, сумасшедшая сила Ивана, и его невнятное сопение у уха. Пожалуй, было все-таки что-то интимное в том, чтобы считать друг друга сумасшедшими и откровенно в этом признаваться. Любое признание чего-то да стоит. — А на нейтральной полосе цветут цветы необычайной красоты… — уныло затянул Брагинский, вполглаза глядя в экран уже включенного телевизора — видимо, у американцев была привычка нажимать на все кнопки, какие только видят — и сам же уронил смешок: — Жаль, такие огромные территории, как мы, не могут быть нейтральны. — Граница какого-то восточного государства, в колючей проволоке и железной сетке, транслировалась на экране. — Но нейтральные полосы есть же? Есть, — сам себе ответил Джонс, не открывая глаз. Его давно уже клонило в сон. — Хорошая полоса… полосы… Кто это написал? — Высоцкий. Владимир Семенович. — Красиво… — Америка приподнялся, точно намереваясь выключить шумевший телевизор, но, разлепив глаза, так и не дотянулся до кнопки — только тупо уперся затылком в стену. — Еще бы. Еще бы... России тут показалось, что ему снятся просветы солнца в лесных глубинах, лысые елки, похожие на волчьи хвосты, одинокие пятиэтажки в полях, от которых веет неустройством в жизни и безвыходностью, летние деньки, когда Москва расцветает, освобождаясь от ледяных пут. Кажется, Америка куда-то уходил и снова приходил. Сменялись картинки. Он что-то говорил. Когда Иван очнулся, в его руке уже была бутылка. Где только Альфред ее нашел… Кто говорил — он? Не он? Наши? Не наши? Непонятно. Он очнулся на полуслове. Он очнулся в пьяном бреду, как после четырех лет измучившего его кошмара. Не понимая сам, что делает и что говорит. — Прислушайся, — вдруг жадно зашептал Брагинский, нечаянно роняя руку на оголенное — почему? — бедро. — Прислушайся, Альфред: мы идем нога в ногу. Произнеси про себя, вдумчиво, медленно, с расстановкой. Нога в ногу. Мы. Идем. Нога в ногу. Нога-в-ногу, — уже совсем неразборчиво проговорил он, и пространство перед ним пошло рябью. Грузный шкаф опасно надвинулся, поплыла люстра, раскрасневшееся лицо Америки переместилось куда-то на потолок, и Россия понял, что лежит на боку у себя на кровати, и при любом движении все вокруг рассыпается искрами, и где-то внутри, в районе желудка, жарко печет. И рядом, тупо пялясь в бессмысленную комедию, сидит Америка. И если тот захочет что-то сделать, он сделает. — Ты знаешь, Иван, — Джонс повертел принесенный из кухни стакан в руке и с промедлением поставил его на тумбу у телевизора, — я все думал, думал, — Брагинский задушенно усмехнулся, так, словно сомневался в том, что тот вообще способен на какие-либо мыслительные процессы. — Я думал, что нужно как следует исхитриться, чтобы прижать тебя к стенке. А ты, оказывается, чертов актер, неплохо устроился… — американец нахмурился, видимо, что-то обдумывая. — Ведь не хуже, чем ты, верно? — Не совсем понятно было, к каким именно словам Америки это относилось, но Россия явно не собирался уточнять. Он предпринял заведомо провальную попытку подняться и, едва не сорвав со стены ковер, оставил это. — Довольно хитро ты устроил эту смену ролей, даже не думал, что ты на такое способен. Что теперь? Хочешь реванша? — При этом русский напряженно осклабился. Альфред смерил его взглядом. — Соблазнительно. — Он окончательно повернулся, глядя на собравшееся в предчувствии опасности тело, и тяжело опустил на горячее горло руку. Под крепким хватом нервно заходил кадык, но Брагинский только пьяно ухмыльнулся и уперся ладонью в загорелый упрямый лоб. — А ты смешной, — Альфред крутанул головой, пытаясь избавиться от чужой пятерни. — Вам, русским, оказывается, водка только на пользу — плюшевыми становитесь. Я это запомню. — Ты большой дурак, Джонс, — Россия невесомо погладил пальцами следы от царапин, оставленных у самой кромки взъерошенных волос, и сейчас же с силой толкнул американца в лоб так, что тот, потеряв равновесие, свалился с кровати. Грубая рука наконец исчезла с шеи и дала возможность спокойно вздохнуть. — А ты еще больший… — Процеженные сквозь зубы слова показались Брагинскому своеобразной местью, так как больше посягательств на его жизнь не было. Было другое: теперь наглая ладонь прикоснулась к его виску. Поджившая кожа уже приняла желтовато-зеленый оттенок, почти незаметный под светлыми волосами, а голова уже почти не болела. Вернее, конечно же, болела, но не от того происшествия, а от выпитого за последние дни спиртного. — Что ж, быть может, и так, — согласился Иван, за шкирку затаскивая Альфреда на кровать. — Может, и так.

***

— Ничто не вечно под луной, и нет тебе пощады! — И с крепких поводов спустил он псов войны. В подвалах дома далеко зло тихо ухмылялось. Нельзя смыть с глаз его загнойной пелены.