Such A Perfect Day

Площадь перед вокзалом представляла собой море. Самое настоящее, простирающееся, куда хватало глаза, находящееся в постоянном движении - море людей, большинство из которых по-прежнему составляли усатые мужчины неопределенного возраста. Женщины присутствовали тоже - то тут, то там периодически появлялись яркие сари, однако их было немного. На земле шла традиционная торговля, готовили еду, ели и пили, в тазиках мыли посуду, брились и стриглись перед дорогой. Профессионально огибая человеческие препятствия на своем пути, в толпе мелькали носильщики багажа, одетые в красные форменные рубашки с логотипом на груди и такого же цвета шапочки или тюрбаны. Они водружали чемодан или сумку на голову и бодро бежали впереди клиента, которому полагалось шествовать налегке и с большим достоинством. Заметив двух иностранцев, человеческий аквариум обрадованно забурлил и с радостными возгласами “Хеллосер! Ватизйонейм! Вереаюфром!” бросился предлагать нам всевозможные товары и услуги. Сначала я пытался вежливо улыбаться в ответ, но это оказалось слишком изнурительным, у меня быстро свело мышцы лица. Потом отвечал “нет, спасибо”, потом просто “нет”, потом только мотал головой, а потом перестал делать и это - молча шел вперед, думая только о том, как бы случайно не упустить Хенрика из виду. Как и вчера перед аэропортом, чем теснее окружали меня желающие осчастливить за скромную плату, тем сильнее задыхалось сердце, тем ощутимее давило на желудок только что съеденное, тем оно продвигалось все ближе к горлу. Я прекрасно понимал, что вряд ли кто-то желает мне зла, вряд ли кто-то собирается вытянуть у меня из карманов деньги или телефон, что все эти люди просто хотят немного заработать, принести домой на пять или десять мелких монет больше, чем обычно. Однако их было много, слишком много, и чем яростнее я мотал головой, тем сильнее их это раззадоривало, тем с большим энтузиазмом они забегали вперед, пытаясь преградить мне дорогу, заглядывали в лицо или дотрагивались до плеча. “А что если заорать?” - вдруг пришло в голову. Крикнуть что-то резкое, бессмысленное... Или какое-нибудь ругательство позабористей?.. На норвежском, чтобы они не поняли смысла, но во весь голос, с напором, тараща глаза и размахивая руками - пусть сочтут меня за сумасшедшего, за буйного! Вдруг хотя бы тогда они оставят нас в покое?.. Когда мы преодолели уже половину площади, усы стали наступать активнее, должно быть, понимая, что время и расстояние теперь играют против них, и скоро мы скроемся в здании вокзала. “Хэллосер-ватизйонейм-веричип!” неслось буквально со всех сторон на бесконечном повторе и максимальной громкости, образцы товаров, снеди, пластиковые бутылки с водой только чудом не попадали мне по лицу, и в какой-то момент, уже более не размышляя, действуя на голых инстинктах, я резко остановился, набрал в грудь побольше воздуха, рефлекторно напряг горло и… И сразу почувствовал прикосновение. Не то, которое мне захотелось бы мгновенно стряхнуть с себя, как надоедливое насекомое, а… другое. Совсем другое. Как и вчера, Хенрик взял меня за руку и, ничуть не опасаясь, что нас забьют камнями, решительно повел за собой. - Нам следует держаться вместе, - сказал он, не сбавляя шага, - я не хочу тебя потерять... Уголки губ мгновенно поехали в стороны, я растерялся - от внезапности его поступков, от этих слов, от скорости, с которой сменяли друг друга события и впечатления - от всего, - слишком растерялся, чтобы успеть скрыть улыбку. - … на вокзале. Мгм… Угу. - Да, это… На вокзале, да, - пробормотал я, совершенно не представляя, что говорить дальше и зачем я вообще открыл рот, лучше бы шел молча. До входа оставалось буквально несколько метров. Я подумал - как знать, представится ли еще когда-нибудь такой случай? Когда еще нас выбросит в бушующее море “хеллосер”, и нашим жизням будет угрожать смертельная опасность быть поглощенными и переваренными усами? Вдруг - никогда?.. Пользуясь безнаказанностью момента, я сжал пальцы, крепче обхватил его ладонь, притерся к ней своею по всей поверхности. Он снова обернулся и улыбнулся глазами, но - и я понял это сразу, как он заговорил, - истолковал пожатие по-своему: - Не бойся, это здесь нормально. - Ходить за руку? - Ага. Мужчины иногда ходят за руку, да и под руку тоже. Это ничего “такого” не значит. Ясно тебе?.. Ничего “такого”. Cкучающий у дверей полицейский, опираясь на замусоленное ружье, попросил нас показать билеты. Затем пришлось прокатить рюкзаки через камеру рентгена и самим пройти сквозь рамки металлодетектора. Едва мы оказались внутри и получили вещи, как Хенрик протянул руку снова - уже машинально, не задумываясь. Я улыбнулся и молча подал ему свою. Как и следовало ожидать, вокзал оказался невероятной мешаниной лиц, людей, одежды, звуков, запахов. С первых же шагов создалось четкое впечатление, что перед нами развернулась вся Индия, полная собственных забот и своих взаимоотношений и поэтому не обращавшая на нас никакого внимания. В воздухе пахло дымом, сандалом, кориандром, канализацией и чем-то еще горячим и сладко-тяжелым, чем пахнут рельсы в метро. Основная масса ожидающих сидела или даже лежала на полу - поодиночке, семьями или компаниями. Некоторые спали, завернутые в шерстяные одеяла, потрепанные сари и просто какие-то тряпки. Между фигур торопливо пробирались пассажиры - те, кто спешил на посадку, бегали чьи-то дети, прохаживались женщины с золотыми украшениями в ушах, носу и на щиколотках. Сновали торговцы снеками и носильщики с огромными баулами на головах. На немногочисленных пластиковых креслах зоны ожидания с достоинством восседали старики с белыми бородами и палками для ходьбы. Мимо то и дело проходили паломники - бритые наголо, с красными точками на лбу, одетые в оранжевые балахоны, они смотрели вокруг и одновременно в никуда. У мальчишки-продавца чая стояли кучкой сикхи и, шумно толкаясь и то и дело обнажая в улыбке белые, блестящие зубы, что-то обсуждали. Время от времени я замечал изуродованных полиомиелитом нищих, с трудом передвигающихся на своих калечных конечностях, и, конечно, неизменных собак и обезьян - те тоже куда-то бежали, потом, словно спохватившись, садились чесаться прямо посреди дороги, потом бежали дальше. На ближайшей к выходу платформе стоял поезд. Хенрик глянул на цифры, нарисованные краской на вагоне, сверился с билетом и отрицательно помотал головой: не наш. - А где же наш? - Наш… Несколько секунд он раздумывал, потом посмотрел на часы и на табло, которое висело под самым потолком и было размером с добрую половину футбольного поля. Тип поезда, год запуска локомотива, название конечной и всех узловых станций, количество вагонов по классу и в целом, включая прицепные, тип питания, фамилия машиниста, время убытия и прибытия - там можно было найти огромное количество самой разнообразной и полезной информации. Кроме номера платформы: очевидно, пассажиры в Индии привыкли находить свои поезда, руководствуясь исключительно интуицией или божественным откровением, так что включение номера платформы в общий обзор сведений считалось, судя по всему, проявлением крайнего неуважения, граничащего с богохульством. - А у них тут всегда так? - не выдержал я. - Что ничего не понять? - Как сказать, - задумчиво ответил Хенрик, по-прежнему обозревая табло. - На самом деле здесь должна быть своя логика. - Где - вот здесь?! В этом вот… всем?! - Да. Просто мы с тобой ее не видим. - Это еще почему? - Потому что мы чужие, - он перевел взгляд на меня и улыбнулся. - А своим, стало быть, разобраться в этом легче легкого? - Вроде того. О, смотри! Он отпустил мою руку и показал куда-то в сторону. С сожалением - уже вполне определенным - отмечая легкий холодок, которым тут же обдало кожу, я обернулся и увидел массивную дверь, на которой висела не менее массивная табличка “Station master”. - За двадцать минут до отправления поезда правильную платформу может знать только один человек. Вот у него мы и спросим. - А ты уверен? - засомневался я. - Все-таки начальник станции. Может, сначала лучше поискать информационную стойку? Вместо ответа Хенрик кивнул в противоположном направлении, где обнаружилась большая клетка высотой в человеческий рост, затянутая от пола до потолка заметно проржавевшей металлической сеткой. В углу клетки сиротливо ютились пустые столик и табуретка. Функциональное назначение сооружения не вызывало никаких сомнений: “May I help you” - значилось на табличке, приваренной к верхней перекладине. - Station master, - констатировал я, - так station master. Фыркнув, он сразу же решительно свел брови над переносицей и выбросил вверх руку с крепко сжатым кулаком. После чего мы направились к двери. На стук - сначала осторожный, а затем посильнее - последовал какой-то приглушенный возглас, который мы, заговорщицки переглянувшись, выбрали интерпретировать как “что же вы стоите в коридоре, заходите скорее”. Внутри было сильно накурено. С непривычки щурясь сквозь сизый дым, облаком висевший под время от времени мигающей и потрескивающей лампой, я разглядел начальника станции: тот сидел за заваленным бумагами столом у дальней от входа стены и, одной рукой держа у самого носа какой-то документ, другой стряхивал пепел с дымящей сигареты в переполненную пепельницу. Помимо пепельницы на столе стояли монитор с пожелтевшим от времени пластиковым корпусом, два стационарных телефона и дымящаяся чашка чая. Одет “стейшн-мастер” был в синий китель, сильно не сходящийся на животе, белую рубашку, форменный красный галстук с логотипом железных дорог и фуражку. Завершали образ нависающие на глаза косматые брови и традиционные усы такой пышности и представительности, что, случись необходимость, они вполне могли бы командовать национальными войсками и вести в бой конницу. - Пожалуйста, извините за беспокойство, - деликатно кашлянув, начал Хенрик, - вы не подскажете, с какого пути отходит экспресс в Агру? Начальник снял фуражку и платком вытер пот со лба. Затем надел ее снова и кивком показал на два продавленных стула перед столом. - Садитесь. Чай будете? - Большое спасибо, - Хенрик вежливо улыбнулся, и я поскорее последовал его примеру, на всякий случай изображая на лице подобострастие и легкий идиотизм: как знать, вдруг отказ от чая считается в Индии смертельным оскорблением. - Мы только хотели узнать, с какого пути… - 12-050? - Что, простите?.. А, да: экспресс номер 12-050, верно. - Вот, смотри, - рассекая рукой дым, начальник махнул вправо. А посмотреть, кстати, было, на что. По крайней мере, лично я ничего подобного раньше не видел. По всей стене раскинулась схема вокзала - электрическая сетка путей, коммуникаций, строений и помещений. Все это великолепие непрерывно мигало и переливалось разноцветными лампочками, вспыхивая то тут, то там стрелками, семафорами, тепловозами и отходящими составами, более всего напоминая вечерние огни города, видные с заходящего на посадку самолета. Откровенно говоря, в другой ситуации я не отказался бы поразглядывать эту схему повнимательнее, однако быстро стало понятно, что задержаться не получится: нам надо было спешить на поезд - правда, до сих пор представлялось неясным, с какого он уходил пути, - а кроме того, от едкого тумана сигаретного дыма у меня начали слезиться глаза. - Видишь? - начальник ткнул пальцем в правый угол схемы. - Да, сэр, - ответил Хенрик, - спасибо. Только где здесь экспресс 12-050? Повелитель лампочек поднес ко рту то, что осталось от сигареты, затянулся и выпустил новое облако дыма. После чего смял окурок в пепельнице и сказал: - Он всегда - заруби себе на носу - совершенно всегда: каждый день, и вчера, и сегодня - отправляется с четвертого пути. Всегда. - Спасибо, сэр. - Большое спасибо, - поскорее тоже поблагодарил я. - Зря вы не хотите чаю, - заметил начальник станции перед тем, как снова углубиться в бумаги. - До свидания, - попрощались мы чуть ли не хором, разворачиваясь к выходу. - С четвертого пути через пятнадцать минут! - донеслось в спину. Оказавшись на платформе, я немедленно закашлялся, а потом, когда приступ ослаб, с наслаждением вдохнул полной грудью: после такой дымовой атаки воздух на вокзале, наполненный запахами жареной еды, людской одежды, дешевого парфюма и металла напополам с резиной, исходящего от вагонов, показался мне чистым и благоухающим, как на альпийских склонах. Хенрик тоже натужно прочистил горло. Затем мы посмотрели друг на друга и одновременно рассмеялись. - Колоритный персонаж. - Это точно, - не мог не согласиться я. - “Запомни раз и навсегда, заруби себе на носу...” - “Сегодня и всегда”, - подхватил Хенрик, изо всех сил хмуря лоб, надувая щеки и при этом прекрасно пародируя индийский английский, - “с четвертого пути”! И мы снова покатились с хохоту. По большому счету ничего особенно забавного в этой ситуации не было, просто... Просто с ним - такая странная, совершенно иррациональная вещь - с ним было смешно смеяться вместе, неважно, по какому поводу. - Нам все же стоит поторопиться, - сказал он затем. - Пятнадцать минут - это не так много, надо еще найти правильный вагон. Пойдем. В этот раз протягивать руку он не стал - должно быть, счел опасность потеряться минимальной. Теперь уже честно признаваясь себе, что разочарован, я, чтобы хоть чем-то занять собственные ладони, взялся за лямки рюкзака, и мы двинулись к переходу над путями. Наш вагон находился в середине состава. Хенрик повертел головой по сторонам, еще раз проверил часы, потом глянул на меня с каким-то странным выражением на лице: - Слушай, такое дело… Они тут вообще обращаются со временем довольно свободно, ты, наверное, заметил. Это я к тому, что у нас по расписанию есть ещё семь минут, но, честно говоря, я предпочел бы искать наши места, уже находясь на борту. - Почему? - Потому что они запросто могут тронуться раньше. - Как это - раньше? Разве такое бывает? - Еще и как, - он снова сверился с билетом. - У нас вагон первого класса, номер 13. Предлагаю подняться на борт и пройти… - Четыре вагона, это десятый, - я показал на табличку с номером. - Точно. В принципе, не так уж много. Ты согласен? - Конечно, почему нет. Давай поднимемся. - Ты только… - Что “я только”? - в его тоне почувствовался явный подвох. - Что “я только”?! - Ты только не волнуйся. - В каком это смысле? - Нам придется пройти через два вагона обычного второго класса и один так называемой повышенной комфортности, который, впрочем… Ты, главное, не волнуйся, да?.. - О, господи, - сказал я, отпуская поручень над подножкой. - Что, так плохо?! Он пару раз кашлянул, плохо маскируя смех. - Ну… Просто помни, что в итоге мы все же окажемся в… скажем, более привычном окружении. Почти совсем сразу. Ты только… В общем, не принимай близко к сердцу. - Вот теперь я совершенно не уверен, что это хорошая идея, - я покачал головой. - Может, все-таки пойдем по платформе? Уже не сдерживаясь, Хенрик рассмеялся, а потом мягко похлопал меня по плечу. - Все будет хорошо. Не отставай. Может, для этого нам лучше взяться за руку?.. *** Первое, что я увидел в тамбуре, была обезьянья семья. Взрослая особь, вероятно, самка, и двое детенышей. Ничуть не смущаясь входящих в вагон людей, они сидели на подножке с другой стороны. У самки в лапах была кожура от банана, явно вытащенная из ближайшей мусорки, один детёныш что-то жевал, а другой, пользуясь легким замешательством при нашем внезапном появлении, постарался вытянуть из материнских рук кожуру, за что был немедленно награжден предостерегающий криком и демонстрацией клыков. Напоследок оглянувшись, Хенрик подбадривающе улыбнулся, а потом шагнул внутрь. Я последовал за ним. Мне не запомнилось многое из того перемещения: лица, голоса, чья-то одежда и громоздкий багаж - все это я отмечал только краем глаза, стараясь не заострять внимания ни на чем, кроме его спины, то и дело задерживая дыхание, чтобы не чувствовать незнакомых запахов и не отвлекаться на звуки незнакомой речи. Здесь, в вагоне я не мог позволить себе снова сорваться в панику, в неконтролируемое раздражение от близости чужих тел, лиц и дыхания: поезд вот-вот должен был тронуться, и чтобы к тому моменту оказаться на своих местах, а не перебираться по ходящим ходуном переборкам между вагонами, необходимо было спешить. Ныряя за ним в совершенно незнакомую атмосферу, как будто с незнакомого утеса в воду, я сжал зубы, усилием приподнял уголки губ, чтобы, упаси господь, никто не прочел на моем лице враждебности пришельца или, еще хуже, страха, после чего приготовился монотонно повторять “no thank you” на любое обращение со стороны. No thank you, no thank you, no thank you - и только лишь. Не отставать, быть собранным и четко двигаться вперед. No thank you. Однако, как оказалось, никто из пассажиров и не думал нас удерживать. Люди сидели на своих местах - кучно, тесно, по пятеро-шестеро на сиденье, полулежа в проходах или свисая пятками с верхних полок, но при этом совершенно спокойно, не делая попыток затеять суматоху, не поднимая шума, и, тихо переговариваясь друг с другом, ждали отправления. Счет вагонам я потерял почти сразу, и было ли их четыре, как должно, или четырнадцать, или даже сорок - я затруднялся сказать. Боковым зрением я отмечал бесконечную вереницу лиц, позади то и дело хлопали салонные двери, потом мы оказывались в тамбуре, в нос ударял ни чем не сравнимый запах рельс и гниющих фруктов, выбрасываемых, очевидно, прямо в окно, потом двери хлопали снова, и мы снова шли: он - впереди, изредка оглядываясь на меня и улыбаясь, я - за ним, машинально ловя глазами его улыбку, а все остальное время четко фиксируя взгляд на его спине. - Ну вот, - сказал он в какой-то момент. - Пришли. И действительно. Тамбур, в котором мы оказались на этот раз, явно отличался по виду от тех, что мы уже миновали, хотя бы потому, что в нем нас встретил бортпроводник. Судя по тому, как шевельнулись его усы, он немало удивился нашему внезапному появлению - буквально из-за собственной спины, а не с перрона, как положено пассажирам вагона первого класса, однако быстро взял себя в руки и с поклоном открыл дверь в салон: - Good afternoon, gentlemen. Please make yourselves comfortable. Я спросил, не нужно ли предъявить билеты, на что Хенрик улыбнулся и качнул головой: нет, для этого есть контролеры. Внутри бесшумно работал кондиционер, у обоих выходов располагались дисплеи, где демонстрировались рекламные видео индийских железных дорог. Широкие сиденья из искусственной кожи бордового цвета были установлены по два с каждой стороны, расстояние между ними даже на глаз было вполне комфортным для самых длинных ног. На необычно чистых окнах висели занавеси - светлые, но достаточно плотные, чтобы защитить от полуденного солнца. И пахло… ничем. Совершенно ничем, если только очень отдаленно - какой-то свежей отдушкой для белья. Мы закинули рюкзаки на полку для багажа, Хенрик любезно предложил мне место у окна, и я не стал отказываться. Едва мы устроились, как к нам подошел еще один бортпроводник, на этот раз совсем молодой, лет восемнадцати, и протянул два подноса, на которых обнаружились пластиковые чашки для кофе и всевозможные снеки, среди которых даже был пакетик кукурузных хлопьев Kellogg’s. - Уже? - удивился я. - Мы же еще не тронулись. - Это только начало, - Хенрик усмехнулся и сел поудобнее. - В билет первого класса входит питание на всем пути следования, так что приготовься. И, будто в качестве подтверждения, в проходе немедленно возникла тележка с доброй дюжиной небольших термосов на две-три чашки. - Would you like tea or coffee, sir? - Coffee, thank you, - сказал Хенрик. - Very well, sir, - один из термосов плавно переместился на его откидной столик. - Some juice? - Orange, please. - I’m sorry, we only have pineapple. - Pineapple - no, - Хенрик приподнял руку в отрицательном жесте. - Coffee’s fine, thank you. - So sorry, sir, - снова извинился проводник, после чего обратился ко мне. - And for you, sir? - Coffee for me as well, - ответил я и тоже получил термокофейник. - Is there milk? - Of course, sir. - Уточни, что холодное, - вполголоса подсказал Хенрик - Что? - Молоко. Скажи, чтобы молоко тебе принесли холодное. - Эмм, ладно… Cold milk, please. - Cold milk? - бортпроводник почему-то удивился. - Yes, please. - Very well, sir. Coming right up, sir. Would you like some pineapple juice? - No, I’m good. Thank you. - Thank you, sir. Парень покатил тележку дальше, а я поинтересовался: - Не любишь ананасы? - Фу, гадость, - теперь уже не скованный правилами приличия, Хенрик открыто скривился. - Свежие еще куда ни шло, да и то… А уж сок или, не дай бог, консервированные… Нет, спасибо. - Понятно, - я усмехнулся. - А что это за тема с холодным молоком? Какая-то особая индийская традиция, которой я не знаю? - Нет, - он открыл кофейник и стал наливать кофе в чашку. - Просто они его кипятят, а не взбивают под давлением. - Кипятят? - Ага. - Прямо совсем кипятят? - Прямо совсем. И не процеживают. - И в нем потом плавают такие… - Ага. - Фу, - теперь скривился я. - Я так и подумал, - он фыркнул и рассмеялся. - Кстати, то же касается молока для хлопьев: если не скажешь заранее, они принесут тебе его горячим. В мире, конечно, есть вещи и похуже кукурузных хлопьев с горячим молоком, но… скажем, их немного. Голод, война, болезни - такие вещи. Вскоре мы тронулись. За окнами медленно проплыл вокзал с его запруженными перронами, горами багажа и ожидающими отправления пассажирами, вслед за этим потянулись технические постройки, механические погрузчики и разнообразные конструкции, принадлежащие железным дорогам. Едва мы окончательно миновали вокзальную территорию, как завибрировал входящим телефон: служебная рассылка оповещала, что один из спектаклей на следующей неделе переносится, в связи с чем сдвигается график репетиций - это необходимо было подтвердить. Одновременно в непрочитанных обнаружилась еще парочка сообщений из домоуправления относительно замены системы отопления и распределения парковочных мест, а также из налоговой службы. - Я отвечу на пару мейлов, ничего?.. Чтобы потом об этом думать. Это совсем недолго. - Разумеется, - Хенрик удивленно на меня покосился, мол, как мне в голову пришло оправдываться. - Вайфай здесь вполне неплохой, так что используй возможность. А я пока… Он привстал и вытащил из бокового кармана рюкзака газету. - Ты читаешь местную прессу? - отчего-то спросил я, хотя ответ был очевиден. - Иногда, - ответил он, мне показалось, уклончиво. - Когда возникает необходимость. Мне немедленно захотелось спросить, какую такую необходимость он имеет в виду, но в последний момент я решил промолчать - в конце концов, нечего лезть не в свое дело - и углубился в почту. Сигнал и правда был достаточно сильным, и я надеялся закончить с делами хотя бы до того, как поезд покинет пределы метрополии Нью-Дели. За последующие полчаса к нам дважды подходил бортпроводник, предлагая добавку кофе, новые снеки и сладости, почему-то непременно истекающие сиропом, а также горячие блюда в алюминиевых лоточках, большей частью вегетарианские. В очередной раз отказываясь, я вдруг заметил странную вещь: газетная страница, которую Хенрик держал перед глазами, была в нескольких местах исчеркана синей пастой. И почти сразу, как по сигналу, он задержал взгляд на новом абзаце, помедлил секунду, словно беря какую-то букву на мушку ружья, а потом “выстрелил”: обвел ее ручкой и еле заметно кивнул. - Извини, - тут уж сдержаться я не смог, - можно спросить, что ты делаешь? Должно быть, в этой своеобразной охоте на буквы он ушел так глубоко внутрь себя и блуждал мыслями настолько далеко, что мой вопрос застиг его совершенно врасплох: он вздрогнул, резко вдохнул, распахнул глаза… И тут я стал свидетелем поистине необычного зрелища - по крайней мере, до сих пор мне не представлялась возможность наблюдать ничего подобного: он смутился. Смутился так явно, так необратимо, совершенно не успев подготовиться. Отвел глаза, резко прикусил губу, сдерживая улыбку - такую неловкую, такую непохожую на свою обычную, блистательную и уверенную, какую-то такую… взволнованную. Я буквально почувствовал, как часто забилось у него сердце, как мгновенно вспотели ладони и жаром залило все тело. И - боже мой!.. Он покраснел!.. Словно какой-то невидимый художник взмахнул кистью, и нежная, тонкая даже на вид кожа тут же окрасилась ярко-розовым: по скулам, по лбу и даже шее разлились горячие пятна, остро вспыхнули хрящики ушей и мочки. Невозможно не признать: это было красиво. Очень красиво, даже завораживающе - он, и так-то далеко не ординарной внешности, вдруг словно вспыхнул изнутри, запылал, обдавая и меня, и все вокруг волнами тепла и света. И глаза!.. Оттененные алым, чуть влажные, теперь они казались еще более блестящими и синими, практически нереальными, невозможными, будто нарисованными на его лице какой-то космической компьютерной программой. Это было красиво - я смотрел на него, и в голове не было никаких других мыслей. Восхитительно, неотразимо, великолепно, завораживающе. Красиво и одновременно… не знаю... … трогательно?.. Беззащитно - если так будет правильно выразиться. Словно этим простым вопросом, сам того не подозревая, я нечаянно попал в какое-то из его чувствительных мест, обнаружил один из тщательно оберегаемых секретов. - Извини, если застал тебя врасплох, - сказал я, наконец приходя ему на помощь и прерывая затянувшуюся паузу. - Ты совсем не обязан отвечать. Только если хочешь. Он отмер, сглотнул и натужно прочистил горло. Затем, хоть и по-прежнему красный, все же улыбнулся. Доверчиво - вот правильное слово!.. Доверчиво. - Ничего страшного. Просто… - Нет, правда! Извини, я совсем не хотел совать нос не в свое дело, - повторил я. - Давай поговорим о чем-нибудь другом. Или можем помолчать. Он поспешно замотал головой. - Да нет же, тут не бог весть какая тайна, честное слово. Не знаю, что на меня нашло. Идиотизм какой-то… На секунду он снова замялся, но почти сразу решительно продолжил: - Просто я никому еще не рассказывал, и, я знаю, это прозвучит крайне глупо … - Глупее, чем выйти из самолета в незнакомой стране? - небрежно и одновременно подначивая, поинтересовался я. - Скажи мне ты. Взяв из его рук газету, я присмотрелся к передовице. - Здесь выделены все буквы Q. И буквы J. - Это самые редкие буквы латинского алфавита в английском языке, - Хенрик кивнул. - Частота их употребления составляет менее одного процента. - И ты ищешь их в тексте, - констатировал я. - И я ищу их в тексте. - И когда находишь, обводишь кружком. - И когда нахожу, - он тихо фыркнул, - обвожу кружком. - Потому что… Словно в поисках верного ответа, я поднял глаза к потолку. - … потому что… потому… потому что согласно предписанию Министерства Букв и Печатных Символов Индии каждый иностранец, проживающий на территории страны более полугода… обязан... ежемесячно отчитываться о количестве обнаруженных q и j в местной прессе! Заполнять соответствующую форму - с синим штампом!.. и отсылать ее заказной почтой в трех экземплярах. Вот! Я вернулся взглядом к нему и вдруг обнаружил, что он смотрит на меня без тени улыбки, удивленно нахмурившись. - Откуда ты знаешь? - Нет! - невольно воскликнул я. - Нет, этого не может быть!.. - У меня даже конверт с собой специальный. Как ты и говоришь - с синим штампом. Показать? Настала моя очередь изумленно на него уставиться. - Этого не может быть! Не может же?.. Ну это же… Рассеянно повертев газету в руках, я снова зачем-то пригляделся к отмеченным буквам и закончил почти беспомощно: - Это же… бред… - Ну, конечно, бред, - вдруг сказал он, уже совсем другим, прежним голосом. И да - они там были, в его глазах, снова - озорные, смешливые огоньки, прыгали друг через дружку, кружились и играли. Губы двигались размеренно, выговаривая слова спокойно и ровно, а глаза - будто разом оттаяв, освободившись от душной неловкости, глаза смеялись. Смеялись, смеялись… И как все же легко было принять этот смех, это удивительное мерцание за нечто… … эксклюзивное, понимаете?.. предназначенное только вам… На секунду позволив мне заглянуть в свой “эконом” - в это было трудно поверить, но, кажется, у него он был тоже: тесные проходы и узкие сиденья, дешевые наушники для таких же дешевых видеосистем, наспех разогретое питание… какая-то скрытая его часть, которую он считал неприглядной, быть может, даже постыдной, не предназначенной для чужих глаз… На секунду позволив мне это, он затем снова мягко прикрыл туда дверь - “I’m awfully sorry you had to see this, sir” - и та его беззащитность, которая поразила меня минуту назад, исчезла так же внезапно, как и появилась: он снова был собой - великолепным, дорогим “бизнесом”, а я снова был его пассажиром. Его гостем, клиентом - кем угодно. Кем-то, для которого подается игристое на входе, ароматизируется воздух и создается самая правдоподобная на свете иллюзия исключительности. - Разумеется, бред - как тебе вообще могло прийти такое в голову?.. Вместо ответа я бросил газету ему на колени. Он засмеялся. - Итак? - Итак - что это за тема с буквами? Это ты имеешь в виду? - Именно. Что это за тема с буквами? - Я скажу, - он знакомо фыркнул, - но при условии, что ты не будешь меня подкалывать. - Еще и как буду, - немедленно пообещал я. - Хм. Похоже, у меня нет выбора… Ладно. Еще кофе? - Не откажусь. В моем кофейнике было уже на самом донышке. Хенрик потряс свой, убедился, что в нем еще достаточно, налил мне и себе. - Можно попросить еще молока. - Не надо, - я помотал головой. - Черный тоже пойдет. - Хорошо, - он удобнее оперся на спинку кресла, взял в ладони чашку. - Ты когда-нибудь замечал, как долго длится скучное время? - Скучное время?.. - Ну, например. В детстве - делать уроки по математике… Ты помнишь, как это было скучно? И как казалось, что ты просидел за столом уже целую вечность? - В принципе, я любил математику. - Ладно, тогда не математику. Что-нибудь, что тебе совсем не нравилось - был такой предмет? - Естествознание. - Отлично: естествознание. Тебе задали три главы сразу, в понедельник тест, главы длиннющие… Помнишь, как это было? - К сожалению. - Или… пылесосить. Только не говори, что ты любил пылесосить! - Нет, пылесосить не любил, - я усмехнулся. - Слава богу, а то я уж было подумал… В общем - пылесосить. Ужасно занудно, правда? Просто невыносимо. Ты возишь по полу этой штуковиной со шлангом, и возишь, и возишь… И конца этому нет! Замечал, как долго тянется тогда время?.. Прямо теория относительности в действии. - Это ты к чему? - Время меняется в зависимости от событий и системы отсчета. - Мне кажется, теория относительности не совсем касается домашнего задания по естествознанию или уборки пылесосом. - Это да, - согласился Хенрик, - но факт остается фактом: время меняется. Ну или просто наше его ощущение, неважно. Конечно, тогда это просто иллюзия, но тем не менее. Иногда иллюзия важнее правды. Я присмотрелся к нему внимательнее. - Ты действительно так считаешь? - Иногда, - он пожал плечами и улыбнулся. - Но ты просто представь себе: вдруг?.. Вдруг скучные дела “покупают” тебе дополнительное время? Добавляют лишние минуты, которые когда-нибудь могут очень пригодиться? - Как это - могут пригодиться? - Ну, скажем… Он поблуждал глазами по салону, придумывая подходящий пример. - Смотри: в футболе - дается же экстра-тайм, правда?.. И за эти несколько минут результат игры может в корне поменяться. - В принципе, да. - Или если ты опаздываешь на самолет, а экспресс в аэропорт ушел прямо перед носом. Только одну лишнюю минуту, даже несколько секунд - и ты успел бы заскочить в вагон!.. Или сильно прихватило живот, здесь и сейчас, а будь у тебя еще минут пять... - Подожди-ка… Кажется, я начинаю понимать. Ты обводишь кружками редкие буквы в индийских газетах, чтобы… Чтобы вовремя добежать до туалета? Так, что ли? - Не обязательно буквально, - он засмеялся, - но да: смысл примерно тот же. Если время за скучными занятиями тянется так медленно - но только для тебя, это важно: остальной мир живет в обычном ритме… Так вот, если оно так тянется, значит, его получается немного больше. Для всех прошло полчаса, а для тебя - полчаса и минута, иногда и это много. Иногда и секунда - очень много!.. И чем более однообразное занятие, тем сильнее растягивается время, тем больше его оказывается в твоей копилке. Логично, разве нет?.. - Знаешь, - сказал я после небольшой паузы, - это, конечно, звучит очень странно. - “Странно” в смысле “по-идиотски”? Вместо ответа я сжал губы, приподнял бровь и выразительно на него покосился - на что он немедленно фыркнул, - а потом продолжил: - Так вот: странно. Но, с другой стороны… Если хорошенько подумать, то - да: вполне логично. - Ты считаешь? - Если мы не в состоянии представить что-то, это совсем не значит, что этого не существует. Может, у нас просто не хватает знаний по данному вопросу. Хенрик удовлетворенно вздохнул, будто только и ждал моего одобрения. - Как ты вообще додумался до такого? - спросил я. - Ну… Помнишь, я говорил про того друга детства? - С которым вы встречаетесь в Варанаси? - Да, его. Мы же… Мне показалось, он слегка запнулся и как-то соскользнул взглядом в сторону, будто не слишком хотел вдаваться в детали, но почти сразу стало понятно, что действительно только показалось: продолжил он так же легко и уверенно, как всегда. - На самом деле мы росли вместе. Нана - это его родная бабушка, а я часто проводил у них летние каникулы. В общем, когда мы баловались, она нас наказывала. Сажала на стулья в разных углах комнаты, и вот так мы сидели - полчаса, наверное. Разговаривать не разрешалось, надо было молча думать о своем поведении. И, господи, как долго тянулось время!.. Теперь-то я понимаю, что это были какие-то несчастные полчаса, но тогда!.. Тогда мне казалось, что прошло сто лет, целая длинная, ужасная... скучнющая вечность! - И тогда ты подумал, что тебе должно “воздасться”? - я усмехнулся. - Вроде того. То есть об этом сначала подумал Дани. - Его Дани зовут? - Да. Даниэле, - он кивнул и улыбнулся. И вот эта его улыбка… Она была совсем другая - не знаю, почему эта мысль пришла мне в голову, но - да, отрицать было бы глупо: это была особенная улыбка. Одна из таких, знаете… Которая четко дает понять, что пустой бокал с отпечатком губной помады на бортике ванной - это сущая ерунда. Мелочь, не стоящая никакого внимания. Даниэле, хм… Имя-то еще какое. Претенциозное. - … дополнительное время. - Что, прости? - я вдруг понял, что прослушал большую часть того, что он рассказывал. - Я говорю, что после очередной такой “отсидки” - а у нас их было немало… Хенрик фыркнул, и я вежливо приподнял уголки губ. - … он и сказал, мол, ничего, зато дольше спать не положат. Теперь у нас больше времени вечером. - И сколько вам было лет? - Мне - шесть, ему - восемь. - Довольно серьезное наблюдение для восьмилетнего ребенка, - заметил я. - Само понятие времени, его протяженность… - Дани всегда был таким. Умным. Я вас познакомлю - сам увидишь. - А что он здесь делает, в Индии? Работает? - Нет, насколько я знаю, все это время он так и жил в Италии. Работал врачом в Риме. - Видимо, приехал в отпуск, - предположил я. - Или тоже… вышел из самолета посреди дороги. - Это вряд ли, - он усмехнулся. - Даниэле не из таких. - Как знать. Красноречивым жестом я очертил в воздухе собственный силуэт. Посмеиваясь, он помотал головой. - Нет, все немного не так. Я удивился, когда он вдруг позвонил, очень. Прошло несколько лет и… Честно говоря, я не думал, что когда-нибудь он объявится - еще и так неожиданно, просто как снег на голову. Но - да: он позвонил. Совсем недавно, пару недель назад. Оказывается, он сменил веру. - Сменил веру? - Угу. Представляешь, всю жизнь был католиком, а полгода назад стал индуистом. - Почему? Он слегка свел брови к переносице и пожал плечами. - Мне показалось это необычным, странным даже, но, с другой стороны, если подумать… Это происходит постоянно: люди меняются, меняют свои представления о мире. Точку зрения на политические события, мелодию телефона, вкусы в еде или одежде… Религию. Может, что-то на него повлияло - не знаю. По правде говоря, я был так рад его звонку, что даже не стал спрашивать!.. Он сказал, что слышал от Наны, что сейчас я в Индии, и спросил, не буду ли я случайно в Варанаси в конце недели. И поэтому ты бросил все... - … я как раз собирался домой: выставка закончилась, особых дел у меня больше не было. Но, конечно, о том, чтобы уехать, не повидавшись, теперь не могло быть и речи. Особенно, когда он сам позвонил... И как раз сейчас в Джайпуре начинается фестиваль, на который мне всегда хотелось попасть, так что я решил не сидеть в Дели эти дни до отъезда, а напоследок немного прокатиться. А тут и ты… Как тот самый снег на голову. - Как думаешь, сколько ты “заработал” за эти буквы? - я кивнул на газету. Он глянул вниз и чуть прищурился, словно прикидывая в уме: - Наверное, минут пять. - Пять минут - это не так уж мало. - Да, лишние пять минут - это хорошо. С другой стороны… - Есть еще и другая сторона? - Конечно. С другой стороны, я только что потратил их на этот разговор, так что теперь придется начинать сначала. - Судя по всему. А что, дополнительное время можно заработать только подчеркиванием букв? - Разумеется, нет. Существует множество верных способов. Например, однажды я смотрел “Hurtigruten минута за минутой”.* - Все сто тридцать или-сколько-там-часов?! - невольно ужаснулся я. - О, господи, нет! - Хенрик засмеялся, а потом, с явным удовольствием вытянув вперед ноги, стал рассказывать: - Какие сто тридцать, о чем ты!.. Только один вечер. Но это показалось мне настолько замечательной идеей, что на следующий день я уже смотрел “репортаж” изнутри посудомойки, как вращается курица на гриле, как запекается рождественский риббе… еще какую-то испанскую королевскую свадьбу с 80-х - вот это, скажу я, была тягомотина!.. Но больше всего “стоило” знаешь, что? - Что? - Чемпионат по вязанию среди “сениоров”. - Чего? - Два часа без остановки, представляешь?! Десять бабулек, самой молодой из которых точно стукнуло семьдесят, сидят на стульчиках в ряд и молча орудуют спицами. Тишина и только - клац-клац-клац… Клацклацклац!.. Это должно было дать мне лишний месяц, не меньше! Я представил, как он таращится в телевизор и зевает до слез, из самых последних сил сопротивляясь дремоте - это было настолько комичное зрелище, что удержаться от смеха было просто невозможно. - А что, никаких других способов не существует? Поживее? - Ну почему, - он пожал плечами, - наверняка. Но ты же понимаешь: чем скучнее занятие, тем больше времени в итоге. - Логично. - Вот, например, статистика. Хорошая статья по экономической статистике, где чуть ли не каждое слово надо смотреть в словаре, дает как минимум час. Как минимум!.. А то и больше - все зависит от того, насколько ты терпеть не можешь экономическую статистику. - Разумеется. - Расследование BBC News, согласно которому унитазы с двойным смывом впустую расходуют миллиарды литров воды каждую неделю, дает результат уже поскромнее: минут сорок. А информация о том, что звезд в Млечном пути куда меньше, чем деревьев на земле - так и вообще какие-то минут пять. - Серьезно? - Что, про звезды?.. Да: звезд всего четыреста миллиардов, а деревьев - аж три триллиона. - Нет, я про унитазы. - Я так и подумал, - он хитро на меня покосился, - что это тебя больше заинтересует. Но да, это тоже правда: во-первых, они гораздо чаще текут в месте смыва, а во-вторых, согласно этому же исследованию, до половины пользователей таких унитазов регулярно выбирают неправильную кнопку или нажимают обе кнопки сразу. Как результат - утекает около четырехсот миллионов литров воды ежедневно, а этого количества вполне хватило бы для водоснабжения почти трех миллионов человек. Я посмотрел в окно, на проносящиеся мимо пустые поля. - Очень жаль. - Да, - со вздохом согласился он. - Очень жаль. - Теперь, когда я об этом знаю, мне тоже полагается дополнительное время? - Наверняка. - Где-то полчаса?.. Хенрик сделал вид, что размышляет. - Скорее минут пятнадцать: ведь я преподнес тебе эту информацию в непринужденной и развлекательной манере. Сам понимаешь: no pain, no… nothing. - Тогда расскажи еще что-нибудь, - попросил я. - Желательно позануднее. А то я чувствую себя отстающим: ты-то вон уже сколько набрал халявного времени, а я плетусь в хвосте. - Вот как? - весело глянул он. - Значит, в тебе силен дух конкуренции? - Еще и как силен. Ну так что? - Есть еще один способ, тоже неплохой. Значительно прибавляет в итоге. Но зато трудный - сразу говорю. Не для всех, только для самых стойких духом. - Это какой? Поерзав на сиденье, он чинно сложил ладони на коленях и торжественно провозгласил: - Несмешные шутки. - Угу, - я кивнул. - Несмешные шутки, понятно. Например? - Например… Например: “Насколько удобно напевать “Last Christmas” в доме для престарелых”? Не сдержавшись, я громко фыркнул, однако тут же постарался взять себя в руки. - Слабовато. - Думаешь?.. - Угу. Попробуй еще. - Хм… “Есть ли специальные скидки для трансов на Транссибирской магистрали?” - Уже лучше, но еще не совсем. - Подожди-подожди… сейчас... - Так и скажи, что это твой предел! - Ничего не предел!.. Вот, слушай. Готов? Готов, да?.. - Ну давай. Я весь внимание. - У Дракулы был брат-вегетарианец. Знаешь, как его звали? Он задержал дыхание и плотно сжал губы, прикладывая все усилия, чтобы не выпалить концовку и не засмеяться раньше времени. - Знаешь? - Как?.. Как звали брата-вегетарианца Дракулы? - Руккола. Несколько секунд я демонстративно держал на нем взгляд, полный участливого снисхождения. - Час. Не меньше. - Ты думаешь?.. - Определенно. По уровню скуки эта шутка тянет на час, а то и на полтора. Если дальше пойдет в том же духе, то я умру в нищете и одиночестве. - Это еще почему? - Потому что с таким количеством дополнительного времени я переживу всех, кого знаю. - Ммм, понятно, - протянул он. - А в нищете... - А в нищете потому, что с моими многолетними пенсионными выплатами от национального нефтяного фонда ничего не останется. - Ах, вот как. Мне очень жаль. - Надеюсь. Своим отсутствующим чувством юмора… Более не сдерживаясь, Хенрик расхохотался. Мне самому пришлось покрепче прикусить губу, чтобы продолжить: - … своим напрочь отсутствующим чувством юмора ты обрекаешь меня на страшное и убогое существование. Так что тот факт, что тебе хотя бы немного жаль - это только правильно. - Мне кажется, ты несправедлив, - посмеиваясь, он покачал головой. - Ко мне и к моему на самом деле потрясающему чувству юмора. Ты просто еще слишком молод - в этом все дело. Молод и не способен оценить по-настоящему это невероятное, выдающееся… - Ага. - Да. Вот повзрослеешь… - Еще десять минут, - перебил я. - Вот эта фраза насчет “повзрослеешь” - это еще десять минут, не меньше. По проходу в очередной раз прошел бортпроводник, снова предлагая кофе. Я машинально проследил за ним взглядом, а потом спросил: - Слушай, а почему они все усатые? - Кто все? - Все, - я неопределенно кивнул подбородком. - Все вокруг. - Мне кажется, ты преувеличиваешь, - Хенрик украдкой огляделся. - Нисколько. Вон, смотри: усы. И там - усы. И вот, и вот!.. Здесь везде усы, ты не можешь этого отрицать!.. - Это у тебя явно “эффект синей машины”. - Какой еще машины? - У него есть еще какое-то научное название, - пояснил он, - по фамилиям двух ученых, которые впервые его описали*, но в основном его знают именно как “эффект синей машины”. Если очень кратко, то как только ты покупаешь синий автомобиль, сразу начинаешь замечать, что они везде, куда ни глянь. Хотя раньше вроде было мало. Вот так и у тебя с усами - когнитивное искажение, не больше. Я снова глянул на него пристальнее, внимательнее: вот уже второй раз за очень короткий промежуток времени он совершенно спокойно излагал мне мои собственные мысли. Простое совпадение или, может, между нами было гораздо больше общего, чем я думал, раз мы в какой-то степени рассуждали одинаково - тем более, о таких неочевидных вещах?.. - Когнитивное что? - Искажение, - повторил Хенрик. - Это когда твое восприятие реальности искажается из-за твоих субъективных убеждений или стереотипов. Отсюда неточность суждений, нелогичные интерпретации и всякое такое. Ты создаешь собственную реальность, которая с настоящей может иметь мало общего, но для тебя она - настоящей некуда. Не веришь? Я помотал головой, мол, конечно, верю, но он воспринял это по-своему. - Вот смотри: есть, например, эффект Даннинга… - … Крюгера, - машинально закончил я. - А, так ты знаешь?.. Ну вот. С синими машинами то же самое. И с усами: ты искажаешь реальность под себя. Подождав, пока он закончит, и стараясь, чтобы никто из окружающих не заметил слишком пристального к себе внимания, я стал тихонько перечислять: - Напротив нас впереди… шесть, семь… девять рядов. На каждом - каждом! - из них сидит минимум по паре усов. И это только в одну сторону!.. Плюс бортпроводники - все, как один. За время пути я видел уже двоих контролеров - плюсуй их тоже. Носильщики багажа - помнишь их? А station master - его ты не забыл?.. Некоторое время Хенрик вытягивал шею, так же украдкой присматриваясь, после чего смешно сморщил нос и вынужденно признал: - Ну… может быть. Может быть, в чем-то ты прав. Я, наверное, уже привык и просто перестал их замечать. - И у кого тогда из нас когнитивное искажение?.. - Судя по всему, у меня, - он хмыкнул. - Вот именно. Так почему? - Что почему? - Почему тут такое невероятное скопление усов на квадратный метр? - Ну, наверное, потому… Усы здесь - это социально-значимый элемент. Ты, вроде как, солидный человек, если можешь ими похвастаться. Чем гуще - тем лучше. Полицейским, например, за усы доплачивают. - Да ну! - недоверчиво нахмурился я. - Что за ерунда?.. Доплачивают - за растительность на лице?! - И все же в этом есть свой смысл. В отличие от западной культуры - или вернее, от американской, которая теперь олицетворяет всю западную и согласно которой “мир принадлежит молодым”, - в Индии возраст - это хорошо. - Что это значит - хорошо? - Значит, что быть молодым или, по крайней мере, молодо выглядеть не считается здесь за какое-то достижение. У нас в Норвегии тоже была такая традиция, правда давно: возраст ассоциировался не со старостью и немощью, а с солидностью, мудростью, с жизненным и профессиональным опытом. А молодость… Молодо - зелено. - И усы - это, вроде как, признак зрелости? - уточнил я. - Именно. Зрелости, солидности… Человек с усами знает, о чем говорит. - А без усов, значит, не знает. - Без усов не знает, - Хенрик снова фыркнул и хитро на меня глянул: - Слушай, может, тебе тоже попробовать? - Что? - Ну… усы. Попышнее, посолиднее. Такие, знаешь… Чтобы на концах завивались вверх, как велосипедный руль. Мне кажется, тебе пойдет. - Да иди ты, - я засмеялся, и он - сразу следом. - Ты подумай. Не отказывайся сразу. *** Поезд шел дальше - мягко и плавно, почти не вздрагивая, только изредка покачиваясь на рессорах. Я старался почаще смотреть в окно, запоминать пейзажи и зарисовки незнакомой жизни или хотя бы наблюдать за колоритными попутчиками в вагоне, однако взгляд то и дело соскальзывал в сторону. Сначала в поле зрения показывалась его рука, расслабленно лежащая на колене, потом предплечье, плечо... шея, край подбородка… Потом я заставлял себя отводить глаза - опасался подниматься выше, не хотел, чтобы он заметил, как я его разглядываю. А разглядывать хотелось. Не таясь, прилепиться взглядом к участку открытой кожи - например, к мягкой даже на вид перепонке между большим и указательным пальцем, сосчитать тоненькие морщинки и складочки, потом двинуться немного в сторону, к фаланге и ногтю с только-только зажившим заусенцем... оттуда выше, к запястью и выступающей косточке... по предплечью до локтя, а там… там нырнуть под футболку, вдохнуть запах и… … и, снова спохватываясь, я снова отворачивался к окну, лихорадочно ища, за что бы зацепиться взглядом, чтобы как можно скорее выбросить из сознания так не к месту встающие перед глазами картинки. За окном мчалась Мать-Индия. Босая, растрепанная, с рано постаревшим лицом, обтянутым кожей на выступающих скулах, с тонкими руками и худыми, костлявыми коленями, она кричала что-то и махала нам вслед жухлыми, присыпанными серой придорожной пылью подсолнухами. Время от времени поезд тормозил, и тогда навстречу ему выбегали города и поселения: тут же раздвигали свои обшарпанные стены и выкатывали к перрону бесконечные уличные жаровни, откуда даже сквозь толстое вагонное стекло чувствовались гарь и вонь прогорклого масла. За ними вразвалку выходили коровы, оставляя кучи дерьма, на которые никто не обращал внимания, выскакивали плешивые собаки с ребрами гармошкой поверх тучных от голода боков, усаживались чесаться прямо посреди дороги обезьяны. К вагонным окнам протягивали руки попрошайки и покрытые какими-то жуткими струпьями прокаженные, мимо них сновали носильщики, умудряясь удерживать на головах огромные тюки и старомодные квадратные чемоданы, за носильщиками следовали клиенты: строгие бородатые сикхи в чалмах, семьи с детьми и отдельные пассажиры побогаче. Неизменно появлялись брадобреи с полотенцем через плечо и тазиком, подвешенным на манер рюкзака за спиной, зазывалы и продавцы всего на свете - от пирожков и какой-то нехитрой снеди до солнечных очков, ремней и дешевых побрякушек. Кто-то обязательно мылся под уличной колонкой прямо на перроне, чистил зубы, отплевывался от попавшего в рот мыла. Я смотрел на все это сквозь стекло, в очередной раз поражаясь тому, насколько этот мир, бурлящий, многоголосый, бестолковый и хаотичный, не похож на мой, но при этом - да, стоило признать - при этом ничуть не менее реальный. С одной стороны, окружающее напоминало какую-то давным-давно позабытую богами свалку всего на свете, где ужасающая бедность и сопутствующие ей болезни вкупе с неграмотностью, ленью и тотальной неспособностью привести свое жилище в элементарный порядок были ничем не примечательным фактом каждодневности, совершеннейшей обыденностью, с которой рождались, существовали и уходили в землю одно поколение за другим. Огромную, необъятную свалку, где сама жизнь, ее безнадежные закаты и еще более безнадежные рассветы, были вечным проклятием, безостановочно вращающимся колесом сансары, вырваться из которого не было под силу никому. С одной стороны. Но с другой… С другой - и это было странное противоречие, которое не укладывалось у меня в голове, - с другой, создавалось четкое впечатление, что вся Индия, несмотря на огромные толпы вроде бы праздношатающихся, тем не менее, постоянно что-то возводит, сносит, перетаскивает, роет, закапывает, куда-то идет или едет, что-то переносит, чем-то торгует, стирает, бреет, моется, непременно создавая вокруг себя пышное мыльное облако, ест, пьет и молится. И все это одновременно, тесно, громко, суматошно и весело. Со смехом, с песнями, пританцовывая. Размышляя об этом, во время одной из остановок я увидел необычную фигуру. То и дело громко хлопая в ладоши и позванивая в колокольчик, по перрону шел парень, одетый в яркое сари, с традиционным для женщин крупным кольцом в носу, от которого к уху была протянута цепочка. На тонких запястьях и щиколотках у него болтались браслеты, а пальцы были унизаны невообразимым количеством колец. Завершали образ длинные волосы, завитые концы которых виднелись из-под накинутого на голову полупрозрачного шарфа и довольно заметный макияж. Не знаю, почему, но тот факт, что в Индии встречаются трансвеститы и трансгендеры в тот момент ввел меня в замешательство. То есть, разумеется - как и везде, но чтобы они не прятались по своим районам, а вот так свободно, без тени страха, передвигались в толпе, да еще и в разгар дня… Более того: периодически парень останавливался перед кем-то и протягивал руку - не заискивающим, нищенским жестом, всегда готовый отдернуть ее, готовый к удару или оскорблению, а решительно и твердо, явно утверждая свое право. В свою очередь те, кому предназначался этот жест, безропотно протягивали деньги - как правило монеты, но пассажиры побогаче давали и купюры, - и склоняли голову. Парень быстро дотрагивался до макушки, после чего, похлопывая в ладоши и позвякивая колокольчиком, следовал дальше. По какому принципу он выбирал “клиентов”, оставалось непонятным, но каждый, на кого падал взгляд из-под густо накрашенных ресниц, немедленно лез в карман за кошельком. Это был явно какой-то ритуал, в чем я окончательно убедился, когда он - или правильнее было называть его “ею”?.. - остановился рядом с нашим бортпроводником, ожидавшим свистка к отправке. При виде трансвестита тот, хоть и не жаловал попрошаек, гоняя их от вагона на предыдущих станциях, точно так же, как и все, вложил мелочь в худую руку с ярко-красными ногтями и послушно наклонил голову. - Не думал, что в Индии настолько толерантное общество, - заметил я. - Что ты имеешь в виду? - Хенрик двинулся и через меня потянулся к стеклу. Как только его шея оказалась вровень с моим лицом, я автоматически вдохнул. - А, это… Он вернулся на свое место, и с каким-то подспудным разочарованием я выпустил из груди воздух, словно вынужденно отдал обратно тайком украденное. - Это хиджра, - пояснил он затем. - Хиджра? То есть трансвестит? - Не совсем. Их называют “третий пол”, теперь это официальный статус. Я снимал их общину как-то раз. - Снимал? - Один из итальянских еженедельников выпускал репортаж о кастовой системе в Индии, а я был тогда зарегистрирован как “пресса”, так что они со мной связались и попросили сделать фотографии. - Ого, - оживился я, - расскажи. Против обыкновения, он не улыбнулся, даже наоборот - тяжело вздохнул и покачал головой. - Даже не знаю… Ты слышал про неприкасаемых? - Конечно. - К этой касте и они принадлежат. Как и все неприкасаемые, хиджры не могут питаться в общественных местах, не могут заходить в магазины или государственные учреждения. - А в больницы? - Тоже нет. У них даже паспортов нет. - Но… Как же они тогда живут? - В отдельной общине, которая делится на коммуны. Обычно бывает так, что десять-пятнадцать человек живут вместе под предводительством так называемых “наставниц” и гуру. И, как ты понимаешь, - он снова вздохнул, - “все, что случается в Вегасе, остается в Вегасе”. Ни на какую помощь общества - юридическую, медицинскую, да вообще любую - рассчитывать им не приходится. По крайней мере, до самого последнего времени не приходилось - сейчас, я слышал, вроде что-то начинают делать на государственном уровне, как-то помогать, но… Не знаю. Пока им сложно. - А кто они вообще? - я посмотрел на хрупкую фигуру в сари. - Трансгендеры? Хенрик кивнул. - И они тоже. Интерсексуалы, гермафродиты… У них довольно жестокие ритуалы инициации. Считается, что хиджра не является настоящей хиджрой, пока не пройдет ритуальную кастрацию от руки более старшего члена общины. По традиции член отсекают специальным ножом по типу мачете. - Чего?! - Да. Причем кровь останавливать не принято: считается, что она уносит с собой прошлое. Никакого обезболивающего, практически никакой дезинфекции и уж точно никаких послеоперационных бинтов и бондажа. - Блять… - Это еще мягко сказано. Потом вставляют в уретру специальный прутик, чтобы мочевой канал не зарастал. - Ты это снимал?! - в ужасе воскликнул я. - Вот это варварство?! - Слава богу, не пришлось, - ответил Хенрик. - Во-первых, это не для чужих глаз, ритуал только для “своих”, а во-вторых, я бы просто не смог. Хватило и того, что нам рассказывали. Тот, который у них главный - он нам показывал нож - фотографировать не разрешил, но показать - показал. - И как ты? - Мне почти стало плохо - как представил... Мгновенно замутило, пришлось извиниться и выйти. - Но это же просто зверство! - Для европейского человека - да: зверство и преступление. Как обрезание девочек. А для них, - он кивнул за окно, - многовековой сакральный ритуал. Два разных мира, которые никогда не соприкоснутся. Официально в Индии такие практики вне закона, но они все равно продолжают существовать. Как и кастовая система, к слову. - И чем они зарабатывают на жизнь? - Когда как. Легально - танцуют на всяческих празднествах, в том числе в честь новорожденных, на свадьбах - это считается благословением. Если где-то им не рады, они грозят проклясть этот дом, пока не получат плату за свою работу. Индийцы, к слову, свято верят в то, что хиджры могут навести порчу, мужчин сделать импотентами, а женщин - бесплодными, - Хенрик усмехнулся. - Угроза поднять юбку и показать изуродованные гениталии равносильна проклятию, а с проклятиями индийцы не шутят. - Я так понимаю, они и милостыню просят? - спросил я. - Вот как сейчас. - Нет, это считается, опять же, платой. Они привлекают к себе внимание, хлопая в ладоши - видишь, она пошла дальше?.. А по пути благословляют - хочешь ты или нет. Смотри, вот она опять накладывает ладони на голову… Это и есть благословение, за него взимается плата. - И этим они себя полностью обеспечивают? - Увы, это было бы слишком просто. Как и в любой полулегальной среде, в этих общинах процветает наркоторговля, проституция, насилие. Да, среди них достаточно много трансгендеров, переходящих в хиджры по собственному желанию - это правда, но чаще всего о добровольности ношения этого образа говорить не приходится. - Ты хочешь сказать, что они вынуждены вести такой образ жизни? - В основном, - снова без всякой тени улыбки он кивнул. - Хиджрами становятся либо по факту рождения внутри касты - никакую другую “карьеру”, кроме развлечения гостей на празднествах или продажи благословений, рождённому хиджрой просто не разрешат сделать ни общество, ни члены этой же общины, - либо ребенка в нее покупают. - Как это - покупают?.. Как это возможно?! - Есть специальный обычай осмотра новорожденных. Дети с “признаками хиджры” - с недоразвитыми гениталиями, с подозрением на двуполость или какими-то уродствами считаются проклятием, от них родители стараются избавиться - в числе прочего, продают в эти общины. Таких и слишком красивых мальчиков, похожих на девочек - их либо кастрируют, либо оставляют “на развод”. - В смысле “на развод” - это как племенной скот, что ли?! - Да, именно. Понятно, что поскольку хиджры не могут размножаться только внутри своей группы - хотя с ними часто живут и биологические женщины, хиджрами они не считаются, - дети им нужны и как источник дохода, и как способ поддержания численности общины в будущем. Несколько секунд я тщетно пытался уложить в голове это немыслимый ход вещей. - И это… Все об этом знают?! Полиция, власти - все знают, что сейчас, в 21-м веке такое по-прежнему происходит?! Хенрик развел руками. - Это третий мир. Здесь многое происходит. Официально торговля детьми в Индии, разумеется, вне закона, но на местах нет ни ресурсов, ни особого желания с ней бороться. И вообще… За пределами Скандинавии очень много всего происходит, даже в той же Европе - далеко ходить не надо. Жестокости и насилия полно везде. Нам с тобой просто очень повезло родиться и жить или, по крайней мере, всегда иметь возможность вернуться в этот мыльный пузырь с радужными стенками. Задумчиво покусав губу, он нахмурился. - В обществе к ним двоякое отношение - к хиджрам: с одной стороны, их боятся из-за проклятия, которое они могут наложить, с другой - презирают. Редко кто из других каст относится к ним по-человечески. Они не могут освоить ни одну профессию, кроме танцев. Несколько лет назад Верховный суд Индии официально признал их “людьми третьего пола”, разрешил получать образование и работать, но по факту до момента их интеграции в общество - хотя бы частичной, не говоря уж о полной - до этого еще очень далеко, так что они продолжают заниматься тем, чем занимались всегда. Для общества они по-прежнему остаются неприкасаемыми, оно по-прежнему ставит их в такие условия, в которых проституция, в том числе детская и подростковая, и вымогательства под видом “благословения” - единственный выход. Мы помолчали. - А долго вы снимали? - спросил я затем. - В общине? Нет, не очень. Несколько дней. Сначала они относятся настороженно - это и понятно, но если видят интерес, искренность… человечность, что ли… Будто раскрываются. Перестают испытывать нервозность перед чужими, перед камерой, наоборот: хотят поделиться с тобой мыслями, чувствами, воспоминаниями. Хотят показать тебе себя. Начинают доверять. Это все же удивительно... Совершенно неудивительно. Что рано или поздно все начинают тебе доверять - совершенно неудивительно. Он вдруг мягко улыбнулся, снова посветлел лицом, как будто весь потеплел. - Знаешь, одно дело, когда читаешь об этом, когда готовишься к съемке... И совсем другое - когда ты среди них. Это все же особый мир. - Правда? - … временами очень суровый - да, но в то же самое время многим из них община заменила семью. Некоторых выгнали из дома родители, некоторых продали, как скот или ненужную вещь… А там они среди своих. В этом есть определенная свобода, ты не считаешь? - он развернулся и посмотрел на меня в упор. - Быть среди своих? - Да. - Наверное, - я улыбнулся в ответ и повторил уже увереннее: - Да, определенно. - И знаешь, что удивительно?.. После того, как к ним относились их собственные семьи, после всех предрассудков, с которыми им приходится сталкиваться каждый день... после насилия и боли, вот этого клейма “недолюдей”, которое на них накладывает общество... Они, знаешь… По-прежнему верят и надеятся. - На что? - На счастье. На понимание, на принятие. На то, что встретят свою половину, создадут семью. “Я чувствую себя бумажным цветком”, - сказала одна из них, Кешри ее звали. - Почему бумажным? - Без запаха. Без принадлежности к тому или иному полу, без каких-то отличительных черт. Без характерного запаха… Трудно полюбить цветы без запаха. Ими можно любоваться на расстоянии, но дотронуться до них, взять в руки редко у кого возникает желание. Цветы без запаха кажутся ненастоящими. - Звучит очень одиноко, - заметил я. - Да, это правда. Сначала я хотел сфотографировать ее просто на однотонном фоне - может, попробовать разную текстуру, поэкспериментировать с освещением, но в итоге… Знаешь, вот по какому-то наитию, не меньше - рано утром съездил на цветочный рынок, купил охапку калл… Представляешь себе их? - Не очень. Это какие? - Ну такие… Длинный, толстый стебель, а на нем вот так… Подняв руку, Хенрик пальцем покрутил в воздухе, показывая спираль. - Там такая… свечечка, а вокруг нее вот так… Одним цельным лепестком. Вокруг. Представил себе? - Надеюсь, фотографируешь ты лучше, чем объясняешь... - Ты просто завидуешь! - Конечно, завидую, - с готовностью признал я. - И что, хорошо в итоге получилось? - Мне кажется, неплохо. По крайней мере, ей понравилось. Да и издательству тоже. - Покажешь мне потом? Несколько секунд он смотрел на меня, ничего не говоря, а потом улыбнулся и кивнул.