На глазах у всех

Рыжий протягивает жареный арахис, и если бы он не был высыпан в Крысячью руку из пакетика, а был бы вынут из кармана не самых свежих штанов, Стервятник, пожалуй, отказался. Он подцепляет золотистый орешек и отправляет его в рот, рассматривая грязные ногти Рыжего. У него самого они не чище, но под чёрным лаком этого не видать. А на что, собственно, можно было рассчитывать? Трудно полностью вымыть землю из-под ногтей, когда колупаешься в цветочных горшках каждый день. Интересно, какое оправдание у Рыжего? Где колупается он, спрашивать не хочется. Они сидят на подоконнике Перекрёстка. Задница примерзает к расшатанной деревяшке из-за проскальзывающей между старых рам метели, но они все равно сидят. Сидят и смотрят, как на перекресточном диване один из Псов целуется со своей подружкой. Кто-то мог бы смутиться такими зрителями, но эти не смущаются — целуются влажно, пылко, будто и вовсе здесь одни, будто голые. Для Рыжего такие сцены, наверное, привычны, Стервятник почти уверен, что тот наверняка был близким свидетелем более тесных взаимоотношений. Может, спал в соседнем мешке. А может и не спал. Стервятнику такие сцены неприятны, но он смотрит. Что-то притягательное есть во всем этом отвратительном показном выпячивании похоти и страсти. Стервятник размышляет о том, понравилось бы ему, если бы его так же влажно целовали на глазах любопытной публики, и от этой мысли он почти фыркает вслух. В голове всплывают слова «грязь» и «непотребство», но отчего-то это именно то, что хочется попробовать. Псина суёт руку под юбку своей даме, и Стервятник морщится. Рыжий ржёт, замечая его реакцию. — Что же ты наделал, Рыжий, — качает головой Стервятник. — Спас мужское население Дома от неминуемой тоски, — заявляет Рыжий. — Но тебе-то откуда об этом знать, у вас в стае свои порядки. — Неужели ты думаешь, я стал бы спать со своими Птенчиками? — Стервятник звучит даже немного оскорбленно. — Не хочу ничего об этом слышать! — Но я не... — Не хочу ничего слышать! — вопит Рыжий, закрывая уши ладонями. Точнее одной, потому что в кулаке, который он прижимает ко второму уху, все ещё зажат арахис. Стервятник послушно замолкает, не то чтобы у него было желание говорить на эту тему. Но Рыжий все равно продолжает, хоть и кричал об обратном секунду назад. — Я тут зашёл к вам в спальню и наткнулся на сладкую парочку. Даже мой язык не бывал в таких местах, в каких бывал язык Ангела! — А стучаться ты не приучен? — справедливо уточняет Стервятник. — Не приучен. В других стаях стучаться не принято, а у вас обычно заперто — боюсь представить зачем — так что моей вины здесь нет. А вот психологическая травма есть! Стервятник лишь хмыкает. Он представляет, что мог увидеть Рыжий, он прекрасно знает, чем его детки занимаются под одеялом, пыхтя и постанывая. Он слышал их стоны, он видел их в душевых. Птицы не стесняются Папу — Папа учтиво отворачивается. В Гнезде все не так. В Гнезде то, что ему минуту назад казалось грязью и непотребством, не кажется таковым. В Гнезде это выглядит естественным элементом тоски и разложения, в Гнезде стоны не от удовольствия, а будто только от боли, там можно выплеснуть вязкое семя прямо на пол и его сочтут органическим удобрением. Там он не хотел бы целоваться даже без свидетелей, никогда. Стервятник грызёт орешек и наблюдает за движениями Псиной руки по покрывшейся мурашками девичьей ноге. Голые ноги в такой холод — дурной тон, думает Стервятник, но что не сделаешь ради любви. — А нельзя было оставить, как есть? — спрашивает Стервятник. — От них же теперь нигде нет покоя. — А что такого? Любовь — это здорово. Любовь делает из некоторых обезьян человеков. Да и девушки — это красиво. Ну и в конце концов, это просто естественные физиологические потребности. Их нужно удовлетворять, ты же понимаешь. Стервятник задумчиво грызёт ноготь. Просто физиологические потребности. И даже если ничего больше — их хочется удовлетворять. Пожалуй, в чем-то Рыжий прав. Стервятник трёт палец на правой руке, где пару дней как не носит кольцо. От отсутствия привычной тяжести все ещё не по себе.