На глазах у всех

Новый год — семейный праздник. Так говорят те, у кого есть семья, те, кого семья не бросила в доме-интернате, балуя редкими визитами, те, кто не хочет отмечать праздники в одиночестве. В Доме тоже никто не желает проводить их один на один с ёлкой и мандаринами, но про семью они не говорят. Хотя друг для друга они — самая надежная семья, единственная. У Стервятника семьи нет. Больше нет. И праздники он не стал бы отмечать лишь по велению календаря, но фикус обмотан мишурой, а Птенчики ждут Папу. Птенчики ждут Папу с самого утра, пробуя напитки по одному и целыми залпами. Хихикают и стелятся по полу, укрытому смятыми одеялами и пожухлой листвой, болезненно румяные и слишком безумные. Мандариновые шкурки повсюду, и Стервятник смахивает их в сторону, прежде чем плюхнуться на подушку рядом с пьяным в сопли Ангелом. Тот не обращает внимания — они с Бабочкой яростно лижутся уже битый час, и губы у Бабочки становятся неприятно мокрые и облезлые. В руке Стервятника оказывается стакан с чем-то пузырящимся и пахнущим кислятиной, и он разом опрокидывает в себя половину. Не стоит так налегать на напитки после того, сколько он скурил в туалете, пока рисовал торжественные стрелки до самых висков, изо всех сил сдерживая тошноту от вида чьих-то слюней, смешанных с зубной пастой, на зеркале. Но теперь уж поздно думать. Ведь пока его мальчики напивались тут в пернатой компании с самого утра, Стервятник гостил у Шакала. Гостить у Шакала трезвым практически невозможно. Стервятник наблюдает за Конем и Дорогушей, собирающими на пару кривые бутерброды из подсохшего хлеба и толстенных кружочков колбасы, смеётся над их шутками, расслабляется, растекаясь по подушкам и облокачиваясь на Ангела. Тот мычит, но Бабочку изо рта не выпускает. Раньше такие посиделки всегда были веселее, думает Стервятник, тогда не хотелось сбежать через десять минут, а глаза слезились от ярких бенгальских огней. Раньше пахло хвоей, хоть ёлки в комнате они никогда не держали. Сейчас пахнет игристой кислятиной из стакана, плесенью и какого-то черта жареным луком. Сейчас он смотрит на искрящиеся палочки в руках Слона, видит за ними улыбки брата, и глаза не слезятся, даже если не моргать. Умеет ли он ещё плакать? Птенчики затягивают песенку, не новогоднюю совсем, какую-то унылую, отвратительную, и Стервятник допивает очередной стакан. Допивает и тут же закуривает. Пытается перебить плесень и лук — от этих запахов и голосов он вот-вот улетит, а ведь ему так хочется остаться здесь. Не совсем тут, с ними, но здесь. Стервятник сжимает сигарету зубами и затягивается так глубоко, что глаза сейчас вылезут наружу. Он нервно курит, жуёт бутерброды и подпевает сиплым голосом. Он ждёт ещё полчаса и уходит, когда этого уже никто не замечает. В чужой комнате пахнет как всегда: холодом, крепкими сигаретами и пылью. Ему бы вдохнуть поглубже, сохранить в себе этот запах на потом и унести его поскорее с собой. Но все выпитое вдруг разом даёт в голову и вылезти из-под одеяла кажется просто невозможным. Стервятник безнадежно скребёт простыню и рассматривает свои джинсы, черным чучелом притаившиеся на полу у кровати. — Можешь остаться на ночь, — говорит откуда-то сверху душный сигаретный дым. — Я не могу спать здесь, — бурчит Стервятник, но выходит не так резко, как хотелось бы. Выходит тихо, будто он сдаётся. Глаза закрываются сами. В голове все звенит и вращается, и Стервятник крепче вцепляется в одеяло. Кровать за его спиной скрипит, и ему снится, как чужие пальцы аккуратно вынимают колечки из его ушей одно за другим.