На глазах у всех

Посреди двора торчит старая карусель, будто памятник древней цивилизации, круглая, покосившаяся, с облупившейся краской. Ей давно никто не пользуется, и Стервятник, опускаясь на серые доски, думает о том, сдвинется ли эта ржавая конструкция хоть на сантиметр. Карусель скрипит, но шевелится, и Стервятник покачивает ее туда-сюда, упираясь здоровой ногой в землю. Он ковыряет краску на металлических перилах — красная, под ней желтая, под ней что-то еще. Стервятник закуривает и гладит подгнившие доски основания ладонью. Во времена его детства они уже были такими: серыми, грязными, практически до гладкости отполированными детскими ботинками и песком. Маленькая круглая карусель — никаких сидений, никаких лошадок, просто металлические перила, за которые можно было держаться. Влезало человек восемь максимум, если с неходячими, то меньше. Но чаще катались именно меньшим количеством, потому что раскрутить такую ораву нормально могли только Спортсмен с Пышкой. Ради качелей забывались междоусобные войны Хламовника и Чумных, потому что Спортсмен с Пышкой тоже хотели повертеться от души, а им для этого требовалось больше толкающей силы. Кузнечика на всякий случай привязывали, и Слепой крепко стискивал его коленями, сам вцепившись в поручень. Тяжелее всего было с Толстым: его приходилось держать вдвоем и крутить не очень сильно, чтобы не выпал. Иногда выпадали даже те, кто мог хорошо держаться, ведь главное в этом развлечении было крутить сильнее и продержаться как можно дольше. Стервятник с трудом понимает, за что так любил эту карусель. Катались они всегда до мушек перед глазами, а потом он блевал в кустах. Почти всегда. Но Тень так хохотал, что Стервятник просто не мог смотреть на это со стороны. Стервятник ложится на карусель спиной и сцепляет руки в замок на груди. Все тело тут же пробирает мелкими мурашками — весна еще недостаточно теплая, чтобы торчать под заходящим солнцем в одной рубашке целый час. Стервятник вздрагивает, весь неприятно напрягается и тут же хочет встать, но дает себе еще минутку в надежде поймать солнечные детские воспоминания. Но сейчас у него лишь кружится голова, как тогда, и ничего больше. И голова кружится вовсе не от качели — от мерзкого дурмана, что должен был вытолкнуть его на Изнанку, а привел сюда, к истлевшим воспоминаниям, не приносящим больше радость, не приносящим смех. Только мысли. Стервятник не любит думать о своем будущем, но сейчас думает. Сейчас он позволяет себе на секунду допустить, что не получит того, что ищет, и под ребрами становится так больно и холодно, что он тут же поднимается. Хватается рукой за перила, чтобы удержать поплывшую реальность на месте. Рука моментально замерзает. Он не останется здесь, конечно, не останется. Зачем? Гнить, засыпанным разломанной штукатуркой? Слоняться по пустой Наружности? Смотреть в глаза Черного Ральфа, что ли, по утрам? Ну уж нет, пусть его поглотит хлюпающий мох, высокая трава, о которую можно порезаться, если резко провести ладонью. Да, пусть разрежет его на кусочки, и он просто исчезнет. Стервятник отгоняет эти мысли и чувствует, что его вот-вот стошнит. Не от мерзкой дряни, что он выпил час назад — его укачало на качели. Через двор к нему бредет Ральф и что-то тащит в руках — какую-то кофту, видит Стервятник, когда тот приближается, старый вязаный кардиган. И Стервятник вдруг разом чувствует себя таким замерзшим и очень-очень уставшим. Он не смотрит на Ральфа. Вдруг, если не смотреть, он просто пройдет мимо. — Надень, — Ральф протягивает кофту, — околеешь же. Стервятник кусает нижнюю губу и не шевелится, лишь немного поднимает взгляд. Недостаточно, чтобы смотреть в глаза, он видит только руки. Взгляд цепляется за кольцо на безымянном пальце Ральфа. Это кольцо он забрал у Стервятника: взял его руки в свои, осмотрел, стянул с пальца одно из колец и надел на свою руку. Не большое, без черепов и граненых стекляшек, простое черное кольцо с неприметной цепочкой посередине. Ральф носит его уже несколько месяцев, а никто будто и не замечает. Голый теперь палец на правой руке давно стал привычным, но к собственному кольцу на чужой руке Стервятник привыкнуть не может. Ощущение от этого какое-то странное — будто Ральф лежит рядом, прищемив ему волосы, и чтобы уйти, нужно их больно дернуть, и поэтому Стервятник не уходит. Наверное, только поэтому. — Мне не нужна забота, — бормочет он, опуская взгляд назад, под ноги. Стройные вязаные рядки еще маячат на периферии зрения какие-то секунды и исчезают. — Разумеется. Ральф отходит. Стервятник выдыхает, ждет, когда его оставят одного, но шаги Ральфа вдруг замирают у него за спиной. На самом деле Стервятнику хочется, чтобы он сел с ним рядом. Или раскрутил скрипучую карусель, чтобы с нее полетела ржавчина. Раскрутил до тошноты и мушек перед глазами. Стервятник вздрагивает, когда на его плечи опускается теплый шерстяной кардиган, пропахший слишком крепкими сигаретами. Он глубоко вдыхает и борется с желанием нырнуть в щекочущий кожу воротник. Его больше не тошнит. Шуршащие по песку шаги оставляют Стервятника одного.