Hic mortui vivunt, hic muti loquuntur

Вездесущий и настырный ветер, который никогда не прекращает дуть в Гудвангене — деревне, расположенной в расселине фьорда — накинулся на Феликса, как только тот покинул больницу, пробираясь хладными пальцами под свитер, дотрагиваясь до бисеринок пота, стекающих по спине после непродолжительного нахождения в душном кабинете судмедэксперта. Феликс эту деревню любил и ненавидел одновременно. Ненавидел потому, что из-за слишком малого количества людей в округе тебя знает каждая собака, и любил по этой же причине — здесь было немноголюдно и тихо. Он любил холод, любил ветер, любил окружающие его холмы и взгорья, любил постоянную мрачность — любил всё в Норвегии, оттого и не решился уехать, единожды тут оказавшись. Он любил даже шорох гравия под ногами, по которому они с Чанбином сейчас шли, направляясь к центру деревни. Конечно, он попал сюда по распределению и поначалу никак не мог влиться в общество и почувствовать себя комфортно, но затем, получше узнав своё окружение, он успокоился настолько, насколько это вообще возможно в его ситуации. Люди здесь были неразговорчивые и спокойные, работящие и трудолюбивые. Конечно, почесать языками любил каждый, но в душу никто не лез, и, даже прозвав Феликса «угрюмым молчуном», все относились к нему как к одному из своих, что для него — человека без прошлого, друзей и семьи — было сродни признанию в любви. Помимо всего прочего, его здесь ничего не держало: практику он давно отработал, в отношениях не состоял, не имел и животных, за которыми нужно было бы ухаживать. Но ему доставляло удовольствие сидеть в маленьком кафе или на продуваемых со всех сторон лавках и смотреть на людей, работать в непыльной обстановке, помогать старушкам развешивать объявления и вешать шары на праздники, наблюдать за наплывающими летом туристами и прибирать после них город вместе с остальными жителями. И самое важное — он не знал, куда ему, собственно, нужно и для чего, потому и не спешил ничего менять. Феликс думал об этом, пока они с Со медленно брели по влажной дороге, камешки которой впитали в себя многодневные ливни и лениво перекатывались под подошвами, смотря себе под ноги — со стороны казалось, будто он смотрит сквозь ботинки, гравий, почву и слои земли — в самое ядро их планеты. Когда ветер сменил своё направление и начал дуть в затылок, ероша волосы мужчин, Ли поднял голову, остановился и посмотрел вперед — на раскинувшуюся в небольшом углублении деревню. Феликсу нравилось, что дома здесь выглядели как игрушечные на фоне монолитных скал и красот самой природы — от этого захватывало дух и перехватывало дыхание не только из-за восхищения окружающей средой, но и из-за ветра, задувавшего с Севера. Что ему больше всего импонировало в Норвегии и скандинавском менталитете — осознание людьми величия и могущества природы. Все их взгляды, мысли и привычки в ведении быта говорили о том, как ясно они осознают свою незначительность. Они жили в единении с природой, не диктуя ей свои условия, а лишь подстраиваясь под них. Понятное дело, что в крупных городах всё совсем иначе, но в большинстве своём так было повсеместно. — Что ж, это Гудванген, — нарушил наконец молчание Феликс, поняв, что слишком углубился в свои мысли. — Население составляет девяносто семь человек, с тобой — девяносто восемь, летом, в период расцвета туризма, оно увеличивается втрое, — руки инспектора находились глубоко в карманах пальто, сжатые в кулаки то ли для того, чтобы не замерзнуть, то ли от нахлынувшего отчаяния и пустой тоски по забытому им прошлому. Чанбин заметил внезапное напряжение Феликса, его зажатую и как будто съёжившуюся фигуру, поэтому заговорил сам: — Расскажи мне, где можно остановиться на ночлег и отыскать еду, пожалуйста, — Ли слегка вздрогнул от его слов, так как привык постоянно быть один и оттого частенько уходить в собственные мысли, отрешённо смотря на мир вокруг. — У нас есть два отеля: «Гудванген прайс» и «Гундвигурс» — в проживание включены три приёма пищи в день. Ещё есть вариант пожить у Лене Гульдбрансен — она обычно сдаёт одну комнату в своём доме для приезжих и сама их кормит. — Что ж, давай тогда ты сначала покажешь мне окрестности, а затем отведёшь к отелю, чтобы я смог снять комнату — предпочитаю жить в одиночестве? — Чанбин испытующе смотрит на Феликса, который упорно продолжает глядеть куда-то вдаль. — Хорошо, пошли, — тихо проговаривает Ли и заворачивает налево — на тропу, ведущую от деревни к вздымающимся скалам и уходящую за них. Тропинка постепенно поднималась вверх и петляла по пологому склону. Чтобы немного разрядить атмосферу молчания и угрюмости, Чанбин решает немного рассказать о себе: — Я из Австралии… — только начинает он, как Ли внезапно останавливается и резко поворачивается к Со, впиваясь взглядом в его лицо; некоторое время они молчат, затем Чанбин продолжает, не до конца понимая, что именно хочет сказать. — Я всегда мечтал….эээ…жить в Норвегии, потому что не люблю жару, наверное, вот. Родился в девяностом году четырнадцатого августа, знаю корейский благодаря семье, английский — родной язык, а норвежский освоил сам, учился на детектива в Австралии и доучился здесь, в Осло, уже на ленсмана, — пара секунд молчаливого восхождения, и Чанбин робко интересуется у Феликса: — А ты? — Я? — хмыкает в ответ тот, продолжая взбираться под гору и не смотря на Чанбина. — Я человек без прошлого, даже не уверен, что имя моё настоящее, что мне о себе рассказывать? — Как ты попал в Норвегию? — Не помню. — Как долго живёшь в стране? — Не помню. — Почему… — и снова Феликс перебивает Чанбина усталым и будто надломленным голосом: — Перестань, я не могу ответить тебе даже на самые обычные вопросы, поэтому перестань их задавать, — Ли в который раз останавливается, и ленсман, до сих пор не привыкший к таким внезапностям, налетает на него и валит с ног, после чего, следуя закону гравитации, их тела немного протаскивает по грязи вниз, и лишь благодаря попавшемуся под ноги валуну, затормозившему неминуемое падение, они останавливаются. Феликс лежит весь в грязи, уткнувшись туда прямо лицом — она холодная и противная, забивается в глаза и проникает в рот омерзительной жижей. Именно это событие становится ключевой точкой, положившей конец его терпению: Ли рывком скидывает с себя незадачливого ленсмана, вскакивает на ноги, на которых ему с трудом даётся устоять, протирает резким движением глаза, чтобы убрать хотя бы немного грязи, находит туманным взглядом уже поднимающегося Чанбина и просто срывается с цепи. — Ты вообще видишь, куда смотришь? Какого хуя я должен следить за тобой, как за ребёнком, если ты старше меня? У тебя мозгов нет? Вроде же не тупой и смышлёный, а взбираться решил на гору прямиком за мной? Ты вообще жил в Норвегии, ты хоть раз ходил в горы? Ты хоть раз видел страховку и понимал, для чего она, блять, нужна? Эта блядская верёвка нужна для твоей блядской задницы, чтобы ты, сука, не упал и не свернул свою блядскую шею! Когда поднимаешься в гору без страховки, даже на такую маленькую, нужно идти сбоку, блять, понимаешь? Сбоку! — Ли совсем перестал себя контролировать, и его голос временами срывался на фальцет, в какой-то момент Чанбин заметил дорожки, прорезающие грязевые потёки на щеках — Феликс плакал и даже не замечал этого, продолжая кричать на неразумного ленсмана. Со внезапно сделал шаг навстречу разъярённому инспектору и крепко обнял его, заставляя замолчать и уткнуться в плечо. Феликс, не стесняясь, плакал и плакал надрывно, с неким отчаянием — в горле клокотало, пальцы судорожно вцепились в куртку Чанбина и сжали с такой силой, что побелели костяшки. Ли не волновало, что и как о нём подумает новый начальник — ему уже было откровенно плевать, потому что в этот день всё было слишком, даже для него, в том числе и то, что Чанбин проявил к нему небывалую заботу. Перед глазами стоял образ убитого парня, и Феликс задавался вопросами, как тот человек погиб и какая у него была жизнь до смерти, почему был выбран именно он: по несчастливой случайности или намеренно? Все мысли сводились к личности убийцы — насколько сумасшедшим и изворотливым он был, определённо ещё и крайне умным, раз смог такое провернуть. Умозаключения перемешивались с неизменными вопросами о его прошлом — всегда одни и те же, которые, по обыкновению, никуда не приводили и лишь циклично прокручивались в голове, наслаиваясь друг на друга, сплетаясь в неразборчивую мутную кашу. Ветер перестал настойчиво пробираться под одежду и больше не вызывал раздражения — наоборот, словно успокаивал своими нежными дуновениями, робко прикасаясь к участкам незащищённой кожи, невесомо целуя в попытках унять внутренний внезапно разразившийся ураган. Постепенно рыдания превратились в тихие всхлипы, а затем и вовсе прекратились, Феликс лишь иногда шмыгал носом и вдыхал приятный запах одеколона и кожи Чанбина. Несмотря на то, что познакомились они лишь несколько часов назад, Ли не покидало скребущееся изнутри чувство «знакомости» и привычности происходящего — словно он уже знал этот запах, словно он утыкался в эту шею не единожды и не раз успокаивался в этих объятьях. Ощущение было странное и непривычно привычное, отчего Феликс окончательно запутался, но затем решил, что пора позволить себе расслабиться: возможно, именно этот человек станет для него другом или любовником, возможно, у него появится родная и близкая душе личность, возможно, он сможет наконец открыться хоть кому-то помимо своего врача, Эвана Лундберга [который удивительным образом похож на возродившегося Иисуса]. Он понимал, да и помнил его слова о «выученной беспомощности», помнил о его советах завести друзей и расширить круг знакомых и интересов, но у него не получалось. Феликс не умел заводить друзей — он был молчалив, угрюм и довольно неприятен в общении, заинтересованности в его личности других людей не прибавляло и то, что он не знал о себе ничего: какие виды деятельности ему нравятся, от чего он получает удовольствие, чего он вообще хочет от этой жизни. Помимо всего прочего, он не мог поддержать беседу, так как многие локальные знания просто-напросто отсутствовали в его голове: он не помнил художественных произведений, каких-то громких событий в мире — ему всё пришлось изучать заново, каждую мелочь, которую люди неосознанно копировали у родителей и окружения, ему приходилось тщательно запоминать и проводить логические линии от одного аспекта жизни к другому. И это действительно было утомительно, потому что Феликс даже сейчас, несмотря на многолетнее наблюдение у своего невролога, кого и считал единственным другом (однако факт наличия в друзьях собственного врача также не прибавлял интереса его личности), продолжал находить трудности в установлении связей невербальных и вербальных способах общения людей. Ему было трудно осознавать, что многое до сих пор неподвластно — слишком мало он вспомнил, слишком мало сумел изучить, слишком мало усилий прикладывал для этого, потому что не мог ответить на вопрос «ради чего?» и, самое важное, «ради кого?». — Давай отложим прогулку по местности на завтра и пойдём куда-нибудь выпьем? — нарушает в итоге молчание Чанбин, и только сейчас Феликс замечает, что тот всё это время невесомо поглаживал его спину. От этого осознания по телу в который раз разливается тепло. — Пошли ко мне, я не хочу, чтобы меня увидели в таком состоянии, — хрипло отвечает Феликс в плечо Со. — Конечно, тем более что тебе нужно отмыться от грязи. Извини, что так получилось — я взаправду никогда не был в горах, — вина в голосе Чанбина неподдельная, и Феликс припоминает, что сорвался на него из-за какой-то мелочи, о которой тот действительно мог не знать. — Извини, что сорвался, просто… — он вздыхает и нехотя выпутывается из объятий. — Много чего произошло за последние сутки, — Феликсу отчего-то неловко, и он начинает остервенело пытаться очистить своё единственное замшевое пальто от подсохшей грязи, что, конечно же, бессмысленно, однако ему отчаянно не хочется смотреть Чанбину в глаза. — Я понимаю, пошли, — голос Со очень спокоен, и по интонациям не скажешь, что он разозлён или как-то задет, отчего в груди расцветает маленький цветок надежды: Феликс не отпугнул от себя очередного человека, проявившего к нему хотя бы капельку заинтересованности и доброжелательности. — Мы здесь не спустимся, поэтому придётся ещё немного подняться в гору — там есть лестница и оттуда можно безопасно спуститься назад в деревню. — Тогда почему мы сразу не пошли к этой лестнице? — недоумевает Чанбин. — Ты же сам попросил сначала показать окрестности, если бы пошли к лестнице, нам пришлось бы пройти через деревню, — виновато пожимает плечами Феликс, продолжая пытаться очистить своё пальто и по-прежнему отказываясь поднимать глаза. Он так сосредоточен на своих руках и пылающих щеках, что не замечает, как Чанбин подходит ближе. Только когда широкие ладони накрывают собой его дрожащие пальцы, отводя их от явно испорченного пальто, он поднимает глаза и сталкивается с глазами Чанбина — воздух со свистом выходит из лёгких, потому что во взгляде ленсмана только нежность и беспокойство. Это, скорее, пугало, но и влекло неистово — ему жутко захотелось поцеловать этого человека, что он и сделал. Снова. Сам. На пару коротких мгновений ему показалось, что Чанбин не ответит и что он снова что-то не так понял в невербальных выражениях эмоций: тот просто проявлял дружелюбие и участие, видя состояние Феликса, — но Со ответил, более того, он аккуратно обхватил ладонями лицо Ли, не обращая внимания на грязевые разводы, и углубил поцелуй. По правде говоря, Феликс ещё ни с кем так не целовался, однако «никогда» было довольно маленьким отрезком жизни, ведь он предпочитал считать своё летоисчисление с того момента, как очнулся в Норвегии. Этот поцелуй не был яростным и страстным, как утром, в продуваемой комнате участка, он был аккуратным и успокаивающим, предельно нежным и, можно даже сказать, невинным. И Феликс плавился под ладонями Чанбина, под его губами и под ним в целом, хотя и был немного выше. Но, как бы ему ни хотелось, чтобы поцелуй продолжался бесконечно, Чанбин наконец отстранился, провёл большим пальцем по губам Ли и усмехнулся: — Теперь я тоже в грязи, видишь? У тебя можно будет помыться? — Феликс посмотрел на губы Со и действительно увидел песчинки, прилипшие к ним — это его повеселило, и он слегка улыбнулся. — Улыбайся почаще, тебе идёт, — заметил Чанбин, отчего Феликс немного зарделся, хотя это и было незаметно из-за грязи, покрывавшей неровными кусками его щёки. — Заставь меня, — ответил он и, потянув Со за руку, зашагал к ступеням, ведущим в деревню.

***

Дом Феликса находился на окраине Гудвангена — у самого подножия одной из скал за небольшим холмом, наполовину скрывающим его от всей деревни, северная сторона окон, тем временем, утыкалась в серую скалистую породу. Ничем не примечательный одноэтажный деревянный домик с двумя комнатами, кухней и ванной с туалетом. Обстановка внутри была такой же скудной, как и снаружи — присутствовали только необходимые для жизни и работы предметы мебели: потёртый диван, пробковая доска на стене напротив в гостиной, в спальне — только двуспальная кровать с тумбочкой, единственным ярким пятном был лишь небесно-голубой холодильник на кухне, доставшийся от хозяина домика. Феликс никогда никого не приводил в снимаемый в аренду дом, и сейчас ему стало немного стыдно за убранство своего жилища, при осмотре которого создавалось ощущение, что здесь никто и не живёт, разве что разбросанные кое-где вещи говорили об обратном. Он хотел было их собрать, но плюнул на эту затею. Затем, скинув ботинки и аккуратно повесив пальто (в тайне надеясь как-нибудь его вычистить) на один из крючков, Ли устало махнул рукой в неопределённую сторону и попросил Чанбина устраиваться поудобней и чувствовать себя как дома, что тот и сделал. Сам же Феликс взял полотенце и отправился в душ — ему было откровенно плевать, чем себя займёт ленсман в это время, и даже не хотелось задумываться о том, что тот может что-то украсть, потому что у Ли попросту ничего не было. Тёплая вода помогла устаканить мысли и смыть все эмоции сегодняшнего дня, оставляя чистым не только тело, но и холодный расчётливый мозг инспектора — Феликс начал думать о деле, отринув все свои стенания и нерадостные мысли, намыливаясь при этом мочалкой. В моменты полного погружения в себя он начинал делать всё автоматически: мог помыться, одеться или приготовить себе что-то, даже не заметив этого, — как сейчас. Взгляд суперинтенданта остекленел, остановившись на одной точке, а руки автоматически продолжали выполнять бездумную работу. Амнезия Феликса, как выражался его врач, была «выборочной» и подразумевала, что он не помнит событий своей биографии, однако локальные школьные и базовые знания у него имеются. Как предполагал Лундберг, Феликс либо учился в школе с медицинским уклоном, либо начал обучение в колледже или же университете, так как он продемонстрировал средние знания латинского языка и — довольно приличные — строения человеческого тела, что обнаружилось совершенно случайно: Ли как-то перевёл название лекарств, которые ему прописал невролог, с латинского на английский и рассказал, какие побочные эффекты от него наблюдаются, сам же пребывая в шоке от сказанного. Неизвестно, насколько глубоки были знания Феликса, потому что он не захотел углубляться в изучении этого вопроса, однако они явно не были поверхностными, поскольку врач общался с парнем при помощи заумных медицинских терминов, а тот его прекрасно понимал, что для людей, никак не связанных с медициной, было бы довольно затруднительно. Оттого, что знания его никуда не делись и деваться не собирались, у него получилось без каких-либо проблем выучиться на инспектора и сдать все экзамены, единственной проблемой была полная дезориентация в общении с людьми: он не мог правильно читать невербальные признаки — оттого предпочитал молчать. Феликс не возражал, хотя ему и было одиноко, он полностью отдавался работе и заставлял свои мозги напрягаться в решении очередных задач. Сейчас он решил провести простой сравнительный анализ своих догадок по поводу вида убийства: очевидно, что это было сделано с определённой целью и указывало на явный символизм. Первая догадка — сатанизм, однако слишком мало сходств: овечьи рога, римские символы, отсутствие каких-либо отличительных сатанинских знаков, таких как перевёрнутая пентаграмма и знак козла. Феликс отмёл это практически сразу. Вторая догадка — мифология, скорее всего, скандинавская. Отметать её он пока не хотел, однако сходств видел мало, даже обладая скудной информацией по этому поводу: символ римской единицы, наверняка неслучайно выбранный мужской пол убитого и красный цвет кричали о «первенстве» и «почтении» и означали, что это должен быть один из верховных богов. В скандинавской мифологии это Один, в древнегреческой — Зевс, а в римской — Юпитер, но ни у одного из них козлы или овцы не являлись тотемными животными, что уже не вклинивалось в общую картину, однако парень решил оставить этот вариант в качестве запасного и для начала получше ознакомиться со скандинавской мифологией завтра на собрании, несмотря на то, что плюсы к этой теории прибавляло и наличие вышитых рун на органах убитого. Третья догадка — астрология. Самая вероятная и подходящая по его мнению: «Овен» на груди, кричащее первенство в символах, овцы, мужское начало, тем более что Овен является первым зодиакальным знаком в цикле. Однако и астрологию Феликс знал на низком уровне, потому сегодня планировал почитать об этом подробнее. Покоя ему не давала и мысль о неустановленной личности мужчины, откуда он, а также — каким образом оказался в том месте, куда проблематично доставить не только тело само по себе, но и всё остальное. На эти вопросы он пока не мог ответить, но точно попытается отыскать хотя бы намёк на прояснение. Проведя в голове «брифинг» и разложив по невидимым полочкам первостепенную информацию, Феликс решил, что надо подумать об этом в две головы — вместе с Чанбином, посему поспешил вытереться и одеться в чёрные пижамные штаны с серой майкой, на которой уже практически стёрлось изображение какой-то малоизвестной рок-группы. Выйдя из ванной, Ли остановился и принюхался — по дому разносился запах кофе и чего-то вкусного, отчего в животе заурчало, и он только сейчас осознал, что сегодня даже не завтракал. Надо же — так закрутиться, чтобы не заметить этого. Он попытался вспомнить, что вообще сегодня ел или хотя бы пил, но вспомнилась только несчастная кружка кофе с утра. Поэтому Ли поспешил на запах. Зайдя в гостиную, он увидел Чанбина, удобно устроившегося с ногами на диване, держащего в одной руке дымящуюся кружку, в другой — ручку, которой он что-то быстро записывал в маленьком блокноте, лежащем на колене. Феликс невольно залюбовался ленсманом: тот был каким-то уютным, домашним, что ли, но при этом серьёзным и напряжённым — видимо, не только Ли находил утешение в работе. Ему нравилось смотреть на тонкие пальцы, которые так и летали по листу блокнота, на перекатывающиеся под облегающей водолазкой мышцы, на спадающую на глаза тёмную чёлку и напряжённо сжатые губы. Чанбин, видимо, почувствовал присутствие Феликса и поднял взгляд — потребовалось несколько секунд, чтобы сфокусироваться, потому что он так же глубоко ушёл в раздумья, и, робко улыбнувшись, наконец произнёс: — Я тут нашёл кофе и немного продуктов, надеюсь, ты не против, что я сделал что-то наподобие ужина? — спросил он, откладывая ручку и почёсывая затылок. — Ты сделал горячие бутерброды? — ответил вопросом на вопрос Феликс, продолжая стоять в дверном проёме, засунув руки в карманы штанов. — Я не умею готовить, даже микроволновка не считается, но очень хотелось есть. Если что, куплю и верну колбасу с батоном, что взял, и тебе, кстати, идёт, — закончил Со, с ухмылкой бросив взгляд на обёрнутое вокруг головы полотенце. — В каком смысле? — с искренним недоумением спросил Феликс. — Ну, ты укутал волосы, как это обычно делают девушки. — Хм, я никогда не задумывался об этом — делал на автомате, — задумчиво закусил губу Феликс, уставившись в пол, а затем продолжил. — А как делают парни? — несколько секунд Чанбин непонимающе смотрел в вопрошающие и искренние глаза напротив, пытаясь осмыслить вопрос, а затем, словно что-то поняв, кивнул сам себе и принялся объяснять: — Обычно мы просто протираем волосы полотенцем, взъерошиваем их и оставляем сушиться, — говорил он, наглядно показывая, как нужно взъерошивать волосы. — Но будет же мокро и холодно, — по-прежнему недоумевал Феликс. — Подожди, ты не прикалываешься? — резко посерьёзнел Чанбин. — У меня амнезия, Чанбин, и я не прикалываюсь, окей? — сил злиться не было, осталась только усталость от своего положения, ведь Ли опять не вспомнил каких-то базовых вещей и, если бы не ленсман, никогда бы и не узнал, что заворачивать волосы в полотенце не по-мужски. — Извини, но тебе правда идёт, лучше возьми свой кофе, я и тебе сделал — нам нужно немного поработать, — сразу же нашёлся Чанбин, и Феликс немного удивился тому, что для начальника, видимо, такая мелочь не являлась чем-то существенным и не несла никакого смысла, хотя обычно люди реагировали по-другому. — Как мило, спасибо, — язвительно ответил Феликс, но кружку взял и уселся на другой стороне дивана, а затем, как он думал, незаметно снял полотенце с головы, положил на подлокотник и неловко взъерошил волосы, как до этого показывал Чанбин. Ленсман, заметив движения Ли боковым зрением, лишь слегка улыбнулся уголками губ. — Окей, я тут набросал кое-что, чтобы не запутаться, поправь меня, если я в чём-то ошибся, хорошо? — начал Со и вопросительно взглянул на Феликса. Дождавшись кивка, он начал читать с листка: — У нас на данный момент имеется: труп, трон, мёртвые овцы, мантия из, скорее всего, их же шкур, символы на теле, руны, вышитые нитями на органах, удалённые хирургическим путём зубы, отсутствие отпечатков пальцев, никаких подозреваемых и большой промежуток времени смерти, так? — Забыл ещё неустановленное время убийства овец и транспортировку трупа с троном на место преступления, — включился в рассуждения Феликс, также уютно устроившись на диване и подогнув ноги под себя. — На доске есть кнопки, возьми свой листик, допиши пропущенное и прикрепи к ней, чтобы всё было перед глазами. — Как раз хотел попросить разрешения, — улыбнулся Чанбин, отставил кружку на пол, вырвал листок и сделал так, как сказал Ли. — Негусто, — проговорил он после совершённых действий, уперев руки в бока. — Возьми из своего рюкзака папку с фотографиями и тоже прикрепи к листку, — посоветовал Феликс, впившись взглядом в фигуру ленсмана. — Ах да, точно, что-то я совсем сегодня устал, раз забываю о таких вещах, я сейчас, – Ли перевёл дыхание, когда Чанбин скрылся из виду, и понял, что он тоже устал, хотя день только начинал клониться к закату. Немного порывшись в прихожей, ленсман вернулся с тонкой зелёной папкой, аккуратно прикрепил фотографии, сделанные Феликсом утром, и встал в прежнюю позу, рассматривая их. — Я чего не могу понять: почему на шкурах не было ни капли крови? — спросил, наконец, Чанбин после нескольких минут молчаливого рассматривания фотографий. — Я тоже об этом думаю. Мне сразу стало ясно, что шкуры принадлежат именно убитым овцам, даже экспертиза Сигурда не понадобится. — Почему? Мы не можем знать наверняка без его заключения, — обернулся к Феликсу Чанбин, нахмурив брови. Феликс же закатил глаза, откинул голову на спинку дивана, оставляя взгляд устремлённым в потолок, и принялся монотонно объяснять: — Посмотри внимательней на фотографию в левом верхнем углу: на каждой шкуре есть размытый шрифт от татуировки, там указано, какой фюльке принадлежит овца, когда она родилась, и какой она породы. Не знаю, делают ли так в других странах, но в Норвегии предпочитают метить домашний скот, чтобы не попутать животных друг друга и чтобы их банально не украли. Наша фюльке носит номер сто одиннадцать в регионе, некоторые овцы, видимо, были из одного помёта, так как у них набито двадцать седьмое января этого года, ну а номера пород я не знаю. — Ты такой умный, — внезапно отвечает Чанбин хриплым голосом, и Феликс невольно сглатывает, скашивая на него взгляд. И снова между ними образуется сексуальное напряжение, но теперь Ли не хочет уговаривать себя не поддаваться этому или как-то сопротивляться — он устал, чертовски устал, и хороший секс сейчас был бы как раз кстати, чтобы разрядиться. Поэтому он рывком ставит кружку с недопитым кофе на пол и подходит вплотную к ленсману, не разрывая зрительного контакта: — Ты хочешь потрахаться? Потому что я — да. — Всё ждал, когда же ты спросишь, — улыбается Чанбин и берет Феликса за руку, чтобы увести в спальню. Ли только удивляется, как быстро тот успел сориентироваться в его доме, хотя тут и так всё понятно — кусок кровати видно прямо с дивана. Ленсман уверенно ведёт его за руку — и быть ведомым парню чертовски нравится — а затем легонько толкает в просьбе лечь на кровать, и Феликс подчиняется. Он садится на край, немного разводя ноги, чтобы подпустить к себе Чанбина, но тот действует неожиданно: толкает Ли в грудь, заставляя откинуться на покрывало, а затем нависает над ним, опираясь на колени и вытянутые руки. Они смотрят друг на друга, не желая торопиться, откровенно наслаждаясь друг другом, но Феликс не выдерживает первым и тянется к горлу водолазки, цепляет её пальцем и тянет ленсмана на себя, вовлекая в поцелуй. И снова поцелуй отличается — не наполненный похотью и нетерпением, не несущий в себе нежность и поддержку, — он томный, словно масло, только начинающее таять; он распаляющий, заставляющий ускориться пульс и чаще биться сердце в предвкушении; он правильный и неспешный, чтобы максимально растянуть удовольствие. Языки лениво переплетаются друг с другом, и каждый исследует рот другого, обводя ровные ряды зубов, оглаживая нёбо и сталкиваясь языками. Чанбин разрывает поцелуй, когда оба уже не могут дышать, и между их губ повисает нитка слюны, которая, однако, остаётся незамеченной. Влажные губы начинают двигаться к шее, и Чанбин прикусывает кадык, как некогда то же самое сделал с ним Феликс, отчего по телу инспектора прокатывается дрожь удовольствия, и комнату наполняет первый стон. Языком ленсман скользит ниже, отодвигает ворот майки и проводит дорожку влажных поцелуев по открывшейся ключице — Феликс жмурится и выгибается навстречу неторопливым ласкам. Чанбин улыбается и отстраняется под разочарованный вздох Ли, но делает это лишь для того, чтобы избавиться от своей водолазки, которая летит в неизвестном направлении. Феликс впивается взглядом в пресс ленсмана и чувствует, как во рту скапливается слюна, как начинают гореть пальцы от желания прикоснуться к медовой коже. Но только он отнимает руки от бёдер и тянется к желанному телу, как Чанбин берётся за край чужой серой майки и тянет его вверх, отчего Феликсу приходится поднять руки и приподняться самому, чтобы избавиться от никому не нужного сейчас куска одежды. Затем Со опускается на бёдра инспектора, и стон непроизвольно вырывается от прокатившегося по всем нервным окончаниям удовольствия, Чанбин начинает неторопливо двигаться, круговыми движениями задевая промежность Феликса, отчего тот шипит и закидывает голову, впиваясь в чужие бёдра пальцами. Но Со мало, он, видимо, хочет довести Ли до исступления, потому что его руки очерчивают бока Феликса, двигаясь вверх, и останавливаются на груди, задевая горошины сосков, сразу же приникая к одному из них губами и начиная посасывать — у инспектора определённо едет крыша от ощущений, он теряется в них и мечется по кровати, то цепляясь за бёдра Чанбина, то комкая покрывало. Наигравшись с одним соском, ленсман переходит к другому, тщательно вылизывая его и втягивая в рот, и ему нравится, что любое прикосновение срывает глухие стоны из прекрасного рта инспектора. И Чанбин снова тянется к лицу, затягивая Феликса в поцелуй, который ещё сильнее распаляет, хотя куда уже больше. В это время Ли наконец прикасается к ленсману и начинает изучать его торс, плечи, спину, лёгкими и едва уловимыми движениями проходясь по коже. Пальцы инспектора лишь слегка касаются очерченного под чёрными джинсами члена, а Чанбин сразу же содрогается и протяжно стонет прямо в поцелуй. Вибрации его голоса проходятся по телу Феликса, и это ощущение абсолютно прекрасно. Ленсман резко разрывает поцелуй и встаёт, чтобы стянуть мешающие джинсы вместе с боксёрами, а затем так же быстро стаскивает штаны с Феликса, устраиваясь между его ног с коварной ухмылкой на лице. Ли не успевает сообразить, к чему это, как комната окрашивается яркими вспышками, и он снова откидывается на покрывало, выгибаясь навстречу Чанбину с хрустом в спине, вцепливаясь рукой тому в волосы. Ленсман отсасывал ему и делал это чертовски медленно, будто издеваясь, от такого мир Феликса словно разваливался напополам — он откровенно плавился под языком Чанбина и лишь всхлипывал, прося о большем. Парень снова зажмурился, когда Со резко втянул его член до основания, и ещё сильнее вцепился тому в волосы. Перед глазами среди вспышек яркого удовольствия промелькнула обрывистая картина, как его подкидывают в воздух, а он весело смеётся, смотря в яркое голубое небо. Это в очередной раз, на какую-то долю секунды, сбивает с толку, и ему снова не удаётся уловить ускользающий образ, потому что Чанбин, рьяно насаживающийся ртом на член инспектора, начинает массировать тугое кольцо мышц и вводит один палец. Феликс не знает, куда деться от переполняющих эмоций, но понимает, что ещё немного — и он кончит: — Чан….ах….Чанбин, я сейчас, я…. — но Чанбин даже не слушает его, вводя второй палец и сгибая их под углом, доводя Феликса до предела, заставляя кончить прямо ему в рот. Ли немного потряхивает, и он гортанно стонет в своём самом низком диапазоне. У Чанбина сводит пальцы на ногах от его голоса, и он быстро надрачивает себе рукой, чтобы поспеть вслед за Феликсом, проглатывая остатки чужой спермы. Когда оргазм постепенно утихает, перед глазами Феликса мелькает очередной обрывок то ли снов, то ли сцены его прошлой жизни: он сидит в классе и рисует иероглифы ярко-синей краской, после чего задевает стаканчик и проливает окрашенную воду на почти готовую работу. В это время рядом обессиленно падает Чанбин, и жар его тела приятно согревает, как и тяжесть руки, перекинутой через торс Ли. Оба тяжело и загнанно дышат, даже не пытаясь восстановить дыхание, Феликс поворачивает голову, чтобы посмотреть на ленсмана, и ему нравится то, что он видит: закатный луч солнца, каким-то образом пробившийся сквозь тучи, освещает скульптурное лицо Чанбина, делая его ещё красивее. Возможно, думается ему, внезапно свалившийся на голову ленсман может являться персональным солнечным лучом среди непроглядной тьмы его жизни.

***

Так они и лежат, пока солнце медленно закатывается за горизонт и комната постепенно погружается в сумерки. Чанбин, лениво развалившись на кровати и обхватив Феликса за талию, уснул, а Ли в это время просто смотрел на лицо ленсмана, изучая каждую морщинку и изгиб, ни о чём конкретном не думая — мысли нехотя перекатывались в затуманенной голове, словно нерасторопные шары, наполненные тёплой водой. Он вслушивался в тихое сопение, рассматривал подрагивающие длинные ресницы, слегка приоткрытые во сне губы и думал лишь о том, какой Со красивый. Ему нравилось вот так лежать, позабыв обо всём на свете — с момента пробуждения на холмах Норвегии он не ощущал такого спокойствия и умиротворённости. Незнакомые ранее чувства распускались в груди яркими соцветиями, согревая все внутренности, и, поддавшись внезапному порыву, Феликс приподнялся на локте, протянул другую руку и запустил её в волосы Чанбина (то, что ранее он уже это делал, не считалось, поскольку тогда его беспокоило кое-что другое — получение долгожданной разрядки, например). Он, заворожённый, даже затаивший на мгновение дыхание, следил, как пальцы погружаются в густоту чёрных, как воронье крыло, волос — они оказались на удивление тяжёлыми и не такими мягкими, как ожидалось. Кончики были немного жестковаты и сухи, видимо, как подумалось Феликсу, из-за окрашивания, так как прослеживалась еле заметная граница перехода в другой цвет, отличающийся от натурального на тон или на два. Он бездумно перебирал волосы ленсмана, определённо зависнув на этом механическом приятном действии, посему и не заметил, как дрогнули ресницы начальника, как на его губах промелькнула лёгкая, почти незаметная улыбка и как открылись сонные глаза, уставившись на сосредоточенное лицо. Обоих устраивало образовавшееся положение вещей: Чанбин не хотел отвлекать инспектора от его занятия, а Феликс всё ещё не замечал пробудившегося ленсмана, который явно наслаждался внезапными ласками. Через некоторое время Ли всё же скинул оцепенение, моргнул и скосил взгляд вниз, мгновенно встретившись с заинтересованным взглядом Со, после чего неожиданно заговорил: — Сумерки — моё любимое время суток, — хрипло сказал он, продолжая играть с волосами Чанбина. — Почему? — был задан ему такой же хриплый вопрос. — В сумерках ещё видны очертания предметов, в отличие от ночи, и все они окрашены в тёмно-синие, на грани чёрного, оттенки. Всё становится контрастным: тени сильнее сгущаются, серые цвета сменяются синими, а затем разнообразные оттенки тускнеют, превращаясь лишь в отголоски черноты. В такие вот моменты, когда ещё не зажглись фонари и не осветили всё пространство своим уродским белым светом, ты ощущаешь себя властелином мира, как будто он сам позволяет тебе узнать свои секреты, тайны и не подвластную никому магию, будто вот-вот случится что-то невообразимое и чрезмерно прекрасное. Мне нравится сидеть в такой полутьме и пить чай, согревая руки, смотреть при этом в окно и любоваться небом или выходить на улицу и стоять там до тех пор, пока не появятся первые звёзды, — размеренный голос Феликса растекается по комнате, пробираясь в каждый её уголок. — Да ты поэт, — удивляется Чанбин, на что Ли только усмехается, переводя взгляд на свои руки. — Нет, правда, ты здорово описал ощущения, они такие же, какие я сейчас испытываю, и это круто, более чем круто. — И как мне это пригодится в работе или в жизни, если писать я толком не умею? — хмурится Феликс. — Почему ты считаешь, что любые твои умения, желания или хобби так или иначе должны быть полезными для кого-то, кроме тебя? — спрашивает Чанбин, внимательно вглядываясь в лицо инспектора. Тот застывает на месте, и волосы, которые он до этого приподнял вверх, тихо просеиваются и утекают сквозь пальцы на прежнее место. Феликс даже приоткрывает рот и широко распахивает глаза, ведь, надо же, такая простая истина, которую настойчиво пытался донести до него Эван, была осознана только сейчас с лёгких слов, слетевших с губ ленсмана. — Право, никогда не задумывался об этом в таком ключе, — наконец произнёс он и продолжил прерванное занятие. — Знаешь, не всегда нужно отдаваться работе целиком и полностью, иногда необходимо давать себе передышку: позаниматься чем-то, что тебе нравится, и отдохнуть, восстановить силы. Вот что тебе нравится делать в свободное время? — завёл разговор Чанбин, перевернувшись на спину и подползая поближе к Феликсу и его руке, перебиравшей волосы. — Я…. — сразу же запинается и снова хмурится Ли, и остаётся только удивляться его ярко выраженной мимике, — не знаю, — со вздохом заканчивает он, прикрывает глаза и, убрав руку с головы ленсмана, надавливает большим и указательным пальцем на переносицу. Момент спокойствия и умиротворённости разрушен — в итоге всё снова сводится к пробелам в его знаниях и памяти, что в очередной раз расстраивает и злит. Чанбин сначала разочарованно вздыхает, когда Феликс убирает руку, затем внимательно рассматривает поникшие плечи и неиного выдвинувшуюся вперёд челюсть, после чего осторожно убирает руку парня от лица, заставляя Ли посмотреть на себя, и тихо начинает говорить, смотря тому прямо в глаза: — Ты не должен злиться на себя из-за того, что ты не в силах изменить. Что бы ни случилось, у тебя амнезия, которая явно отразилась на всех аспектах твоей жизни, поэтому всё, что нужно делать сейчас — заново изучить и найти для себя привычки, увлечения, хобби, попробовать всё по чуть-чуть, постепенно расширяя круг интересов. Вот, например, ты же наверняка учился в университете, так? — Феликс ловит каждое слово и кивает, когда ему задают вопрос, Чанбин тем временем продолжает, поглаживая руку Ли. — Ну вот, ты смог найти занятие, которое тебе по душе — погрузился в работу, но это ведь только один аспект твоей жизни, почему ты не пробуешь дальше? — Потому что я не вижу смысла в такой жизни, когда ты не знаешь, кто ты есть на самом деле, откуда ты родом, кто твои родители. Как дерево без корней — высохшее и бесхозное, — жёстко отвечает Феликс, разрывая зрительный контакт и вырывая руку. — Но ты ведь человек, а не дерево. Откуда ты знаешь, может, в прошлой твоей жизни всё было ужасно, и Вселенная или боги, не знаю, дали тебе шанс начать с чистого листа. И если ты сейчас скажешь, что без прошлого не может быть и будущего, я тебя укушу, — быстро добавляет Чанбин, увидев упёртое выражение на лице Ли, которое сразу же сменяется удивлённым и даже немного шокированным. Со нравилось наблюдать за калейдоскопом эмоций парня — это завораживало. Ленсман ждал реакции и слегка удивился, но не то чтобы очень, когда Феликс внезапно громко расхохотался, что было весьма очаровательно и заразительно. — У…укусишь, значит? — смеясь, спросил он. — Истинно так! — напыщенно сказал Чанбин, встав на колени и подняв указательный палец. При виде этой картины Феликс засмеялся ещё сильнее и откинулся на кровать, хватаясь за живот. Он не помнил, когда смеялся так в последний раз, поскольку впервые слышал собственный смех. Со смеялся вместе с ним. Отсмеявшись, они снова легли плечом к плечу и в тишине рассматривали потолок. — Спасибо, — тихо сказал Феликс, первым нарушив тишину. — За что? — недоумённо спросил Чанбин, поворачиваясь к инспектору. — За всё, — неопределённо ответил тот, а затем резко поднялся с кровати, нащупал в тишине штаны, натянул их и, подойдя к дверному проёму, ведущему в гостиную, повернулся. — Думаю, нам нужно поработать, пойдём. — Только можно я сначала помоюсь? — спросил ленсман, осматривая комнату в поисках водолазки. — А, точно, да, эм… — стушевался и заметно растерялся Феликс. — Душ находится слева от кухни, полотенце и вещи можешь взять здесь в шкафу, — протараторил тот и вылетел из комнаты, на что Чанбин лишь покачал головой и усмехнулся, бредя к шкафу.

***

Пока Чанбин мылся, Феликс решил приготовить нормальный ужин, так как одними бутербродами он питаться не собирался. До того, как ленсман признался, что не умеет и не любит готовить, Ли решил поразмыслить насчёт того, как он относится к готовке. Честно говоря, он думал, что это одна из базовых потребностей всех людей, поэтому и научился готовить, не испытывая никаких эмоций к этому роду деятельности. Еда для него — просто подпитка организма, чтобы продолжать работать, вот и всё. Осознание того, что люди могут любить или не любить готовить, уметь или не уметь, сопровождалось шоком и неверием. Феликс решил прислушаться к своим ощущениям и решить: нравится ли это лично ему. Он достал картошку из тёмного уголка под мойкой, быстро почистил её и поставил вариться. Затем задумался, ест ли Чанбин мясо — колбаса не особо-то за мясо считалась, поэтому он не знал, стоит ли разделывать курицу. И, в итоге решив обойтись грибами и сыром, принялся за дело. Подготавливая ингредиенты, тщательно нарезая, сразу же моя за собой грязную посуду, он всё силился понять, что же вызывает у него готовка, и, пока он раскладывал по тарелкам горячее блюдо, посыпая укропом, настигло осознание: во время готовки он думал только о готовке, и так было всегда — он полностью забывался, раздумывая, сколько, чего и куда добавить, экспериментируя со вкусами, сам того не понимая. Это означало только одно: ему нравится готовить. На лице Ли вновь расцвела улыбка, которую успел заметить Чанбин, уже вышедший из душа и наблюдающий за суетящимся на кухне инспектором. Видя, что тот уже заканчивает, Со развернулся и поплёлся к дивану, чтобы не застать врасплох явно углубившегося в своё занятие Феликса. Как только ленсман сел на диван и взял в руки свой небрежно брошенный туда ранее блокнот, в гостиную вплыл, светясь, Ли: — Кажется, я понял, что мне нравится — готовить. Пойдём есть, здесь нет стола, — искрясь, позвал он, и Чанбин невольно улыбнулся в ответ, искренне радуясь за инспектора. В уютном молчании, прерываемом лишь стуками вилок о тарелки, они отужинали, после чего Ли помыл посуду и, поставив чайник, вновь уселся за кухонный стол: — Насколько глубоки твои знания в астрологии? — поинтересовался Феликс, вмиг меняя расслабленное выражение лица на серьёзное и напряжённое, сдвигая брови к переносице. — Не такие уж и глубокие, но и не поверхностные, моя тётя увлекалась астрологией и верила во всякую чушь типа хиромантии и гадания по чаинкам, а я проводил у неё много времени и от скуки читал книги, а, как ты уже, наверное, догадался, книги были сугубо по астрологии и тому подобным вещам, — он проследил за тем, как Ли на какое-то время вышел из тепла кухни и вернулся с потрёпанным розовым блокнотом в руках. Феликс взглядом пытался найти поблизости что-нибудь пишущее, и Чанбин протянул ему свою ручку, спросив: — Розовый? — Самый дешёвый, — ответил ему инспектор и даже бровью не повёл, листая страницы и задумчиво хмурясь. Он не стал снова садиться, а опёрся поясницей о кухонный шкафчик рядом с плитой, чтобы, видимо, выключить чайник, когда тот закипит. — Думаешь, всё это связано с зодиаками? — наблюдая за телодвижениями инспектора, задал наиглупейший вопрос Чанбин. — Не тупи, я бы не стал задавать тебе вопросы о познаниях в астрологии, если бы не считал это рабочей теорией, — в очередной раз закатил глаза Феликс. — Извини, всё, сейчас точно постараюсь включиться в работу. Просто я вкусно покушал, спасибо за ужин, — подняв руки в примиряющем жесте, оправдался Со. В ответ инспектор лишь покраснел и уставился на ножки стола напротив, вцепившись побелевшими пальцами в многострадальный блокнот. Ленсмана умилила такая реакция на обычную похвалу. — Символы на теле явно указывают на астрологию, ведь так? Да и рога тоже, — Чанбин решил избавить Феликса от смущения и вернул тему в прежнее русло. Сработало — тот вцепился в возможность поговорить о деле: — Мои знания в этой сфере сводятся только к тому, что знаков двенадцать, у каждого есть символьные обозначения и некоторые особенности характера. Давай лучше покопаемся в интернете — не люблю проводить параллели, не зная всё досконально. — Хорошо, — согласился ленсман и встал за своим телефоном, оставшимся в куртке. Отсутствовал он недолго, но, вернувшись на кухню, увидел строчащего в блокноте Феликса, который уже заканчивал исписывать вторую страницу мелким бисерным почерком: — Что-то уже нашёл? — А? — вскинул голову тот. — А, это. Я привык записывать свои размышления, чтобы потом можно было перечитать и, возможно, увидеть что-то новое или какую-нибудь неверность в логических заключениях. На практике мы всегда так делали, и этот способ пришёлся мне по душе. — Интересно, надо будет тоже попробовать, но почему не в телефоне — так же быстрее? — Потому что так действенней — убедился на практике. — Но почему? — не сдавался Чанбин. Инспектор вздохнул и начал объяснять, всё ещё продолжая что-то писать, попеременно зачёркивая или обводя слова по нескольку раз: — Когда пишешь от руки, ты не можешь стереть написанное, можешь только зачеркнуть, а в цифровых носителях ты теряешь эту информацию навсегда. Когда просматриваешь свои записи, видишь неправильные ветки размышлений, которые, наоборот, могут оказаться верными впоследствии, но которые ты мог бы забыть, не запиши их. Печатая, ты не видишь ход своих рассуждений, в отличие от ручного письма. Теперь ясно? — отложив ручку, взглянул на ленсмана Ли. — Ясно, — кивнул тот и углубился в недра гугла, чтобы найти нужную информацию и вспомнить забытую. В это время закипел чайник, и инспектор выключил его, закопошившись в пакетах: — Ты какой чай будешь? Или снова кофе? — спросил он, замешкавшись на минуту. — Кофе без молока, пожалуйста — нам действительно нужно хорошенько поработать и пораскинуть мозгами. Было бы идеально, если бы к утру у нас уже имелся хоть один подозреваемый. — Согласен, — и по кухне вновь разнёсся запах растворимого кофе. — У тебя есть спиртное? — поинтересовался ленсман, не отрываясь от смартфона в руке, записывая, так же, как и Феликс, обрывки найденного на бумагу. — Нет, я не пью. Разве что найдётся какой-то коньяк, который я иногда использую для выпечки, — Чанбин приподнял брови в лёгком недоумении, в итоге попросив налить немного ему в кофе. Взяв каждый свою кружку, они отправились в гостиную — там уже надолго углубились в поиске информации, чтобы устранить белые пятна из-за незнания каких-либо аспектов.

***

Через полтора часа Феликс вздохнул, откинул телефон, встал и подошёл к пробковой доске, увешанной многочисленными фотографиями места преступления, трупа и лишь несколькими листками с обрывочными сведениями. После недолгого рассматривания доски он нагнулся и достал из ящика несколько мотков разноцветной пряжи, положив их на стул, чуть ранее принесённый с кухни. — Старые добрые нити? — усмехнулся Чанбин, потирая шею. — Ага. Наилучший визуальный способ, сам же знаешь, — откликнулся Ли. Затем оторвал красную нить и, обмотав её вокруг одной из кнопок, пару секунд постоял, размышляя, с чем её можно соединить, и в итоге отпустил — та безжизненно повисла, так никуда и не проведённая. — Я в тупике, — признался инспектор, снова упав на диван и сверля взглядом доску. — Я понял почти все символы, и все они действительно связаны с астрологией. Вот, смотри, у нас есть знак овна на груди, знак стихии огня и обозначения Солнца на руках, римская единица на лице, обозначение мужчины на левой ноге, но что за глаз без зрачка или попусту закрытый на лбу и римская цифра двадцать шесть на правой ноге? — загибая пальцы, перечислял он. Чанбин обратил внимание на короткие маленькие пальцы, что, по его мнению, выглядело мило. — Насчёт глаза не знаю, а вот мужской знак — это ещё и обозначение Марса в астрологии, а Марс — это планета-управитель Овна. — Да? Надо дописать это, но нельзя откидывать ни тот, ни другой вариант, так как оба полноправны и подходят под ситуацию, — отозвался Ли и действительно пометил это в своём блокноте. — Но, к чему двадцать шесть, я так и не понял, вроде бы сегодня двадцатое марта и третий месяц, двадцать шесть не получается никак, не понимаю. — А что, если взять номера знаков зодиака и посчитать их? — задумчиво произнёс ленсман, словно разговаривая сам с собой. — В каком смысле? — Ну смотри: есть четыре стихии, в каждой стихии есть знак, который является начальным, то есть первостихийным. По сути, Овен — это первый знак как в порядке следования, так и в чередовании первостихий. Овен — это единица, затем идёт Дева, у неё номер шестой, потом — Весы с семёркой и Рыбы, у них номерной знак двенадцать, — проговаривая это, он не записывает, однако записи ведёт Феликс, привыкший конспектировать любую мысль. — Да, если сложить эти числа, как раз получается двадцать шесть, — восклицает он, и Ли кивает, аккуратно дописывая число под знаком «равно». — Но всё же мне кажется, что нужно копнуть ещё глубже. Может, ты помнишь ещё что-нибудь связанное с этим числом? — не унимается инспектор. — Знаю, что в астрологии есть колесо жизни, только не помню, как и с чем оно связано, — задумывается ленсман, а затем вскрикивает. — Точно! Вспомнил! — Чанбин вырывает листик из своего блокнота, вскакивает и подбегает к доске, крепит его и начинает писать, попутно объясняя. — Если сложить все знаки зодиака, получится семьдесят восемь или три раза по двадцать шесть. Весы и Дева являются знаками, через которые проходит середина зодиака, и вместе равняются тринадцати. Суммируя Овна и Рыб, мы тоже получим тринадцать — эти знаки означают начало и конец зодиакального круга. Овен является не только первым, но и заключительным знаком, к тому же это символ весеннего равноденствия, которое происходит двадцатого марта из года в год. Поэтому двадцать шесть означает начало так же, как и всё остальное в Овне, а это значит… — Что нас ожидает ещё одиннадцать убийств в соответствии с зодиакальным кругом, и Овен — начало цикла, связанный уже с другими знаками, — заканчивает за него мысль Феликс, и они оба угрюмо смотрят друг на друга, понимая, что, скорее всего, правы. — Надеюсь, что мы ошиблись. — Нет, ты же сам видишь явные признаки серийного убийцы, Чанбин. — Вижу, но давай не будем со стопроцентной вероятностью утверждать, что убийство связано с зодиаками? — Почему же? — Потому что мы находимся в Скандинавии, и тут до сих пор многие верят в скандинавских богов, плюс эти вышитые руны на сердце и почках… Всё это вполне и очень даже обоснованно может быть связано с мифологией — нам нужно досконально углубиться и в эту тему. — Этим занимается Инес, поэтому пока отложим изучение мифологии. — Что ж, ты прав, тогда давай сходим к месту преступления и вновь всё тщательно осмотрим? — резко меняет тему ленсман. — Я не успел как следует всё осмотреть, а твоим парням я пока не очень-то и доверяю в доскональности. — И зря, потому что Ларс и Хуго действительно надёжные ребята. Предлагаю пока сходить в отель и всё-таки забронировать тебе место — у нас будет ночь, чтобы всё ещё раз обдумать, а утром я зайду за тобой, — встаёт с дивана Феликс и направляется в коридор. Говоря откровенно, он очень хотел спать, так как сегодня его подняли ни свет ни заря, а трезвый разум ему ещё понадобится завтра. — Да, пора бы, и надо хорошенько поспать. Как говорится, утро вечера мудренее, — вздыхает Чанбин и направляется за Феликсом.