Hic mortui vivunt, hic muti loquuntur

Небо некрасиво серело, предвещая нескорый рассвет, и ветер подозрительно тихо вёл себя сегодня — всё вокруг словно сделало вздох и замерло в ожидании, прежде чем обрушиться лавиной событий. Инспектор Феликс Ли, попытавшийся очистить пальто, но не преуспевший в этом, стоял, смотря на небо, на подъездной к дому дорожке в выцветшей светлой куртке, странно оттеняющей его лицо в полусумраке утра. Он смотрел на облака, застывшие в безветрии, прислушивался к тишине обычно строптивого ветра, и странное чувство неспокойства терзало его изнутри. Феликс знал, что впереди очень сложный день, что за горизонтом, переступи он его, начнётся жизнь, полная нервного напряжения, загадок и недомолвок, посему хотел вдохнуть напоследок этот воздух спокойствия и безмятежности, будто бы он мог чем-то помочь. В голове крутилась и перекатывалась шальная детская мысль, за которую хотелось вцепиться мёртвой хваткой и не отпускать: если вдохнуть побольше воздуха прошедшей ночи, можно зарядиться уверенностью на весь день. Откровенно — это было глупо и наивно, ведь сам Ли отлично понимал, что просто не хочет делать шаг в пропасть, на краю которой он стоял, оттого и тянул до последнего: медленно собирался, медленно готовил еду, медленно мыл тарелки, медленно ворочал ключ в замочной скважине, — и, когда все необходимые действия были сделаны, просто остановился в нескольких шагах от двери, лишь бы оттянуть неизбежное, что уже, к сожалению, неумолимо подошло впритык. Он вздохнул, опустил голову и сделал неуверенный первый шаг по подъездной дорожке, постоял пару секунд и, наконец, зашагал прочь, лениво переставляя деревянные ноги. Знакомая холмистая местность больше не успокаивала, как раньше — с каждым шагом Феликсу становилось всё неспокойней, тревога так и стучала в висках, отдаваясь эхом в пустой голове. Он был уверен, что неизменно случится что-то «из ряда вон». Увидев Чанбина, Ли сразу понял, что тот тоже взвинчен и готовится к худшему — они даже не поздоровались, просто кивнули друг другу и зашагали в сторону участка. Гравий под ногами шуршал как-то чересчур громко, разрывая тишину своим противным скрежетом, Феликс и не замечал, как сильно этот звук может действовать на нервы, когда сам напряжён как струна. Слух, как думал он, обостряется в моменты напряжения, и становится каким-то совсем уж сверхъестественным, ибо даже скрип куртки и лёгкие вздохи шагающего рядом ленсмана слышались куда громче обычного. Внезапная тишина заставила Ли остановиться и оглянуться на Со — тот внимательно всматривался в горизонт, засунув руки в карманы: — У тебя же тоже это чувство? — вдруг спросил он у инспектора. — Не уверен, об одном ли мы, но да, — хриплый по утрам голос звучал так, словно два листа наждачной бумаги тёрли друг об друга. — Знаешь, мне кажется, что в этой деревне кто-то явно был соучастником, но его не смогут отыскать, по крайней мере, сейчас. — Сейчас будут лишь классические отговорки «я ничего не видел», «я спал», «я ничего не слышал» и так далее, — вздыхает Феликс. — Да не в этом дело: их опрашивают такие же жители, полноправные и принятые местными, у работников есть чувства доверия на подсознательном уровне — осознают они это или нет, — ленсман словно рассуждал вслух. — Ты ведёшь к тому, о чём и я сам думал уже — опрашивать их должны мы, так как мы будем беспристрастны и сможем надавить в случае чего. — Не мы, а я, Феликс, — отрезает Чанбин, соизволив наконец посмотреть в глаза Ли. — Что, прости? — почти шепчет тот, прищуриваясь. — Тебе не послышалось: я опрашиваю, ты — документируешь невербальные признаки и оговорки, иногда вмешиваешься, если будешь чувствовать такую необходимость. Извини, но я вчера посидел пару часов в баре и слышал обрывки разговоров о тебе, к тому же — смог немного изучить тебя за короткое время, чтобы понять, что с коммуникацией у тебя совсем беда, — голос ленсмана пробирался к самому сердцу и безжалостно наносил порез за порезом. Отчего-то именно его слова делали больнее всего, хотя он не раз слышал это от жителей деревни, от своего врача, от медперсонала. Он знал, что у него проблемы, и не знал, что с этим делать — он взрослый мужчина, который банально не умеет разговаривать с окружающими и выбравший профессию, где часто встречаются как раз-таки именно разговоры, чёрт возьми. — Феликс, я не лишаю тебя твоей работы, не понижаю в должности — мы на равных, я лишь хочу поспособствовать тому, чтобы ты максимально эффективно использовал свои навыки, а ты хорош в наблюдении. Я всегда умел красиво и слаженно говорить, находить общий язык с любым человеком, вытягивать ту информацию, которую он даже сам себе боится говорить. Поэтому, раз мы напарники, предлагаю учитывать слабые и сильные стороны друг друга, чтобы сработаться, — Ли по-прежнему хмурится и бегает взглядом с одного глаза на другой, пытается понять эмоцию, заложенную в голос, в напряжённые плечи и сведённые брови. Слова ленсмана не лишены смысла, но тревожность и некая обида никуда не собираются уходить, пока он не поймёт все аспекты разговора: он видит, но не понимает смысла телодвижений. Кажется, будто вся поза суперинтенданта превращается в один сплошной вопросительный знак, что, естественно, не укрывается от Чанбина. Он подходит ближе и улыбается Феликсу, слегка, почти нежно толкает его в плечо и принимается объяснять, как будто осознав, почему его подчинённый в таком замешательстве: — Я не собирался задеть тебя или как-то обидеть, как и жалеть. Ты не виноват, что у тебя амнезия, и не виноват в том, что она несёт за собой такие неприятные последствия. Однако ты никого к себе не подпускаешь, насколько я понял. Так и как ты хотел получить помощь в распознавании невербалики, раз не позволяешь никому себя узнать, даже самому себе? — угрюмое растерянное молчание было ему ответом, а еще — серьёзный напряжённый взгляд, как будто Феликс слушает его глазами, а не ушами, как это и положено. — Я в таком же напряге, как и ты, потому что чувствую, что это дело затянется минимум на несколько месяцев, а может и на несколько лет. Меня это пугает, я не хочу знать дальнейших подробностей, но в то же время и хочу, чтобы удовлетворить своё профессиональное любопытство и добавить немного справедливости в этот грёбаный мир. А с тобой я хочу познакомиться ближе, потому что мы должны работать друг с другом долгое время и понимать мыслительные процессы, которые происходят в наших головах, а они у нас разные. Если тебя будет что-то волновать или ты не сможешь понять, что означает тот или иной жест, интонацию — говори мне, и я тебе объясню. Во время допросов просто записывай всё, чего ты не понимаешь. Постепенно ты сможешь узнавать классические невербальные жесты и не обращать на них внимания. М? — голос Чанбина завораживал, и Феликс уже усвоил для себя одну эмоцию, которая всегда прослеживалась в словах ленсмана — дружелюбие, по крайней мере, к нему это было, скорее всего, крайнее дружелюбие. Ли немного расслабился и смог сложить все кусочки никак не складывающейся картинки, поэтому лишь кивнул в ответ. Чанбин же тепло улыбнулся, хмыкнул и протянул правую руку: — Раз уж я вчера отсосал тебе, может, и руки пожмём в качестве закрепления союза? — лёгкий шок на кукольном лице инспектора рассмешил Чанбина, и он, не сдержавшись, фыркнул, однако руку не убрал, продолжая открыто предлагать своё общество. Для Феликса эта рука обозначала не ребячество, пожми он её — Со войдёт в его жизнь, и ему придётся открыться полностью, принять правила общения с другим человеком, а это тяжело, для него — в особенности. Но ещё он испытал лёгкую теплоту в груди, смотря на открытую ладонь этого интересного и манящего к себе человека — ему предложили себя в обмен на него, и это было трепетно, крайне завораживающе. Он неуверенно протянул руку и слегка сжал: она была тёплая и мягкая, не такая шершавая от дуновений вездесущего ветра, как у Феликса. Хоть ленсман и согревал его ладони перед вскрытием, Ли не успел от внезапности ощутить прикосновение, разложить свои эмоции по этому поводу в голове по полочкам, поэтому так приятно было осознанно дотрагиваться до чужой любезно предоставленной руки. — Ты совсем замёрз, пошли быстрее выпьем чаю и отогреемся, — прочистив горло, решил разрядить неловкую ситуацию Чанбин, наблюдая, как серьёзно и осторожно инспектор воспринял эту шутку. Спина покрылась мурашками оттого, как практически невесомо Феликс прошёлся пальцами по тыльной стороне ладони, разъединяя рукопожатие, будто аккуратно и робко пробуя на вкус — это было до одури интимно.

***

По обыкновению Феликс приходил на работу не раньше одиннадцати или даже после обеда, а иногда — не приходил вовсе, так как делать здесь было откровенно нечего. Однако сегодня он изменил всем своим привычкам и ровно в восемь самолично открыл двери участка ключом, который покрылся пылью на его ключнице — настолько редко он им пользовался. Вечером они всё же успели написать Хуго и Ларсу с просьбой прийти пораньше и показать материалы, однако сейчас их интересовало лишь одно — побеседовать с человеком, нашедшим труп. Беседа в криминалистике проводится тогда, когда нет никаких подозреваемых, сродни простому опросу сотрудники полиции захаживают к людям и расспрашивают их в комфортной для тех обстановке, чтобы дополнить картину преступления мелкими и незначительными деталями, собрать настолько большой паззл информации, насколько это возможно. Допрос — это уже совершенно другое занятие, оно направлено на получение признания подозреваемого. Как правило, он проводится на участке, в специально отведённых для этого комнатах. И, как это всегда бывает, первым подозреваемым становится человек в трёх случаях: если тот является близким или родственником жертвы, если тот видел жертву последним, а также если тот нашёл жертву первым. Поэтому Чанбин с Феликсом так рано появились в участке — они ждали прихода Томаса Ингвальдсена — фермера, обнаружившего труп — чтобы начать допрос. Примерно через пятнадцать минут после их прихода Ли услышал осторожное открытие двери и грубые шаги в тяжёлых ботинках по коридору — то был тот самый Томас, выглядящий как стереотипный фермер с поздравительных открыток: соломенная потрёпанная шляпа, суровое загоревшее лицо, всё испещрённое морщинами, клетчатая флисовая рубашка синего цвета, красиво оттеняющая глаза, да и джинсовый потёртый комбинезон с массивными ботинками на шнурках и торчащими из них неровными кромками носков. Весь его облик так и кричал «давайте поскорее разберёмся со всем, у меня нет времени» — недовольство сквозило в каждой черте напряжённого лица: — Феликс, к чему это всё? Я же рассказал вчера ребяткам всё, что знаю, да ещё и по нескольку раз? — басистый голос мужчины эхом расплескался в коридоре, и инспектор слегка поморщился от излишней громкости. — Это формальности, Томас, нам необходимо знать каждую мельчайшую деталь, чтобы было от чего оттолкнуться, — ответил ему инспектор, так как знал этот тип людей: им необходимо говорить только правду, неважно, всю ли, главное, чтобы она была простой и лаконичной, чёткой и по делу, иначе тот бы никогда не стал иметь дел с теми, кто, как они говорили, «болтает много и попусту». Омодт лишь хмыкнул и огляделся в поисках стула или двери, за которой этот самый стул есть, на что Чанбин любезно приоткрыл дверь допросной комнатушки и сразу же понял свою ошибку — та ответила скрипом давно несмазанных петель и кромешной темнотой, видно было лишь как по полу заворачиваются барашки пыли, потревоженные незнакомцами в своём обиталище. Ли даже забыл, как выглядит допросная — пользовался один раз в жизни, когда разбирался с беглым преступником, пытавшимся найти укрытие в такой глуши, в самом начале своей карьеры. Неудивительно, что с тех пор её использовали разве что только в качестве склада всякого мусора: туда скидывали архивные «висяки», сломанные предметы мебели и другие мелочи, — по итогу маленькая комната доверху была забита мусором и делами, которые воспрещалось выкидывать ещё несколько лет, чтобы в случае пересмотра дела можно было к ним обратиться, с выцветшими печатными машинкой буквами и пожелтевшими от времени страницами. Всё это безобразие позволил увидеть косой луч неизвестно откуда взявшегося из-за туч восходящего солнца, озаривший каждую деталь содержимого комнатушки. Хотя ленсман предварительно нажал на светильник, лампочка не загорелась, так как была попросту кем-то выкручена, и лампа так же испытующе смотрела своими пустыми глазницами на непрошенных гостей, как и сама комната. Чанбин быстро среагировал, пока Феликс с Томасом уставились пустым взглядом во внутренности маленького пространства, что так внезапно предстали перед ними, извинившись, закрыв дверь и открыв находящуюся рядом — в тот самый зал, из которого ленсман со своим подчинённым вышли вчера слегка помятыми и взмокшими. От воспоминаний лицо Ли обдало жаром, и он непроизвольно кашлянул себе в ладонь, стараясь скрыть заалевшие щёки. Никто не обратил на него внимание, и, проследовав за круглый стол, они расселись в странном порядке: Феликс, через два стула от него Томас, а на другом конце стола, стульях в пяти, Чанбин — рядом с доской. Ленсман кинул на них взгляд, вытянул три стула из-за стола, поставил два рядом, один — напротив, и попросил: — Господин Ингвальдсен, не могли бы вы присесть сюда, пожалуйста? Суперинтендант Ли, присоединитесь, пожалуйста, ко мне, — Феликс прекрасно понимал, почему тот расставил стулья именно так, не давая столу создать незримую границу между установлением доверительного отношения допрашиваемого и самим допрашивающим, посему всего лишь достал свой блокнот, ручку и присел слева от Со, закинув ногу на ногу — ему не нужно было устанавливать контакт с Томасом, тот должен был полностью сосредоточиться на Чанбине и воспринимать самого Ли как часть мебели, не более. — Господин Ингвальдсен, меня зовут Со Чанбин, как вы уже знаете — я новоназначенный ленсман этой фюльке, сегодня я и мой помощник, хорошо вам известный Ли Феликс, будут допрашивать вас с записывающим устройством, которое сейчас находится в моей руке, у вас есть какие-либо вопросы по поводу своих прав перед тем, как мы начнём? — спокойным и мягким голосом мужчина принялся проговаривать все необходимые формальности. Феликс любил комментировать мимолётом вещи в своей голове голосом профессоров или же просто своим внутренним голосом, возникающим при чтении всевозможных книг — это было первое, чему научил его невролог, чтобы знания не ускользали и их лишний раз не приходилось выкапывать из недр и так повреждённой памяти. Способ оказался действенным и понравился Ли — он подсознательно отчего-то чувствовал, что в своей прошлой жизни так не делал. Неизвестно и почему он радовался от этого. «Чтобы приступить к допросу, необходимо обозначить права человека и показать, что его слова будут иметь вес и значение, а также будут всегда доступны как для его обвинения, так и для защиты или подтверждения реальности сказанного самого допрашиваемого и допрашивающего его сотрудника правоохранительных органов. Запись должна производиться на три носителя: видео-, аудио- и письменный форматы, дабы была составлена полная картина происходящего и имелась возможность в любой момент пересмотреть процесс допроса, более того, велика необходимость наличия доказательной базы для дальнейшего суда» — мимолётом пронеслось в его голове дребезжащим голосом старого преподавателя, собаку съевшего на допросах и до сих пор работающего для правительства в самых тяжёлых случаях — когда нужно раскусить закоренелых и крепких преступников. Чанбин, тем временем, начал сам допрос: — Итак, — открыл тот дело в непримечательной картонной коричневатой папке и перелистнул пару листков, — вы сказали, что нашли труп после того, как отправились искать овец, потому что их не было в загоне, как обычно, так? — интересно, конечно, что тот начал не с установления контакта, а сразу решил вновь упомянуть уже всем, кажется, известные факты. Феликс незаметно передёрнул плечами, удобней усаживаясь в кресле и слегка повернувшись к самому ленсману, чтобы наблюдать за ним в том числе, ведь что-то ему подсказывало, что его ожидает крайне интересное зрелище. — Да, — коротко и ясно, как и всегда, ответил Томас, развалившись в кресле напротив. Феликс пометил себе, что тот засунул руки в карманы комбинезона на этом моменте и сглотнул, слегка напрягая мышцы шеи, что на секунду обозначились на смуглой коже. — Вы всегда встаёте в такое время и первым делом идёте выпускать овец на пастбище? — задаёт очередной вопрос Чанбин, продолжая для вида держать в руках папку, которая ему явно была не нужна, и вперяет взгляд в лицо оппонента. — Да, — такой же взгляд в ответ, словно те играли в гляделки. Ли ощущал себя находящимся на матче по большому теннису, поворачивая голову то вправо, то влево, следя, только, не за мячом, а за обменом энергетики и сравнением внутренних сил. Чанбин отводит взгляд первым, чтобы вновь что-то посмотреть в листах, но следующий его вопрос никак не связан с этим действием: — То есть даже не завтракаете? Не берёте с собой какой-нибудь еды, собираясь в долгий путь? Просто встаёте и сразу же, надев штаны, рвётесь на работу? — слова жёсткие и лишённые любых эмоций. — Ну ем, конечно, чтобы сил набраться. Не так сразу всё происходит, — немного замявшись, отвечает Ингвальдсен, слегка растерявшись и расслабляя плечи. Феликс понял манёвр Со — дать Томасу почувствовать себя победившим в «гляделках», ощутить лёгкое превосходство и сразу же прорваться сквозь ослабленную защиту. Что ж, это не лишено смысла, хотя сам Ли поступил бы по-другому и принялся бы просто расспрашивать о повседневных делах фермера: что тот обычно ест по утрам, сколько времени он на это тратит, ест он в одиночестве или с кем-то, о чём думает в такие часы, что ему нравится делать в свободное время. В академии, на дополнительных курсах K.R.E.A.T.I.V.*, учили, что нужно всегда начинать с общения и только затем постепенно переходить к манипуляциям, если того требует ситуация. Ленсман же сразу перешёл к старым практикам, от которых старались отойти уже как с середины девяностых — концепта «манипуляции и запугивания», поэтому инспектор очевидно нахмурился, не ожидая такой прямолинейности от начальника, но остался всё так же безмолвен, не вмешиваясь в ведение процесса, ведь тот всё же был куда опытней его самого в делах, касающихся допроса. — Что обычно едите на завтрак? — следует более мягкий вопрос. Отведя глаза в сторону и немного задумавшись, Томас поднимает левую руку, трёт пару секунд щетинистый подбородок, и отвечает: — Обычно ничего серьёзного, жена с вечера готовит мне что-нибудь, и я ем то, что найду в холодильнике. Иногда это мясо, иногда какой-то мясной салат или бутерброды, или каша, — рука возвращается в карман, взгляд снова встречается с глазами ленсмана, испытующе смотрящего в ответ. — А сами готовите что-нибудь по утрам? — полная безразличность. — Сам делаю себе кофе, — вновь слегка задумавшись, отвечает Ингвальдсен. — С молоком или без? — Без. — С сахаром или сладостями какими-нибудь? — Без того и другого, просто обычный кофе, Господи! — слегка начинает злиться Томас, отчего его ноздри раздуваются, а по шее постепенно подбирается к челюсти румянец. — К чему мы затрагиваем такую херню, как сраный кофе? — слегка повышает тот голос, гневно сжав кулаки в карманах, что не ускользает от цепкого взгляда суперинтенданта, и тот делает пометку за пометкой. Пару секунд Чанбин молчит, а затем, вздохнув, отвечает таким ледяным тоном, что в пору в пуховик заворачиваться — мурашки страха пробегают даже по рукам Феликса: — Попрошу вас отвечать на все мои вопросы, какими бы глупыми они ни казались — мы имеем дело с убийством и, возможно, с серийным убийцей, которому нравится придумывать своим трупам прекрасные локации, чему вы сами стали свидетелем: понравилось зрелище? Не думаю. И даже если я спрошу, каким на цвет, запах, вид и вкус было ваше дерьмо накануне и после, вы обязаны ответить, потому что на данный момент вы — первый и единственный подозреваемый в этом деле. В деле убийства человека, спешу напомнить ещё раз. Вы хотите выйти из этой комнаты невиновным человеком, коим вошли сюда? Поэтому попрошу не дерзить, не поддаваться эмоциям, а чётко, по делу и подробно отвечать на мои вопросы, чтобы мне не пришлось клещами вытягивать ответы. Вам всё понятно? — Ингвальдсен определённо находился в лёгком шоке, ибо не привык к настолько прямым угрозам от правоохранительных органов да и к тому, что с ним разговаривают как с нашкодившим ребёнком, а не заслуженным работником и почтенным человеком, как всегда было до этого момента. Он переводит взгляд на Феликса, словно пытаясь найти некую поддержку, но натыкается на бесстрастный, ничего не выражающий взгляд, моментально понимая, что с ним не шутят. Ли, кажется, даже наблюдал, как у Томас происходит мыслительный процесс, хмурятся из-за понимания своего положения брови, и отражается осознание всей ситуации во взгляде. — Да, — был его очередной ответ. Чанбин всматривается в яркие голубые глаза этого человека, кивает на его реплику и вновь принимается задавать вопросы тем же спокойным тихим голосом, словно бы и не было этого минутного осаждения гордыни: — Вы просыпаетесь в семье первым или с вами поднимается кто-то ещё? — Обычно один, но иногда поднимаю старших детей, чтобы те помогли в плохую погоду, иначе овцы потеряются, — Феликс отметил, что голос Томаса тоже стал тише и спокойнее, задумчивее, словно того внезапно придавило огромное горе и тот еле справлялся с необходимостью говорить. — В тот день с утра шёл дождь, почему вы не разбудил детей для помощи? — задал резонный вопрос ленсман. — Я посмотрел погоду и понял, что дождь закончится уже совсем скоро, так что не стал лишать их сна, им же ещё в школу нужно, пусть поспят лишний часок, — ответил тот как-то слишком уж быстро. Феликс записал и это в том числе. — Хорошо. Опишите ещё раз весь ход событий «от и до», пожалуйста, — вернулась привычная вежливость Чанбина. Томас вздохнул и, иногда запинаясь, чтобы припомнить детали, начал свой рассказ, который не перебивал никто из присутствующих: — Я встал как обычно, почти на рассвете, без будильника, потому что уже рефлекс за столько лет наработал. Выпил кофе, съел что-то из холодильника, но не помню, что именно, посмотрел погоду на ближайшее время по картам на телефоне, пока ел, затем оделся и пошёл к загону за дом. Его не видно, если выходить из дверей, нужно обходить дом. Я ещё тогда подумал, что странно это — овцы не блеют, ведь дождь их всегда немного нервировал и пугал, но как-то не придал этому значения. Подумаешь, не блеют, что с того? — пожимает плечами, сцепляет в замок руки на бёдрах, и, выбрав какую-то точку на полу, вперяет в неё взгляд, погрузившись в воспоминания. — Я открыл загон, прошёл по нему к их домику, поднял засов и понял, что что-то совсем всё странно: мои овечки обычно всегда толпились у самого входа, встречая меня, что даже иногда тяжело было открыть дверь, а тут — тишина полная, и холод ещё этот от дождя навевал какие-то странные мысли. Открываю и… — Ингвальдсен запинается, сглатывает, как-то тяжело вздыхает и продолжает, отчего Феликсу становится понятно, что мужчине всё же хотелось выговориться и рассказать об этом страшном и для него самого дне, ведь он потерял своих любимцев, которых даже ласково называл «мои овечки», а затем наблюдал за их розовыми освежёванными тушками и мёртвым человеком к тому же — на любого это окажет тот или иной эффект, — там никого нет, даже привычно не пахнуло теплом овса и запахом от их шерсти, словно в дом к мертвецу зашёл. Так пусто, мерзко и холодно, что кошмар. Сначала шок, наверное, был, а потом развернулся и побежал в гору, подумал, может, сами как-то сбежали, но только потом дошло, что не смогли бы они открыть засовы-то мои, они у меня особенные, ещё дед показывал, как они делаются. Надо просто поставить несколько засечек и знать, как именно потянуть деревяшку, чтобы не заскрипела — такая вот древняя система противоугона, — слегка усмехается, и в уголках его глаз расползаются морщинки-трезубцы. — Начал… плакать, чего уж тут скрывать. Любил я этих овечек сильно и распереживался весь, они ж подарком были от отца моего покойного, он их мне купил на восемнадцатилетие и сказал беречь как память от него, что он будет через них за мной наблюдать. Чушь всё, конечно, человек ведь, если уж помер, так насовсем. Но любил и оберегал их так, словно он и вправду смотрит. Разговаривал с ними и… — тут он всхлипывает и сердито начинает тереть глаза огрубевшими пальцами, а прекратив, вдыхает и выдыхает пару раз, успокаивается и затем продолжает: — У меня зрение всегда было хорошее, но я всё равно не мог понять, что ж там такое на третьем холме стоит — вглядывался, вглядывался, да всё без толку. Пошёл туда на негнущихся ногах и не смог ближе подойти, чем на три или пять метров, словно стена остановила. Так и стоял — смотрел и поверить глазам не мог. Парень, молодой ещё совсем, не местный, я бы узнал, у нас мало ребятни водится, сидит весь такой из себя как король что ли, но мёртвый, вот совсем. А потом овец своих заметил, мантию эту и как… завыл. Как зверь раненый, ей богу, они ж пропитанием всей моей семье были, да и детишек моих растили со мной вместе — как члены семьи. Роды даже принимали у девочек все вместе, а радовались так, будто ребёнок уродился. Жалко, очень жалко, — под конец голос его перешёл почти в шёпот, а последние слова и то Феликс понял, лишь прочитав по губам. Голова Ингвальдсена почти лежала на груди — на плечи навалился груз печали и скорби об утрате любимцев. Но Ли понимал, что тот явно что-то не договаривает, несмотря на весь рассказ, что-то в нём было не так, но он сам не понимал, что, поэтому так и записал на листке размашисто: «подозрительно, но не могу понять, где». — Я сожалею вашей утрате, Томас, правда. У меня, конечно, не было так много животных, но был любимый щенок, которого сбила машина прямо на моих глазах, и теперь в каждой собаке мне постоянно мерещится его мордочка. Не представляю, что бы я испытал, потеряв тридцать щенков разом, — что-то в голове Феликса зашевелилось, словно вот-вот зародится новое воспоминание, но это копошение было неприятно привычным, так что он, как и всегда, забил, не стараясь углубиться туда, где всё уже давно было выжжено и лишь иногда подавало признаки жизни, не надеясь на то, что воспоминание о прошлом внезапно появится и прояснит что-нибудь. — Конечно тебе не понять, — пробурчал Ингвальдсен, распрямляясь. — Сравнивать щенка и овцу, пф, с дуба рухнул, что ли? Овечка, она же кормилица, шерсть свою отдаёт, из неё вещи на продажу делаются, а когда совсем старенькая становится, то забить можно и мясо получить. — Многие любят ягнят, почему же забиваешь только старых? — тема овец явно была любимой у фермера, и тот принялся с блеском в глазах и с небывалым энтузиазмом отвечать: — Ягнят?! Совсем, что ли? И что, что вкуснее мясо и нежнее? Это же дитя совсем ещё, маленькое и беспомощное. Никогда не забивал даже взрослую и упитанную особь — только старушек со старичками, когда те уже совсем ленивые становились и на копытах не держались долго, долго горюя потом, — начал тот размахивать руками и плеваться слюной во все стороны, взбудораженный таким нелепым, по его суждению, вопросом. Феликс внезапно разгадал тактику ленсмана: прежде чем спрашивать действительно важную информацию, тот нащупывал каждую эмоцию в человеке, смотрел, как тот реагирует на слова разного настроя, как тот вспоминает и ведёт себя при этом, как не врёт, проще говоря, чтобы затем легко было отличить ложь. Поистине, Чанбин был хорошим специалистом и явно допрашивал уже не раз, постигнув это сложное искусство довольно хорошо. — А с их мясом что делал? — задал свой очередной вопрос Со. — Продавал, — вмиг успокоившись, ответил Томас, вновь погрустнев и опустив брови с руками, обратно присел на стул, с которого привстал в порыве страстного высказывания своих ценностей, — не мог я их есть, понимаешь? — вскинул тот взгляд из-под кустистых бровей на ленсмана. Тот лишь кивнул в ответ с серьёзным выражением лица, а затем, наконец, задал серьёзный вопрос: — Как думаешь, кто мог такое сделать с твоими овцами? — на миг лицо фермера сделалось нечитаемым, а затем оно словно окаменело, и тот выдавил из себя лишь: — Не знаю, — замолкнув сразу же после того как последняя буква выползла из его напряжённого рта, будто резко затворив ставни на окнах. Феликс предельно напрягся, так как не особо понял эмоцию: это была ярость или страх? Тот не знал человека, свершившего надругательство над животными и злился на него за это или же знал его, злился и боялся? Он так вперил взгляд в лицо Томаса, что тот переключил внимание на него: — А ты чего молчишь и сидишь тут как истукан? — до Феликса не сразу дошло, что спрашивали именно его, ответить за него поспешил Чанбин: — Опрос веду я, мой помощник конспектирует детали, — коротко и по делу, поэтому Томас сразу же сбавил обороты и потерял всякий интерес к его фигуре. Однако Ли подумал о том, что тот просто хотел перевести тему, значит вторая его догадка была куда более обоснованной, нежели первая. — Неужели, Томас, у вас нет никак предположений, кто мог это сделать? — ленсмана не так легко было сбить с толку такими дешёвыми уловками. — Может, вы враждуете с кем-то на этом поприще, и тот решил таким образом отомстить? — Да, с Юханом этим, чтоб его собаки нахер сгрызли, — снова разозлился Ингвальдсен, явно с облегчением вцепившись в предложенную причину. — Юханом… — решил подыграть ему в этом ленсман. — Юхан Омодт, сволочина последняя эта! — распетушился Томас. — Как долго у вас конфликт и по какому поводу? — Чанбин принял перевод темы и решил, скорее всего, пока позволить всем эмоциями отобразиться на лице человека напротив, Феликс же просто записал имя на бумаге, размышляя над методами ведения допроса Со. — Вообще, мне он просто как человек противен. Животных выращивает как инкубатор, не бережёт их совсем, режет и ягнят и всех подряд, правда, у нас никто такое мясо не покупает, так он в город ездит и там продаёт — вот уж точно ничего святого в человеке нет, мразота эдакая. Однажды отравил моего пса, сукин сын, я столько денег тогда вбухал в лечение, животинка-то смышлёная и тоже как родная стала, а тот хотел, чтобы мои овцы простаивались и шерстью свалялись. Хотел продать побольше пряжи, чем у меня, ведь я его всегда обходил в этом вопросе, но я всё равно лучше справился и обогнал этого мерзавца! — Ли подумалось, что не мог человек ради этого убить другого и освежевать все тушки лишь для того, чтобы отомстить своему конкуренту. Видимо, Чанбин подумал о том же, потому что спросил: — А мог ли он убить человека, как по-вашему? — на что Томас крепко призадумался, однако услышать ответ инспектору было не суждено, так как позади отворилась дверь и внутрь влетел Ларс, чем привлёк внимание всех присутствующих. — Ой, извините, Феликс, можно с тобой поговорить? — Ли вопросительно посмотрел на Чанбина, на что тот ему утвердительно кивнул и показал на дверь, мол, давай, я сам справлюсь. Феликс встал, оставив свой блокнот на стуле, разгладил складки на брюках и удалился за Ларсом в комнатушку поменьше и подальше от основного зала. — Что накопали? — без приветствия начал суперинтендант. — В том-то и дело, что странно, что накопали вообще, — многозначительно ответил на это младший по званию. — А теперь давай без полунамёков — говори нормально, — слегка пожурил того Феликс. — Ладно, ладно. Короче, — тот принялся возиться с кофейной машинкой, стуча и хлопая её внутренностями и шкафчиками, — мы с Бьёрном, как и приказано, пошли к местности и, ожидаемо, сначала ничего не нашли. Проторчали там до темноты, даже спускались в близлежащие рвы и каналы. На самом месте преступления уже никого не было, все разошлись, сняв необходимые кадры, ну сам знаешь, как это у нас с нехваткой лишних рук, — инспектор угрюмо кивнул, подходя ближе и ставя ещё одну кружку рядом, чтобы Ларс и ему сделал кофе. Феликсу ой как не нравилось, что место преступления никто не охранял, но он ничего пока не мог с этим поделать, даже Чанбин не мог позвать своих сотрудников на помощь, ведь те находились на службе другой фюльке, да и случай пока не считался серьёзным по меркам высоких чинов и руководителей. — Продолжай, — лишь сухо попросил Феликс, ставя ещё одну кружку поблизости, бросил туда пакетик с зелёным чаем и поставил электрочайник, а затем опёрся поясницей о ближайший подоконник и, скрестив руки на груди, вновь посмотрел на молчавшего всё это время помощника: — Я же попросил продолжать, — Ларс странно смотрел на него, но после просьбы встрепенулся и вернулся к своему рассказу, опершись одной рукой на столик с принявшейся гудеть кофемашиной: — Ну что, мы принялись обследовать лес поблизости внизу, бродили там почти до рассвета и тоже ничего не нашли, кроме, пожалуй, верёвки, возможно, ей перетаскивали покойника, а может, просто кто из местных давно оставил, так как она, мягко сказать, не в очень хорошем состоянии. Так вот, я проводил Бьёрна до его дома, чтобы тот поспал хотя бы два часа перед началом смены, а сам решил ещё раз сходить на холм и прямо с него сюда примчался, так и знал, что вы уже тут будете. На месте нашего трона появился нож в крови, с деревянной ручкой и гравировкой на ней — три руны, обозначений не знаю, но ещё одно, сейчас, — тот так начал тараторить, что было совершенно не похоже на меланхоличный характер Ларса, поэтому Феликс изрядно напрягся и ожидал, что же он скажет дальше. Тот, тем временем, стянул с плеча изрядно потрёпанный временем рюкзак и достал оттуда вещественный пакет с их первой уликой: — Сам нож был в запёкшейся крови, — продолжил тот, хотя сей факт был явственно виден. Ли осторожно взял пакет из рук и всмотрелся в изящно выжженные символы на самом конце рукоятки: — Феху, Эйваз и Сол, — прошептал он сам себе, и мурашки прошлись по его спине, ведь это значило только одно: — Он наблюдает за нами.