Свежеватель Боб

      Торжественный миг наступил через несколько недель, когда Боб уже уверенно стоял на ногах, мог громко говорить длительное время и даже жестикулировать без опаски потерять равновесия.       Боб до сих пор пользовался тростью, но скорее уже по привычке, а не из-за необходимости.       Медицинские сёстры принесли ему одежду для выступления. Боб отложил в сторону белую широкополую шляпу с пышным чёрным пером, взял и расправил до боли знакомый плащ. Он застыл, разглядывая одежду. – Что-то не так? – спросила Арделия. – Одежда чистая, залатана так, как будто новая! – Спасибо, сестра, – ответил Боб, – просто воспоминания… На Скутуме Свежеватель стрелял по тем, кто носил такие плащи. Остальное снаряжение не отличалось от утерянного в последнем бою ничем, кроме цвета, однако именно белый цвет Боб на дух не переносил. Он слышал много разговоров о красных "пидорских" сапожках, о том, что стиль Classis Libera уродливый и кричащий, и даже, порой, разбивал морды за такие слова, но Бобу нравилась одежда доппельзольднеров. Иногда получалось забыться, насладиться ощущением праздника перед тем, как окунуться с головой в кровь и дерьмо. Белый же цвет – мало того, что непрактичный, так ещё и насквозь фальшивый.       "Особенно если в нём я, – Свежеватель поморщился. – Я. Свежеватель Боб. Убийца, грабитель, мародёр. Весь белом в толпе народа. Вот это номер".       Но делать нечего. Прослыть привередливой капризной девочкой Боб не хотел. Он начал собираться. Натянул свободные широкие штаны – Боб опасался, что те повиснут на нём как парус, но одежду подшили по новым размерам. Потом Боб надел рубаху, поддоспешник, а поверх нацепил кирасу и зафиксировал её ремнями по бокам.       Хокберг не поскупился. Не только нагрудник, но даже наплечники, наручи и наколенники прошли лазерную гравировку и травление. Рисунки имперской аквилы и других святых символов были выполнены чистым золотом, а на пустое пространство оформители налепили печати чистоты.       Свежеватель накинул на голову шляпу, надел чёрные перчатки и сапоги – единственные составные части образа, хоть немного отличающиеся по цвету от остального комплекта.       – Ох, хорош... – вздохнула Арделия, – где мои семнадцать лет?       Она повернула ростовое зеркало на Свежевателя.       – А для этого дела обязательно нужны семнадцать лет? – спросил он. – Нет, – проговорила пожилая медсестра, – но желательно семнадцать.       Несмотря на комплимент, Свежеватель остался недоволен образом, как и декоративным оружием, сестрой-близняшкой сабли капитана.       "Такой только в зубах и ковыряться, – подумал Боб. – "Но с другой стороны… с двуручем ты бы сейчас не справился".       Боб поправил перевязь, шляпу, ещё раз оглядел себя в зеркале со всех сторон, вдохнул поглубже и направился к выходу из госпиталя.       Там его встретил погожий день и вспышки пикт-аппаратов, из-за которых Боб даже ослеп на несколько мгновений. Когда он проморгался, то окинул взглядом мир, простирающийся дальше мраморной лестницы – до этого момента он имел удовольствие прогуливаться только по внутреннему дворику.       Алая звезда зависла в зените и безжалостно метала копья-лучи с небосвода. И секунды не прошло, как на лбу выступили первые капли пота. У линии горизонта Боб разглядел редкие многоэтажные здания и зелень, точнее "краснень", лесов Нагары. Он уже знал, что находится на каком-то заброшенном курорте, а поэтому не удивился такому сочетанию, непривычному для того, кто родился в мире-улье и не видел ни одного растения, пока не покинул проклятую задымлённую планету.       Наверняка у больницы была подъездная дорога вокруг какой-нибудь облагороженной клумбы, но Боб мог только предполагать, потому что куда бы он ни бросил взгляд, всюду натыкался на людей.       По коже пробежали мурашки.       "Сколько же здесь их?! Пять тысяч? Десять?"       Они были повсюду: толпились у кордона, организованного скитариями Кука, стояли в тени памятника змеи, обвивающей чашу, в сени далёких деревьев, дальше на холмах.       Свежеватель так бы и стоял с открытым ртом, если бы Георг Хокберг не взял его за локоть.       – Они тут все ради тебя! – произнёс капитан. – Здорово, правда?       – Почему ты не сказал?       – Я предупреждал.       – Да, но я думал, что придут три-четыре сотни, может, полтысячи… но не столько!       – Я сам в шоке! – ухмыльнулся Георг.       Капитан хлопнул Свежевателя по плечу.       – Ладно. Давай, не дрейфь! Там на трибуне лежит листок с речью. Прочитай, помаши руками направо-налево и постарайся уйти, не запнувшись. Справишься?       Свежеватель ответил:       – Ну… вроде проще простого. Хотя я, конечно, никогда не выступал перед толпой.       – Да ладно?! – удивился капитан. – А как же доппельзольднеры? Подумай, что войско воодушевляешь! Это оно и есть, если уж на то пошло.       – Ладно. Я справлюсь. Я справлюсь.       – Если что, тебя Освальд подстрахует, – предупредил капитан. – Ну, давай, с Богом-Императором!       На негнущихся ногах Свежеватель взошёл на трибуну, воздвигнутую рядом с госпиталем, и остановился рядом с десантником. Освальд подмигнул Бобу своим единственным родным глазом.       Свежеватель наклонился ближе к микрофону, посмотрел на заготовленную речь. То ли Отарио светило слишком ярко, из-за чего глаза слезились, то ли зрение подсело за время, проведённое в госпитале, но Боб не мог разобрать некоторые слова.       Он решил взять листок в руки, а поэтому стал вытаскивать его из креплений.       Налетел лёгкий морской ветерок. Он принёс с собой приятную прохладу, но унёс заготовленную речь.       Свежеватель затаил дыхание. Толпа затаила дыхание.       "Да что такое?!" – Боб посмотрел на руки.       Они слегка тряслись.       – Без паники, – прошептал Освальд. – Я помню речь наизусть.       Он склонил голову, чтобы движения губ не было видно.       – Поздоровайся с толпой для начала, – посоветовал Освальд.       – Э-э-э, – произнёс Боб в микрофон.       Этот звук вырвался из динамиков и эхом распространился среди толпы.       – Здрасьте, – продолжил Боб и замолчал.       "Как-то я странно звучу, – подумал он. – Как будто кто-то за меня говорит".       – Меня зовут Боб, – произнёс Боб и попытался улыбнуться.       – Всё! Хорош! – прошептал Освальд. – Повторяй за мной: "я погиб, сражаясь с орками".       Свежеватель повернулся к десантнику:       – Но я не погиб.       – Боб… – проскрежетал Освальд.       – Ладно, – поник Свежеватель.       Он стал повторять за десантником:       – Я погиб, сражаясь с орками. Прометий пожрал мою плоть, шрапнель сломала все кости. Я стал пеплом, я стал ничем, вернулся к тому, с чего всё начиналось. Но Бог-Император, с присущим только Ему беспримерным милосердием, решил, что народ Нагары достаточно пострадал. Император возродил меня из пепла, дабы нёс я великую Истину Терры и Слово Божье. Дабы изгнал я поганых орков со святой земли и преследовал их среди звёзд. Засим объявляю я…       Свежеватель отступил от микрофона и повернулся к Освальду:       – Кто эту херню писал?!       – Боб, твою мать…       – Сука…       Боб поморщился, тяжело вздохнул и вернулся к речи:       – Засим объявляю я Крестовый Поход.       – Больше чувств, – посоветовал Освальд. – Это ж воодушевляющая речь!       "Говно это", – подумал Свежеватель, но уловил необходимое настроение.       – И совершу я великое мщение наказаниями яростными над теми, кто замыслил навредить роду человеческому! – воскликнул он, потрясая кулаком. – И да узнают зеленокожие, что имя мне – Свежеватель, когда меч мой опустится на их шеи! Во славу Императора! За Нагару!       – Отлично, – шепнул Освальд.       Свежеватель и сам это понял, потому что толпа разразилась неистовыми воплями и криками поддержки.       – Да! Гони орков! Прочь! Смерть чужакам! Мы с тобой, Свежеватель! Слава Императору! – кричали люди.       Боб сцепил руки в замок и помахал таким образом во все стороны.       – Пора уходить, – предупредил Освальд.       Он первым спустился с трибуны, и вместе со скитариями образовал коридор в толпе до вытянутого лимузина, украшенного флагами компании.       Свежеватель, памятуя о предупреждении Хокберга, следил за движениями и преодолевал каждую ступеньку лестницы с величайшей осторожностью. И вот наконец он внизу.       Боб завёл ладонь за ухо и приглушил слуховой аппарат – голова начинала раскалываться от криков. Он забрался в машину и принял бокал с шампанским, который ему протянул капитан.       – Молодец! – салютовал Георг. – Для первого раза сойдёт.       – Боже-Император… да что с ними не так? – спросил Боб, оглядывая оскаленные лица людей сквозь тонированное стекло.       – А что тут непонятного? – Георг наполнил себе ещё один бокал. – Это мы с войны кормимся, а местным она уже поперёк горла. И тут появляешься ты, такой весь в белом, такой весь чудесный.       – Да не, это понятно, – ответил Боб. – Но ведь они даже не знают, кто я такой. Я же проходимец, наёмник… мразь, которая с войны кормится.       – Ты – символ, – произнёс Освальд. – Символ победы. Ты умер и воскрес, сражаясь под знамёнами Бога-Императора. Это главное.       – О-о-о... чую в воздухе вонь костров Инквизиции, – поморщился Свежеватель.       Георг хмыкнул:       – Первый раз что ли?       Боб не ответил. Посмотрел на бокал в руке и попробовал напиток, но не почувствовал вкус.       – Ещё? – спросил Георг, протянув бутылку.       – Нет.       – А зря! – сказал капитан. – Тебе нужно набраться храбрости. Сегодня ещё парочка интервью и личная встреча с одной властной особой из церкви.       – Что?!       – Да. Вот, – Георг протянул Бобу стопку скреплённых бумаг. – Это список вероятных вопросов и ответы к ним.       – Ну… Георг! – Свежеватель метнул на капитана злобный взгляд.       Но тот только усмехнулся и проговорил:       – Держи удачу за вертлявый зад, Бобби!