Личные разговоры профессора и ученицы

Новый учебный год начался безумно, но вполне ожидаемо, если учесть то, что теперь даже Хогвартс стал небезопасен. Первое, что начало меня беспокоить, — это вечное подозрение Гарри к Малфою. Хватило только одного инцидента в поезде, чтобы понять, что Гарри настроен серьезно. Его маниакальная жажда вычислить то, чем занимается слизеринец, беспокоила не только меня, но и Рона. Мы оба пытались остановить Гарри, привести его в чувство, но он продолжал свое дело. В итоге, он предоставил нам подслушанный разговор между Малфоем и профессором Снейпом. Между Драко и Северусом… «Я не хочу вспоминать о нем», — эта надпись на стене, воздвигнутой мной самой еще в прошлом году, вновь восстала, когда рядом засияло имя некогда любимом мною человеке. А любимом ли? Любила ли я его или только развлекала себя этим чувством, чтобы не застрять в бесчисленных учебниках и знаниях? Я не знала этого и до сих пор не могла понять, но мне было тяжело вспоминать о профессоре или видеть его на уроках по защите от сил зла. Мы оба вели себя естественно, будто между нами не возникла дыра, слишком явная и бесконечная, которую невозможно пересечь. — Надо его притормозить, — пробормотал Рон, когда вновь услышал от ушедшего Гарри слова о Малфое и Снейпе. — Да, стоит… — Но, знаешь, я был бы рад, если Снейп реально окажется предателем, — со злорадством в голосе сказал Рон. — А ты разве нет? Этот псих не такой, каким кажется Дамблдору. — Не думаю, Рон… Я в этом неуверенна. И, прежде чем Рон начал говорить о том, как я глупо доверяю этому «отморозку», я захлопнула учебник и вышла из гриффиндорской гостиной. Сейчас было около девяти, время уверенно подходило к комендантскому часу, так что у меня еще был час с лишним в запасе. За это время я хотела пройтись по замку и, возможно, оставить свои подозрения, рожденные от обвинений Гарри и Рона. Пусть мои чувства были растоптаны, но даже так я не смогла расстаться с отголоском, крепко засевшим в моем сердце. И этот отголосок всегда просыпался, когда кто-то начинал судачить о Снейпе или уж тем более говорить о нем гадости. Вот и теперь я завелась с пол оборота, норовя выдать себя в любой момент, ведь каждый рядом со мной ненавидел профессора, придирчивого, язвительного и злобного. Сейчас я была не только разозленной защитницей чести Северуса, но и той, кто сомневался в нем. И эти две стороны уже порядком меня задергали, поэтому я так хотела поскорее избавиться от своих подозрений. В какой-то момент это желание так возросло, что я нагло заявилась на нижние этажи, где думала встретить Снейпа. Его там не было: в коридорах только слизеринцы, от которых я пряталась по углам, а его личный кабинет был закрыт. Я надеялась встретить его в кабинете, где проходят уроки по защите от сил зла, но и там не было даже намека на его присутствие. «Может, не стоит его вообще трогать? Гарри сходит с ума! Ему этот Малфой везде мерещится», — говорила разумная часть меня, кричавшая так громко, что могла заглушить другую, эмоциональную. Именно эта вторая половина тянула меня дальше, уводя за пределы замка, на улицу. — Да, я слишком стараюсь, — остановилась я окончательно, но только для того, чтобы тут же услышать позади себя надменный голос профессора: — Вы переплюнули саму себя, мисс Грейнджер. Время близиться к ночи, а вы на улице. Какой… казус. — Удивительно то, что именно вы опять застали меня за моим преступлением, — в ответ сказала я, подходя ближе к темной фигуре. Образ профессора был так мрачен, что заметить его в тиши, в этой ночной мгле было невозможно — он сливался с чернотой ночи Хогвартса. — Вы искали меня? Или просто проходили мимо? — Много на себя берете, Грейнджер. — Действительно… Я опять выхожу за рамки. Наш разговор не был таким, каким я посмела его представить в своих мыслях. Изначально я думала идти в лобовую, чтобы не мучить себя неопределенностью, потом начала продумывать вопросы, которые могли подловить или, наоборот, обелить Снейпа в моих глазах. Ни того, ни другого не произошло, и все потому, что я не могла быть собранной рядом с ним. Остатки чувств еще бились о каменные глыбы, которыми я обставила этот оазис в своем сердце. — Возвращайтесь к себе, пока вас не заметили, — наконец сказал профессор, когда тишина между нами стала слишком тяжелой. Он обошел меня, теряясь вдали, но я тут же спохватилась и крикнула ему в след: — «Вам верит Дамблдор и я!» От моих слов он внезапно остановился, поворачиваясь обратно. В темноте блеснуло удивление в его глазах, которое он не мог скрыть, сколь не старался. Он не смог бы, потому что эти слова из далекого прошлого были произнесены той Гермионой, которая летала от своей любви к нему. — Я вижу, что вы не забыли мои слова. И, знаете, я продолжала вам верить все это время, хотя прошло уже больше года… Но сейчас мое доверие к вам пошатнулось, — прошептала я последние слова, которые боялась произнести даже в мыслях. — Гарри видел вас и Малфоя. Я не сомневаюсь, что вам это известно, как не сомневаюсь в том, что этот кретин что-то задумал. — Молчи, Гермиона! Снейп крикнул это так громко и так отчаянно, что я на секунду потеряла дар речи. И не понятно, что этому послужило: его тон или то, что я впервые за столь долгое время вновь услышала свое имя от него. Но моя растерянность пробыла во мне не долго, через секунду я же летела к нему, чтобы рассмотреть вблизи глаза либо полные лжи, либо чистые и правдивые. Когда я подошла слишком близко, профессор отступил на мизерный шаг, но только для того, чтобы не столкнуться со мной нос к носу. Его глаза при этом уверенно смотрели в мои, как это было всегда. Он всегда был чертовски уверен в себе, настолько, что не мог не заставить восхититься этим. — Неужели вы заставите сомневаться в себе? Вы сами знаете, что все не доверяют вам, и на это есть причины, но я верила вам безоговорочно. Прошу, не разочаровывайте меня. — И почему же? Я думал, что ты уже пришла в себя. — Да, пришла в себя, но это не значит, что я перестала верить вам. Я хочу верить даже больше, чем раньше, поэтому не совершайте ошибок, о которых сами после пожалеете. Я не знала, были ли услышаны мои слова так, как я того хотела, так, как я их говорила. Северус не ответил мне, будто он не мог признаться в чем-то, по крайней мере, так мне показалось в тот момент. Именно поэтому я не стала допытываться и искать истины в его взгляде и словах. Вместо этого я попрощалась с ним и ушла в спальню, боясь не того, что на обратном пути меня могут увидеть, а того, что эта встреча окажется бесполезной.

*** *** ***

«Авада кедавра…» Кто придумал это непростительное заклятье? Кто в здравом уме вообще мог додуматься до него? В очередной раз я задумалась над этими вопросами. Вот уже который раз я сталкивалась с этим заклятьем: сначала в учебниках, потом на уроке по защите от сил зла, а потом уже на практике. Седрик, Сириус… И это только смерти, произошедшие рядом со мной, в моей жизни. Страшно от того, что от этого проклятья пострадали тысячи людей, десятки, если не сотни, тысяч неповинных людей. Нет, конечно, не все были чисты, но это не было причиной для их убийства. Это было слишком жестоко, слишком неправильно. Но даже это меркло с тем, что от непростительного заклятья умер человек, волшебник, незаслуживающий этого ни в коей мере. Дамблдор был великим волшебником, так говорят многие, и они точно не ошибаются, но это было просто реплика, общая цитата, которая не могла описать его полностью. Это был великий волшебник — да, но это был, прежде всего, великий человек с невероятной красоты души и сердца. Гениальный учитель, справедливый директор, преданный друг и, в конце концов, озорник, каких свет не видывал. Дамблдор был… Он был… Когда-то существовал… И сейчас его рядом с нами нет. Больше всех, — все это видели, — переживал утрату Гарри. В этот последний для них год, он был ближе всех к директору. Казалось, так было всегда, возможно, уже с самого рождения Гарри, но тут никто не может говорить наверняка, — пусть и открытый, Дамблдор умудрялся хранить десятки тайн в своих мыслях. И вот этого человека не стало, а всему причиной был тот, кому он доверял безоговорочно, даже несмотря на подозрения и советы других, близких ему людей. Так двулико, так нахально… — Гермиона? Джинни последовала за мной после похорон. Она и сама была бледная, как смерть: эти болезненно сжатые руки, в полоску вытянутый рот, неестественно выпрямленная спина и — самое главное — безумно печальные глаза. Она стояла в проеме двери, глядя на меня вот такой… Такой же разбитой. Мне не составило труда понять, что только-что она сама рассталась с тем, кого любила, — с Гарри. Как она потеряла Гарри (уверена, что не навсегда, если, конечно, для нас не закончится все плачевно), так и я окончательно потеряла веру в Северуса. Жаль только, что потеря будет куда тяжелей, ведь она безвозвратна. И надо было ей явиться именно тогда, когда сдерживаемый поток эмоций, слез и криков сейчас бушующим шквалом прорвал плотину моего терпения. Я забежала в комнату, пока все остальные еще ходили рядом с учителями на улице. Здесь никого не было, так что я могла побуянить, покричать и дать волю бьющему во все стороны потоку печали и скорби. — Не прячься от меня, — тихо сказала она, подбирая подушку, которую я незадолго до ее прихода со всей силы бросила в стену рядом с дверью. Джинни положила подушку на самую ближайшую к ней кровать и прошлась по комнате до меня. — Выйди, — пробормотала я, понимая, что не хочу никого видеть сейчас. Во мне было слишком много эмоций, чтобы выплескивать их рядом с кем-то. Эти эмоции были слишком личные, тайные. — Я знаю, прости, — сказала так же тихо она, но вместо того, чтобы послушаться и покорно выйти, Джинни крепко схватила меня, обняла и сама неуверенно заплакала на плече. Ее слезы, объятья, такие естественные и искренние, добили меня, и тот хлипкий волосок, что держал меня над пропастью, оборвался. Я всхлипнула, припоминая в мыслях все моменты прошедших двух лет, припоминая себе лицо человека, которого любила по каким-то странным причинам (если, конечно, они вообще для меня существовали). «Я не могу поверить в то, что он действительно убил его!» — кричало все во мне, когда я вспоминала выражение лица Северуса, его ухмылку, тайную и неуверенную улыбку, ядовитые слова, за которыми прятались искренние теплые чувства. Все это в нем не могло быть ложью, но в тоже время все это никак не могло быть в человеке, хладнокровно убившем своего покровителя. Я в очередной раз всхлипну, а после почувствовала руку на своей спине: Джинни похлопывала меня, а от этого я будто еще больше загоралась от своей скорби по ушедшему навсегда директору Хогвартса и по оставленному только-лишь в глубинах своего сердца образу человека в вечно развивающейся черной мантии. И мою плотину окончательно прорвало.