Асканландская книга проклятых

      Гермиона смогла взять себя в руки только когда они вошли в Парадный Зал¹. Их вела м-с МакГонагалл, высокая женщина лет пятидесяти в затейливом изумрудно-зелёном наряде. Она обладала чёрными, убранными в пучок волосами, узким лицом со всё ещё красивыми чертами и странными глазами жёлто-зелёного цвета с кошачьими зрачками. По мнению Гермионы, с ней они могли бы поладить – на первый взгляд она выглядела суровой, но честной и принципиальной женщиной.       Парадный Зал оказался ещё более исполинских размеров, нежели тот, в котором они оказались сразу после входа, и его потолок и стены могли бы так же теряться во мраке, если бы не тысячи и тысячи свечей, паривших в воздухе. С них не капал воск, и, казалось, они вовсе не сгорают. Дотронувшись до одной из свечей, Гермиона почувствовала холодное гладкое стекло. Здесь стояли пять длинных столов, заставленных золотой посудой, один из которых противопоставлялся другим; по сторонам тянулись балконы, искрящиеся лампы и узенькие окна, а над главным столом темнело одно большое, украшенное витражами с сотней разноцветных сцен; и всё это куполом накрывало тёмное небо с бесчисленными сверкающими звёздами и только восходящей стареющей луной.       Проходя мимо столов, за которыми сидело множество шепчущихся и громко болтающих учеников в чёрных одеждах и остроконечных шляпах, Гермиона подумала, что они удивительно подходят этому залу: других людей она здесь вообразить не могла. Среди них время от времени попадались таинственные фигуры, похожие на искажения пространства, в местах "смятия" полупрозрачно серебрящиеся – точь-в-точь те силуэты, которые проплыли над ними в маленькой комнатушке несколько минут назад. Вслед за м-с МакГонагалл они поднялись на возвышение, на котором стоял учительский стол. Они выстроились в линию, оказавшись лицом к остальным ученикам. Гермионе казалось, что она спиной ощущает на себе взгляды учителей.       – Он зачарован так, чтобы выглядеть, как небо снаружи, – сказала она, указывая на потолок. Палец немного дрожал, как она с раздражением заметила. – Я прочитала об этом в "Истории Хогвартса".       М-с МакГонагалл принесла табурет – обыкновенный четырёхногий табурет, что удивительно, – и водрузила на него изношенную, залатанную шляпу. Пару секунд стояла почти совершенная тишина, после чего послышался звук, оказавшийся негромким женским пением, исходящим откуда-то из шляпы или табурета. "Странно. Я не читала о таком", – подумала Гермиона. Песню она пропустила мимо ушей, оглядывая зал и напряжённо гадая, в чём будет состоять испытание, что оно в конце концов покажет и для чего здесь шляпа с табуреткой. Её смущало то, что она ничего не знала о "Церемонии Распределения". "А если потребуется что-то, чего я не знаю? Или если я забуду всё как раз когда будет нужно помнить?". С ней случалось так несколько раз – из головы вылетало всё, что она выучила, хотя только недавно она знала это превосходно. На то, чтобы вспомнить, требовалось около минуты – а именно этой минуты у неё и не будет.       – Когда я назову ваше имя, – зычно сказала м-с МакГонагалл после того, как отгремели аплодисменты, – вы наденете шляпу и сядете на стул, чтобы вас распределили! Эббот, Ханна!       "И всё? Так просто", – подумала Гермиона. Она была почти разочарована – хоть на какую-то проверку знаний она надеялась. "Хотя там может быть подвох, конечно". Это длилось недолго – около полминуты девочка неподвижно сидела на табурете, после чего тот же женский голос воскликнул: "Хаффлпафф!". Под хлопки и одобрительные выкрики, Ханна Эббот сбежала вниз и села за один из столов. "Нет, всё-таки это именно настолько просто". Ритмично постукивая носком туфли по полу, она нетерпеливо дожидалась своей очереди. Её одноклассники никогда не могли понять, почему она вечно напоминает о контрольных и просит провести их пораньше – на самом деле она всего лишь желала отделаться как можно быстрее, чтобы прекратить волноваться об этом и переключиться на что-нибудь другое. Того же самого она хотела и сейчас.       Когда наступила её очередь, Гермиона почти побежала к табурету. Шляпа оказалась ей велика и сильно пахла пылью и какими-то травами.       "Интересно", – произнёс тихий женский голос где-то рядом с ухом.       "Кто это сказал?". Гермиона вздрогнула.       "Разумеется, я, – услышала она тот же голос. Теперь было ясно, что он звучит в её голове. – Интересно. Ты неглупа, весьма, и любознательна. Прилежна и ответственна, при этом отважна... и амбициозна. И слишком нетерпелива, прямолинейна и ограниченна".       "Ограниченна?" – мысленно возмутилась Гермиона.       "Да, твоё место не в Слизерине и не в Хаффлпаффе..."       Гермиона слегка улыбнулась. Она знала это и без Шляпы.       "... и не в Рейвенкло, конечно".       "Это Распределение какая-то глупость", – думала Гермиона, сбегая с помоста вниз. Ей вообще казалось, что попытки разделить всех людей на четыре типа бессмысленны, но теперь они казались ей ещё более пустыми. Голова почему-то болела – слабо, но монотонно и неприятно. Глядя на тарелки и кубки, она поняла, что её слегка подташнивает.       – Добро пожаловать в Гриффиндор, – торжественно произнёс рыжеволосый префект и пожал ей руку. – Я Перси Уизли, префект. Это – Вита Уэйд... тоже префект.       – Добро пожаловать. – Гермиона поймала себя на том, что не видела эту девушку в коридоре поезда. А между тем, её нелегко было забыть или с кем-либо перепутать. Не то чтобы она была изувечена, уродлива или особенно красива; но что-то в ней было такого, что делало её узнаваемой – и Гермионе это что-то совсем не пришлось по вкусу.       Она моргнула и села рядом с префектом Уизли. Тошнота и головная боль практически исчезли, и она почувствовала себя гораздо бодрее. "Сейчас около десяти вечера, наверное", – подумала она. Обычно она ложилась спать примерно в это время, но сейчас ощущала себя полной энергии и совершенно не сонной. "Это очень странно. Хотя не пора ли мне считать странные вещи нормальными?" – гадала она, поправляя шляпу на своей голове. Ей было непривычно это место и эти люди, и находиться среди всего этого, знать, что ты часть всего этого – ещё непривычнее.       – А, так что вы делали в поезде? – спросила она у префекта, когда тот поприветствовал Невилла Лонгботтома. Его распределение в Гриффиндор тоже казалось ей нелепым и нелогичным, но разум уже отказывался бороться со всеми этими несуразицами.       – Да так, ничего любопытного, – отмахнулся Уизли.       "А по-моему, это очень любопытно", – подумала Гермиона, но настаивать не стала. "Можно подумать, мне нечем заняться, кроме как выпытывать чужие секреты".       – А занятия начнутся сегодня?       – Нет, – с лёгким изумлением возразил префект Уизли. – Завтра. Сегодня слишком поздно, но будет пир и бал.       – По-моему, лучше бы поставили уроки вместо этих пира и бала. Праздновать можно и на Рождество, а вот уроки отложить точно нельзя, потому что тогда мы отстанем от программы – а лучше оставить в конце года несколько занятий на повторение, чем ничего не успеть.       – По-моему тоже, но... – он встал. – Добро пожаловать в Гриффиндор!       Гермиона огляделась в поисках кого-нибудь, с кем она могла бы поговорить. Невилл сидел с растерянным и ошеломлённым видом, как будто произошло нечто совершенно неожиданное. Неподалёку сидело мерцающее перламутром создание, еле слышным шёпотом разговаривавшее с одним из учеников; Гермиона не могла разобрать ни слова из языка, на котором велась беседа. Скользнув взглядом ещё дальше, она неожиданно для себя разглядела ту компанию, которая искала в поезде золотые медали. Двух или трёх человек недоставало – наверное, они учились в других домах. "Повезло. Не придётся бегать по всей школе, чтобы отдать эту медаль". Гермиона с радостью вернула бы её прямо сейчас, но выглядело бы странно, встань она и пойди к ним вдоль стола. Тем более, раз она их нашла, то теперь могла отдать медаль в любой другой день.       – Милости просим в Гриффиндор, м-р Поттер! – префект Уизли на этот раз вскочил поспешнее и тряс руку энергичнее, чем обычно.       Их стол ликовал. Гермиона тоже похлопала ради приличия. Она не была удивлена – в конце концов, она читала, что практически все его предки принадлежали к этому дому. Радости тоже не испытывала – наверное, она просто ещё не успела почувствовать себя частью дома. Она покрутила в руках золотой гербовый кубок, думая о глотке воды, и повернулась к префекту Уизли.       – Одну минуту, скоро будет очередь моего младшего брата и мне будет нужно поприветствовать его.       – Рон Уизли, да? Я встретилась с ним в поезде, он ехал в одном купе с Гарри Поттером. А вы уверены, что он тоже попадёт в Гриффиндор?       – Да, по крайней мере, надеюсь, – он сделал паузу и добавил: Все в нашей семье были распределены сюда.       Гермиона вздохнула. "Может быть, мне стоило попросить шляпу, чтобы я попала в Рейвенкло" – мелькнула у неё мысль. Впрочем, она не считала дом чем-то важным или влияющим на судьбу. Когда она повернулась к Уизли, чтобы продолжить, наконец, разговор, он приставил палец к губам и шикнул, кивая на учительский стол. Гермиона пригнулась, чтобы рассмотреть, что происходит.       С золотого резного стула, похожего на трон, поднялся высокий старик с длинными, ниже пояса, серебристыми волосами и ослепительно сверкавшими за линзами полукруглых очков пронзительно-синими глазами – они казались немного пугающими и чем-то неуловимо напоминали жуткие белёсые глаза м-ра Олливандера. Он широко развёл руки, будто желал обнять их всех. В зале царила тишина.       – Добро пожаловать, – сказал он спокойным и доброжелательным голосом, создающим впечатление негромкого, хотя он был отчётливо слышен. – Добро пожаловать в Хогвартс на новый учебный год! И прежде чем заиграет музыка, я хотел бы сказать несколько слов. И вот эти слова: Олух! Ныть! Странность! Щипок! Благодарю!       Поднявшись с мест, все зааплодировали. Гермиона тоже встала и хлопнула пару раз, хотя слова директора Дамблдора – а она догадалась, что это был он – не шли у неё из головы. Закрадывалось подозрение, что он полоумен. Она осторожно бросила взгляд на префекта Уизли – он стоял с глубокомысленно-восхищённым видом, словно ему сказали нечто, смысл чего ещё предстоит осознать, но что поразило его своей мудростью. Префект показался ей разумным человеком, да и всё, что она читала о м-ре Дамблдоре – пусть и весьма мало – говорило о нём как о великом колдуне и гении. "Наверно, это я чего-то не понимаю", – решила она. Но чего?       Гермиона не успела придумать ответа на этот вопрос, когда ученики вдруг единодушно направились к одной из стен. Она, хмурясь, пошла вместе с ними. "Должно быть, сейчас начнётся бал". Она не любила разных вечеринок и дискотек: отчасти потому, что не умела танцевать, отчасти оттого, что её никто и не приглашал. "А здесь будут танцевать явно что-то незнакомое мне", – думала она. И это что-то она совершенно точно не сумеет исполнить, а между тем одиноко стоять у стены не хотелось. Пока она размышляла над тем, не выскользнуть ли ей из зала, столы четырёх домов дрогнули и быстро разъехались, вплотную приблизившись к стенам. По толпе прошёл шепоток, и кое-кто вышел из зала через какую-то потайную дверь, выглядящую как окно. Вернувшись, они несли с собой музыкальные инструменты: некоторые, вроде барабана или трубы, Гермиона хорошо знала, другие выглядели знакомо, но причудливо, а подобных третьим она раньше не встречала. Музыканты выстроились сразу за учительским столом, переговариваясь и пробуя инструменты, а школьники двинулись вперёд. Пока они шли, Гермиона переминалась с ноги на ногу, а когда они образовали более-менее ровный круг, она обнаружила, что все первокурсники остались на месте – и второкурсники тоже, судя по их числу. Учителя тоже не присоединились к кругу; м-р Дамблдор отпил из кубка и сказал что-то м-с МакГонагалл, сидевшей справа от него.       – Время танца, – величественно произнёс он с улыбкой в искристых глазах.       Кто-то ударил в барабан, и танец начался. Ни он, ни музыка не были медленными в полном смысле этого слова; они не были плавными или заторможенными, но какими-то тяжеловесными, громоздкими, словно нечто огромное с трудом заставляло себя двигаться, и его движения были резкими и отрывистыми. Впрочем, отрывистыми они тоже не были в полном смысле слова – какими-то неестественно обрывающимися, но не поспешными или судорожными. Напротив; создавалось ощущение, что время их не касается, и танец может длиться и десять минут, и десять лет. Танцующие кружились с достоинством и не торопясь, и музыка тоже текла неспеша, следуя неритмичному бою барабанов, отбивавших такты каждый раз иной длины. Гермионе они навевали мысли о чём-то старинном и грандиозном: может быть, о дворцовых балах эпохи барокко, может быть, о ритуальных песнопениях царств древности. Хотя это что-то было старше, гораздо старше: когда оно было? Когда это случалось? Может быть, там был луг с едва колеблющейся травой, бледно освещаемый светом убывающей луны – такой луг, на который не ступала людская нога, потому что не родился ещё ни один человек. И кто танцевал тогда, когда некому ещё было танцевать?       О, она хорошо видела их, она слышала их грузную поступь в каждом новом ударе барабана. Она видела их, танцующих при луне, которая была тогда куда моложе; она слышала их музыку. Они двигались медленно и отрывисто – хотя вовсе нет, не медленно и не отрывисто; так казалось, потому что им приходилось с трудом заставлять свои огромные, ужасные тела двигаться. Она хорошо видела их, хотя и не смогла бы сказать, каковы они: это были скорее ощущения или осколки ощущений; она видела их круг, видела их жуткие ноги и знала, как они серебрятся при луне. Было ли это так уж давно? Сначала Геомиона подумала, что да, но потом поняла, что ошиблась: этот бал, этот праздник чудовищ случился когда-то недавно. Возникли и обратились прахом великие цивиллизации людей, а чудовища всё так же танцевали на лугу. Пришли ли они вновь на своё место? Или никогда не прекращали танцевать?       Для них не было здесь места, для их танцев и музыки; они были чужаками, слишком странными, слишком отвратительными, слишком могущественными для этого мира. Зачем же они продолжают танцевать? Зачем они ходят среди людей? Зачем притворяются, что их ждёт иной конец, нежели смерть в этом мире? Нет, он не убил их сразу, но уничтожит позже, непременно уничтожит – и это будет гораздо больнее мгновенного истребления. Это будет гниение, нескорое и необратимое.       Громко стучал барабан, слышались звонкие возгласы труб и перебирание струн; но всё отчётливее и отчётливее раздавалась одна мелодия – пронзающая насквозь душераздирающая тема флейты. Кто играл на ней? Этот кто-то не танцевал среди чудовищ на этом лугу, нет; его поступь была лёгкой, и он был одинок.       Это был мальчик. Она видела его пляску под луной – растущей луной. Там был ручей, деревья и высокие травы, в которых он скакал и кружился. Несколько раз она думала, что увидела его лицо, и всякий раз это оказывался затылок. Однако, даже не видя, она понимала, что его глаза закрыты, а ноги босы. Она не знала, кто это, не знала, зачем он здесь, но чувствовала, что видит чудовище не меньшее, чем плясавшие на лугу. Просто стоит взглянуть на его лицо, чтобы убедиться – и Гермиона была уверена, что когда-нибудь взглянет.       Там, среди деревьев, были другие. Они что-то пели: это было понятно, хотя сюда не доносилось ни звука. Пели – или, может быть, зачитывали нараспев. Она прислушалась, стараясь разобрать слова. Флейта взвизгнула особенно отчаянно; мальчик выгнул спину и отскочил чуть в сторону, продолжая свой быстрый исступлённый танец. Подул ветер. Он принёс ей обрывки слов, пророческих и насмешливых, полных сострадания и горького сожаления – или она сама выдумала их?       "Тот, кто трижды умирал, умрёт однажды, Тот, кто ни умирал ни разу, умрёт в четвёртый... ...о, Трижды Умиравший, по ком ты льёшь слёзы? По душам, загубленным не тобой? О, Трижды Умиравший, по ком ты льёшь кровь? По душам, что завтра погибнут?.. О, Трижды Умиравший, о, Трижды Умиравший..."       – О, трижды!.. – Гермиона судорожно вздохнула, закашлялась и быстро заморгала.       Перед ней был огромный диковинный зал, потолок которого выглядел звёздным небом, а в воздухе которого парили свечи; зал был заполнен медленно танцующими людьми. Прислушавшись, Гермиона заметила, что в музыке не звучала флейта, а, взглянув на музыкантов, она увидела, что среди них нет флейтиста. Она закрыла глаза и выдохнула, пытаясь сообразить, что на неё нашло. Это были галлюцинации или что-то подобное; но чем они могли быть вызваны? С ней никогда не случалось ничего настолько непонятного и жуткого; если она и видела что-то необычное, то это никогда не длилось так долго и не было таким реалистичным. "Надеюсь, я не схожу с ума, – думала она. – Может, это какая-то магия и так и было запланировано? Как бы то ни было, мне это не нравится. Хочется верить, что всё это не повторится". Пока она думала так, музыка прекратилась, и танцоры стали возвращаться обратно, оживлённо болтая. "Не похоже, чтобы с кем-нибудь из них случилось что-то такое. Хотя?"       Когда они сели за столы, м-р Дамблдор снова встал. Воцарившаяся тишина плохо подействовала на Гермиону: ей показалось, что она снова слышит визгливый звук флейты где-то вдалеке.       – Ещё несколько слов перед началом пира. У меня для вас есть пара объявлений перед началом семестра. Первокурсники должны учесть, что вход в лес на территории школы запрещён для всех учеников. Некоторым нашим старшекурсникам тоже не мешало бы это вспомнить. – Он посмотрел куда-то в их направлении. – Также м-р Филч, смотритель, просил напомнить вам о том, что магия не может быть использована в коридорах между занятиями. – Гермиона услышала несколько шепотков и смешков. – Пробы в Квиддич состоятся на второй неделе семестра. Любой заинтересованный в игре за свой дом должен обратиться к мадам Хуч. И наконец, должен сообщить вам, что в этом году коридор третьего этажа с правой стороны закрыт для всех, кто не хочет умереть крайне мучительной смертью.       Пара-тройка человек засмеялись, но остальные оставались серьёзными. "Наверное, они проводят там какой-то эксперимент, опасный для окружающих или что-то вроде того", – решила Гермиона. Рядом Перси Уизли шушукался с Гарри Поттером. "Если он префект, то ему, должно быть, сказали причину".       – Ты не знаешь, что это значит? – спросила она у него, когда он отвернулся от Гарри Поттера. – Почему нельзя ходить в этот коридор на третьем этаже?       – По правде говоря, я не знаю, но думаю, что он потом скажет нам – префектам, я имею ввиду. В конце концов, это не может быть таким большим секретом, чтобы даже мы ничего не знали. Странно только, что он уже не объяснил этого.       – А мне кажется, что самое странное вообще то, что в школе кто-то может умереть, тем более "крайне мучительной смертью".       – Да? А что в этом странного? То есть, обычно никто в школе не умирает, но, в принципе, ничего странного нет – чем это место так отличается от любого другого, что здесь нельзя погибнуть? Кстати, я посоветовал бы тебе поесть, – добавил он.       Гермиона только сейчас заметила, что на столах появилась еда и питьё. Она не видела, чтобы появлялись официанты или кто-то ещё, так что получалось, будто еда возникла сама по себе. "Я устала от всего этого", – подумала она, выпивая наконец вожделенный глоток воды. К счастью, вода оказалась самой обычной. Такое количество чудес или, вернее, необъяснимых событий в день вымотало её до предела. Она слегка прикрыла глаза и тут же широко распахнула их, боясь, что заснёт прямо за столом. Есть ей не хотелось – ей хотелось лечь спать и постараться забыть о чудовищах, жабах, медалях и серебристом призраке напротив, который с мерзким звуком отрывал сам себе голову.       Но этого у неё не получилось. Добравшись до постели, она долго ещё смотрела на полог, думая обо всём пережитом и пытаясь изгнать эти мысли из своей головы. Когда же она в конце концов заснула, её преследовали бредовые видения того, как она неистово кружится в танце среди чудовищ, сжимая их лапы в своих руках, и рассказывает убывающей луне сказки о людях, которые живут без волшебства и пишут шариковыми ручками.