nobody promised anything.

      «Никто никуда убегать не будет» и «это сделаю я» эхом отдаётся в ушах Эммы, которая в панике оглядывает Доминика, проверяя, нет ли ран. Мальчик абсолютно невредим, но, кажется, это не надолго.       — Э-эмма, — дрожащим, тонким от испуга голосом зовёт сестру мальчик, наверняка понимая, что она не в силах что-либо сделать.       — О, прими мои искренние извинения, — исправляется Льюис, — Эмма! За то, что назвал тебя по номеру.       В очевидном замешательстве рыжеволосая открыто пялится на демона и вновь на младшего брата, который продолжает шептать её имя.       …кричит: «Кря-кря!»…       — Скажи мне, ты ли убила Люса? Скажи мне, скажи, скажите все! Эта девочка убила сына главы одной из регентских семей? О, я вижу, что это сделала ты, — звучит глубокий голос демона, смотрящего на Эмму. Она похожа на всех остальных: дрожит, подобно настоящей добыче, загнанной в угол, в её глазах — паника, вот только Льюис видит разницу. Он видит причину паники, видит причину, почему ноги ребёнка слабеют с каждой секундой, почему она больше не хватается за топор: она боится за эту жалкую тварь, подобие человека, которое эрцгерцог прямо сейчас сжимает когтями, лишая возможности двигаться. Нет, она боится того, что не может его спасти, сохранить жизнь маленького существа, боится, что потом именно на её совести будет лежать очередная смерть очередного человечишки.       Эмма направляет бегающий взгляд вверх, с трудом фокусируя его на скрытых за маской глазах монстра, и тогда Льюис готов вопить. Он видит, что зарождается внутри, видит тот самый огонёк, который вот-вот разгорится.       …на весёлых на утят быть похожими хотят…       — Да! Наконец-то! — хохочет эрцгерцог. С высоты своего роста он обводит взором всех детей вокруг: девочку, её, как видно, брата, ещё одного, что до сих пор держится за деревом, от которого веет ужасом и отчаянием едва ли не на весь лес. Льюис прикидывает, просчитывает, размышляет. — Теперь и я смогу повеселиться! Не думал я, что мне ещё когда-нибудь выпадет шанс… Ах, какая удача! Итак, начнём мою игру.       Эмма стоит перед ним как на суде. Вокруг — слуги, даже не направляющие на людей оружие. Она понимает, что это значит. Ей не сбежать. Эти кровожадные монстры даже не думают, что она попытается, потому что это невозможно. Как видно, эрцгерцог Льюис в самом деле так силён, как о нём говорили в мельнице.       Эмма не хочет верить в это. У неё почти получилось спасти всех. Ну почему, почему он появился так не вовремя? Они так долго бежали, у них должны были быть все шансы спастись!.. Или хотя бы половина. Что же это получается? Они упустили их все? Почему так вышло? Что собирается делать тот, от кого зависит судьба её брата, судьба всех этих незнакомых детей? Её судьба, в конце концов?       Она не хочет верить, что всё несётся в Ад с бешеной скоростью, но ей необходимо это принять. Эмма не может, понимает, что нужно, но не может. Обида, грусть и расцветающая злость мешаются с рациональностью и стремительно вымещают её. В первые несколько секунд, пока он произносит всё, что произносит.       …вместе солнце, речка, дом, кружат в танце озорном…       Потом мозг внезапно возобновляет свою работу. Эмма удивляется самой себе. Она чуть прищуривается и едва заметно мотает головой, чтобы собраться. Надо спасти Доминика. Не важно как. Надо спасти его и тех троих. Она явно уступает Льюису в скорости, силе, рефлексах, оружия у неё как такового нет. Но ведь её не может убить никто, кроме него? Значит, опасаться надо лишь его. В каком случае он отвлечётся от Доминика? Если ей будет угрожать опасность. Она может шантажировать его. Она же ему так важна, верно? Это должно сработать. Раз никто из демонов не может её трогать, значит она может только сама… Чёрт, у неё нет пистолета. Сможет ли она сделать это ножом? Хотя какая разница, если она всё равно собирается мухлевать?       — Я не большой поклонник таких способов, но теперь выбирать будешь ты, — вдоволь насладившись сосредоточенным личиком малышки, в конце концов продолжает Льюис. И точно так же он упивается тем, как резко меняется настроение Эммы. — Кого из детей мне убить? Не торопись, подумай. Я не такой, как эти дилетанты, я даю тебе возможность обдумать свой выбор. Используй столько времени, сколько тебе необходимо, но не забывай, что конец охоты уже близко. Если будешь слишком медлить, я убью этого сладкого кролика, — дева обмирает и вперивается яростным взглядом в демона. Безусловно, она знала, что он захочет убить Доминика, шантажировать её им, но она и не предполагала… «Остановись, Эмма, надо подумать, надо понять, зачем он это делает, — принимается твердить себе Эмма. Она, уже не пряча эмоций, хватается за волосы и что есть силы стягивает их, будто думая, что это поможет собраться. — Что им движет? Он же не такой, он сам это сказал, зачем тогда он это делает? В чём причина? Ему весело? Да, ему весело. Он смеялся. Или…?» — она внезапно распахивает глаза и уже в следующую секунду отпускает волосы, выпрямляется и смотрит на Льюиса твердеющим с каждым мгновением взглядом. Монстр, который всё это время мысленно подбадривал её и уже поздравлял себя с победой, вопросительно склоняет на бок голову.       «Что? — назойливо гудит в голове, потому что сам Льюис отказывается верить в то, что Эмма так быстро разгадала его. Хотя, с другой стороны… — Меньшего и нельзя было ждать от человека»       …мы теперь — утята! И так прекрасно на свете жить!..       — Почему ты делаешь это? — задаёт вопрос Эмма, заведомо зная ответ. Он просто хочет её разозлить, верно? Она не понимает, почему, но это его цель. Разозлить, заставить ненавидеть. Этот зазнавшийся аристократ, вероятно, даже не заметил, какую рожу состроил, пока она пыталась собрать мысли в кучку. — Почему вы все это делаете? Зачем вы охотитесь на людей?       — Хочешь поговорить? Тянешь время? Глупое дитё, — расплывается в ухмылке Льюис. — Мне не сложно ответить на твой вопрос. Я делаю это ради азарта, — о, это слово многое значит для демона. — Я и лорд Байон ценим в охоте то, что обе стороны рискуют жизнями, однако среди вас, людишек, осталось слишком, слишком мало настоящих людей, на которых было бы интересно охотиться. Видишь ли… В системе, созданной королевой, нет места таким, как ты. Что Люс, что остальные представители элиты — все они приходят сюда не за острыми ощущениями, а лишь затем, чтобы играть в кошки-мышки с отупевшей, ослабевшей, утратившей волю к жизни дичью, — почти сплёвывает эрцгерцог. — По этой причине я здесь всегда сам по себе. Меня не звала прислуга Люса, когда ты убила его, но позвала ядрёная смесь запахов ярости, смерти и желания жить и спасать жизни, — на этом моменте демон вытягивает в сторону свободную руку (одну он оставляет на плече темнокожего крысёныша), делает глубокий вдох и запрокидывает голову так сильно, что шляпа чуть не спадает с его головы. Пока он стоит в таком положении, Эмма незаметно тянется к ножу у неё за поясом. — Так что…       — Раз я так тебе важна, — выпаливает девочка, и Льюис резко возвращает голову в прежнее положение. Ещё боковым зрением он замечает подозрительное движение её руки, а затем острый взгляд хищника цепляется за нож Эммы у её горла, — отпусти его. Иначе я зарежу себя.       — Нет! — взвизгивает Доминик. Он выпучивает глаза и порывается вперёд, но хватка Льюиса становится только крепче. — Нет, Эмма, п-пожалуйста! — на глаза уже наворачиваются слёзы, и эрцгерцог не останавливает его. Понаблюдать за семейной трагедией всегда приятно, особенно, когда знаешь исход.       …легче танца в мире нет! Лучше танца в мире нет!..       Эмма ободряюще улыбается младшему брату, а Доминик не понимает, почему она так спокойна. Она притворяется? Или она правда собирается убить себя? Он не хочет становиться причиной смерти любимой старшей сестры, и плевать, что после его самого убьют. Он не хочет, чтобы она умирала из-за него. Мальчика начинает потряхивать, из глаз текут слёзы, а Эмма просто стоит и смотрит на Льюиса. На её лице нет ни капли сомнения, лишь рука немного подрагивает, но она не обращает внимания.       — Ничего не бойся, Доминик. Главное, чтобы ты жил, — негромко произносит девочка. Младший глотает слёзы вперемешку с соплями.       — Пожалуйста…       — Если я так нужна тебе, отпусти Доминика, — повторяет своё требование дева. — Ведь такую, как я, ты не скоро найдёшь, правда? Неужели ты упустишь свой шанс и позволишь мне умереть?       Льюис слегка приподнимает подбородок и обводит его двумя пальцами. «Есть!» — ликует Эмма, и лишь в её зелёных глазах на мгновение проскальзывает это чувство. Ему этого достаточно.       — А что, если да? — невозмутимо вопрошает монстр, и девочка едва не роняет нож. «Как это?» — Позволю, пожалуй, что уж там. Раз ты готова так просто покинуть этот мир, бросить этого заморыша и остальных своих братьев и сестёр только ради своего спокойствия… Ещё и зная, что я убью его, если ты умрёшь… Ты очень эгоистична, Эмма. В таком случае, я весьма, весьма разочарован, — нарочито скучающе проговаривает Льюис. — Или ты надеялась шантажировать меня и мухлюешь?       «Чёрт… Чёрт, чёрт, чёрт, — сию секунду ударяется всё в ту же панику Эмма. Нож она не убирает, но несколько отодвигает от своей шеи и прямо-таки таращится на Льюиса. — Почему? Почему мой план не сработал? Почему, почему, почему…»       …вам раскрыт его секрет!..       — Что, разочарована? Значит, всё же притворялась? — делает вывод Льюис. Он перекладывает пальцы на горло обрадовавшегося было Доминика и улыбается, обнажая острые зубы. — Хотела обхитрить меня, эрцгерцога Льюиса, и не получилось? Какое разочарование, — издевательским тоном говорит, почти сюсюкает монстр. Эмма чувствует знакомую дрожь в коленях, а в груди как будто появляется тяжёлый-тяжёлый камень.       — Нет, нет, нет, — лепечет она, от бессилия опускаясь на одно колено. — Я не могу…       — Ты можешь. Ты должна выбрать, Эмма. Время поджимает. Своим спектаклем ты и так отобрала у меня достаточное количество времени, — шипит Льюис. Он резко отпускает Доминика и толкает его в спину. Мальчик падает на колени, а потом упирается в землю и руками. Мокрые от слёз глаза вновь начинают краснеть.       — Эмма, — дрогнувшим голосом выдыхает он и с трудом сглатывает. Он абсолютно потерян. Если бы ему сейчас представился шанс сбежать, он бы этого не сделал. Не тогда, когда перед ним стоит сестра в предистеричном состоянии, позади — огромный монстр, готовый в любую секунду свернуть ему шею. Он не знает, как выкрутиться, не знает, что может помочь, и всё, что остаётся, — твердить имя сестры, надеясь, что она, как обычно, что-нибудь придумает. Ему пора бы осознать, что у Эммы тоже есть предел, но он так напуган, что подобные мысли и не думают приходить в голову.       …на мгновенье надо детство возвратить!..       — Доминик, — шепчет в ответ Эмма. Она озирается, ища взглядом незнакомых детей, и не понимает, почему она должна выбирать. Как, с какого перепугу у неё вообще появилось право решать, кому жить, а кому умереть? Как она может убить кого-то из них? Ведь это точно будет её собственным убийством.       Она пересекается взглядами с той незнакомой девочкой, её губы дрожат, потому что она понимает, какой выбор должна сделать, но не может, попросту не может. Малышка напротив неё замирает в страхе и борется с желанием сложить руки в мольбе той, кто недавно была для неё подобна Богине. Если тогда она могла сравнить её с чем-то божественным, да хоть с ангелом, то сейчас это — стремительно падающий в пучину сомнений и ужаса ангел. Ангел, готовящийся стать падшим, но не демон, потому что она всё ещё, кажется, не уверена. Девочке это непонятно: на месте Эммы она бы незамедлительно выбрала любого из незнакомых ей детей, но Эмма не может сделать даже этого. В ней борются то самое желание спасти всех — именно за это её постоянно ругал Рей — и желание спасти жизнь любимому младшему брату, которого Льюис почти пинает, заставляя подползти ближе к Эмме.       — Ну же, Эмма! — повышает голос он, и та вздрагивает. Она вновь смотрит на него, и не видит ничего, кроме кромешного чёрного.       — Как я… Я не могу… Я…       — Ты можешь, Эмма. Ты только что убила моего сородича, — рявкает демон, одной рукой поднимая белую тушу Люса над собой. — Видишь? Это сделала ты, Эмма. Ты способна на гораздо большее, когда не боишься навредить. Так давай же, сделай что должна!       …вместе солнце, речка, дом…       И — да, он целиком и полностью наслаждается происходящим, готов смотреть на это до конца своей вечной жизни. На то, как две стороны борются в душе Эммы, на то, как она готова вновь рвать волосы на своей голове, как она крутит головой и кричит.       …кружат в танце озорном не зря, не зря!..       — Я не могу! — потому что она не врёт. — Я не хочу!       …неуклюжий бегемот ничего не разберёт, но старательно поёт…       — Вот именно! Ты не хочешь. Ты не хочешь выбирать между родным и чужим, но в нашем мире так легко не бывает, Эмма, — гремит голос Льюиса. Он хватает бедного Доминика за волосы и запрокидывает чужую голову. — Ну же! Сделай выбор! Он очевиден!       …и так прекрасно на свете жить!..       Эмма закрывает руками уши, пытаясь заглушить ужасную песню, не менее ужасный голос её насильника, и в груди больно, так больно, как будто тот камень разрастается в валун и вот-вот разорвёт её изнутри.       — Сложно, да? Это так сложно для тебя, Эмма? — на выдохе произносит Льюис. — Неужели я должен облегчать тебе задачу? Раз ты не можешь выбрать между…       — Нет! — орёт Эмма, понимая, к чему тот клонит. — Не делай этого!       — Но ты не оставляешь мне выбора, дорогая, — внезапно сбавляет тон эрцгерцог и встряхивает Доминика. — Песня вот-вот закончится, у нас осталось не так много времени.       — Не я, это… Это не моя вина, — выдавливает она, загнанно глядя на Льюиса. Из её глаз непрерывным потоком льются слёзы, рыжие волосы давно растрепались. Незнакомые мальчики с девочкой плачут тоже, потому что понимают, что отчасти виноваты в происходящем, потому что понимают её чувства, ибо недавно сами были поставлены в такое положение.       …легче танца в мире нет…       — Ты не должна выбирать, — подаёт голос девочка. Он звучит очень робко, тихо, и она как будто извиняется этой фразой.       …лучше танца в мире нет!..       — Мы всё понимаем, — стиснув зубы, цедит её младший брат, и лишь тот, стоящий за деревом, продолжает молчать. «Что же они делают? Как мы можем просто так подставляться ей? Она, конечно, не в лучшем положении, но ведь… Ведь мы тоже хотим жить!»       — Да. Ты… Тебе стоит выбрать кого-то из нас, — бормочет девочка, утирая рукавом слёзы. Эмма не без усилия отрывается от Льюиса и смотрит на неё. Одного взгляда достаточно, чтобы понять: она уже готова пожертвовать собой ради братьев.       Эмма прикусывает нижнюю губу до крови в ту же самую секунду, потому что понимает: она не может. Эта девочка сама предлагает ей убить её, а она по-прежнему не может выбрать жертву.       — Смотри, тебе помогают, — почти хихикает Льюис. — Что, до сих пор не можешь выбрать?       Эмма вскрикивает от переполняющих эмоций. Вскрикивает без особой цели, это не какое-то слово, это просто звук, в который она вкладывает всё, что чувствует.       — Моника, как ты смеешь так поступать?! — выскакивает из-за дерева тот самый мальчик. Льюис присвистывает в такт музыке.       …на танцующих утят быть похожими хотят,       быть похожими хотят не зря, не зря!..       — Посмотрите, кто объявился…       — Может, мы с Тео не хотим умирать? Почему ты думаешь за троих?!       — Потому что мы виноваты в этом! Она ввязалась в это из-за нас! — так же зло и разочарованно кричит Моника. — А ты вообще только и делаешь, что…       — Прекратите… — едва слышно просит Эмма. Она виновата. Это она виновата. Сейчас они поссорятся, и это будет её вина.       …посмотрите! Бегемот, неуклюжий бегемот…       —…прячешься и сбегаешь!       — Да, но я хотя бы не предлагаю каким-то левым людям убить себя, — шипит парень, хватая сестру за руку.       — Хватит…       — А что ты прикажешь делать ей? Она спасла нас, мы должны помочь тоже!       — Не так уж она нас и спасла, — с сарказмом тянет тот. — Как видишь, мы всё ещё вот-вот помрём. Ох, прости, это только ты у нас собралась жертвовать собой!       …на шагающих утят быть похожими хотят…       — Умоляю… — шепчет Эмма.       — Они не слышат тебя, — холодно констатирует факт Льюис. — Это происходит, потому что ты не смогла выбрать, Эмма. Теперь они тоже чувствуют себя виноватыми, а этот зверёк ещё и будет ненавидеть тебя, если умрёт кто-то из них. Ты посеяла семя раздора, ты убьёшь кого-то из них. Это всё сделала и сделаешь ты и только ты, Эмма.       — Я не… — распахивает рот и глубоко втягивает воздух Эмма. — Я же ещё не…       …на мгновенье надо детство возвратить!..       — Не выбрала? — ухмыляется монстр. Он раскидывает руки в стороны, обращаясь теперь уже ко всем существам, собравшимся здесь. — Господа, охота подходит к концу! Будьте готовы покинуть это место. Эмма, ты тянула время слишком долго, — сообщает он ей. Льюис сдавливает горло Доминика и рывком поднимает его в воздух.       …и так прекрасно на свете жить!..       Мальчик хрипит, хватаясь ручонками за когти, снимающие горлышко, дрыгает ногами и пытается ухватить ртом хотя бы немного воздуха.       — Не переживай, кролик. Сейчас всё закончится, — выдыхает ему на ухо демон. Это каким-то чудесным образом действует на Доминика: мальчик почему-то прекращает попытки отодрать чужие лапы от своего горла. Он лишь оставляет руки лежать на этих самых лапах, да слабо дрыгает ногами. Ртом он больше не пытается вдохнуть, и глаза открытыми держать тоже отказывается: опускает веки, из-под которых продолжают течь слёзы.       Эмма в это время бросается в ноги Льюису, хватается за низ его штанов и уже срывается на визг:       — Нет, нет! — будто заклиная демона, повторяет она. — Нет, нет, нет!       — Да, Эмма, да. Да и ещё сотню раз да, — так же безэмоционально произносит эрцгерцог. Он отшвыривает обессилевшую девочку подальше, к одному из слуг. Эмма, оказавшись на спине, приподнимается на локтях. Голова чуть кружится, картинка немного размывается, но она с обливающимся кровью сердцем смотрит туда, наверх, на Доминика. На дорогого младшего брата, которого поклялась оберегать в этот день. На того, кто до последнего верил в неё, а сейчас уже даже не пытается сопротивляться.       Она смотрит туда и видит всё смутно и чётко одновременно. Видит, как эрцгерцог Льюис пронзает Доминика со спины двумя длинными, острыми когтями. Видит, как мальчик в последнее мгновение распахивает глаза, да так потом и не закрывает.       Эмма приглушённо слышит собственный вопль. Она вскакивает на ноги и кричит. Крик этот адресован Льюису. Её совершенно не волнует, что вокруг люди, демоны. Да хоть бы там были черти, да хоть сам Норман или Рей, ей плевать. Она ненавидит эрцгерцога Льюиса, она желает, чтобы он сдох прямо сейчас, прямо перед ней, но этого, конечно, не происходит. Эта тварь стоит с трупом дорогого ей человека в руке, с пальцев другой капает его ещё наверняка тёплая кровь. Она не должна думать о таком, но невольно делает это и очень хочет сделать с собой что-нибудь за это.       …на мгновенье надо детство возвратить!..       — Тебе плохо, Эмма? — с издёвкой спрашивает Льюис, желая, чтобы дева запомнила этот момент на всю свою жизнь. Он подходит ближе, слуги делают несколько шагов назад. Эмма часто дышит, перебирает конечностями и заваливается на спину, когда эрцгерцог смотрит на неё сверху вниз, не соизволив даже опустить голову. Девочка сдвигает брови к переносице, смотрит прямо и исподлобья, вкладывая во взгляд всю ярость и злобу, которые сейчас чувствует к нему. — О, да, вот так. Молодец. Ненавидь меня, презирай меня. Ты должна убить меня, Эмма, слышишь? Тебе необходимо стать сильнее. Нельзя быть доброй, Эмма.       …на танцующих утят быть похожими хотят…       Эмма резко подбирается, вскакивает, принимая вертикальное положение, и бросается со всех ног в лесную чащу. Она слышит топот слуг, но Льюис почти сразу одёргивает их простым «Стоять».       Его целью не было заставить её в самом деле выбирать из незнакомцев. Это неинтересно, это глупо, это непродуктивно. Он сделал то, ради чего разыграл этот грандиозный спектакль, ради чего убил того беспомощного детёныша: он хочет обрести врага. Он его обретёт. Семя посеяно, и на сей раз ошибки в этом нет.       — Убейте их. Всех. Нам нужно много мяса для прощальной церемонии, — отдаёт он приказ прислуге.       За его спиной раздаются крики о помощи. Затем — переговоры демонов о том, что надо кого-то догнать, убить. Слышны предсмертные звуки, издаваемые «демонами», но Льюиса это уже не интересует.       Он разворачивается и, элегантно взмахнув плащом, скрывается в противоположной стороне от той, куда ушла Эмма. Тем временем играют последние строчки песни, мрак вокруг уже начинает сгущаться, и в этой полутьме виднеется та самая хищная усмешка.       — Отличная работа.       …посмотрите! Бегемот, неуклюжий бегемот,       Вот танцует, вот даёт!..       В это время в другой части леса сломя голову несётся Эмма. Она надеется найти выход в поселение до темноты, но это — далеко не то, что занимает её мысли.       Она бежит, обдирая на ходу руки и ноги о ветви, перепрыгивая через стволы упавших деревьев. Иногда падает, больно ушибаясь головой или коленом, но продолжает бежать. На полпути музыка заканчивается, но девочка не сбавляет скорость.       Эмма пытается сбежать. От того треклятого места, от криков Доминика, от собственных просьб не делать этого. От жестокого гарканья Льюиса, от собственной слабости. Перед глазами то и дело появляется размазанная картинка уже мёртвого брата, его мокрое от слёз лицо. Он был обычным маленьким мальчиком, который хотел жить и надеялся на старшую сестру, а она не сумела его уберечь, хотя говорила, что забота о младших в этот день — самое важное для всех старших.       Доминик был простым ребёнком. Он не заслужил быть убитым и съеденным по её вине, никто из них. У Эммы уже даже не остаётся сил думать о том, что из-за неё вместо одного ребёнка могли убить двоих или даже троих. У Эммы вообще ни на что не остаётся сил. Она опять, в который раз за день начинает рыдать, из-за бега её дыхание сбивается ещё больше, и она начинает задыхаться в два раза сильнее. Грязными руками утирает слёзы, когда виднеются очертания домов, перед самым выходом из леса сбавляет шаг, потому что внезапно не чувствует себя способной вернуться туда. Она должна пойти в тот дом, должна рассказать им о том, что произошло, должна признаться семье, что убила собственного брата, — не она, её доброта, но кого это волнует?       Однако она не может. Она снова не может, она снова ничего, совершенно ничего не может сделать. Ноги не слушаются, они несут её в совершенно другом направлении. Вокруг уже появляются выжившие, кое-кто глазеет на девочку, что прибыла в таком ужасном виде. Эмма уже не бежит и не идёт, она тащится, снедаемая чувством вины, болью моральной и физической. Казалось бы, сейчас та ситуация, когда так необходима поддержка близких, но Эмма просто не может посмотреть им в глаза. Не сейчас, нет, пожалуйста, только не сейчас.       В ушах раздаётся её собственное «умоляю», которое она произносила ещё тогда, в лесу, и она неосознанно принимается шептать это почти без остановки. В таком состоянии она едва добирается до той самой мельницы, и она не имеет ни малейшего понятия, почему именно туда. Ей не хочется думать, ей больше не хочется думать, чувствовать, вообще ничего, потому что иначе ярость будет преследовать её даже в кошмарных снах.       У дверей никого нет. Оно и понятно, Адам же караулит изнутри. Поэтому Эмма подходит вплотную к двери, поднимает слабую руку, сжимает её в хлипкий такой кулачок и на пробу стукает по поверхности. Затем ещё раз, ещё один. И ещё, ещё, ещё, с каждым разом всё сильнее, уже двумя руками, ожидая, когда ей откроют дверь. Она снова начинает плакать, она не понимает, что она здесь делает, почему доставляет хлопоты людям, которые вообще никаким боком не причастны к произошедшему. Но лучше уж сюда, чем свалиться в какую-нибудь канаву.       Так Эмма думает (скорее, где-то на задворках сознания появляется такая мысль), когда дверь наконец-то открывается. Перед ней стоит не Адам, а Виолетта, но, если честно, Эмма не видит разницы. Она набрасывается на человека перед ней, стягивает одежду на его спине, утыкается лицом в шею и плачет навзрыд уже не как оставленная всеми, одинокая и несчастная жертва, но как очень расстроенный, желающий выплеснуть эмоции, почувствовать заботу ребёнок.       Ей плевать, если этот человек сейчас покрутит пальцем у виска и выпрет её обратно. Эмма устала. Эмма не может нести ответственность за чужие жизни. Ей плохо, и она больше не собирается это скрывать.