Безотносительность невозможного

      Застоявшийся и статичный опыт делает человека мудрым идиотом. Опыт может быть губительным в той же степени, как и его отсутствие, если жить с ним, не насыщая его и не обновляя, потому что бог, действительно, играет в кости, и вовсе неважно, что подразумевается под «богом» в этой прекрасной истине.       Не забавляйся вселенная этой занимательной азартной игрой, опыт мог бы быть знанием, достижение которого доступно любому мыслящему человеку, а это значит, что здравое восприятие замкнутой волны потенциальных возможностей, несущее собой определенный коэффициент необъяснимости, не могло бы существовать по определению — и это еще только с физической точки зрения.       С чисто жизненной точки зрения, если бы судьба, будучи азартной сукой, не играла в кости, то как можно было бы объяснить наличие двухсот с мелочью костей в человеческом теле? Она подбрасывает их каждый раз, когда устает продумывать ходы, и любой адекватный человек к ее по(к)(х)еру на человеческих костях привыкает, а потому и к опыту относится с должным уровнем осторожности, стараясь принять при этом правила её игры, относясь к нему с должным уровнем азарта.       Арсений запросто может назвать себя опытным человеком в посещениях любых мероприятий, будь то хоть премия, хоть показ, хоть фуршет, хоть открытие чего бы то ни было, как сейчас, однако какого-то зудящего азарта по этому поводу он не испытывал слишком давно, поэтому сейчас ему кажется, что, если он оплошает хоть в чем-то, это приведет к непоправимым событиям.       Догадки о возникновении этого забытого ощущения Арсу кажутся слишком уж романтичными даже для его натуры — ну в самом деле, это уже нездорово, считать, что город устраивает для него такой церемониальный прием, разводя внутри пылающие костерки, которые при неосторожности могут стать ловушкой для него самого.       Если объективно смотреть на ситуацию, ему и проштрафиться не перед кем — он уже проигрался здесь однажды так, что ни один новый прокол не перекроет, однако это не сбивает, — а может, и вовсе усугубляет, — мнительный интерес.       Войти в помещение Арсению удаётся, когда в зале собралось уже достаточное количество людей. Зоны умело разделены на танцевальную, диджейскую с небольшой сценой и, собственно, ту, где расположены столы для гостей; у небольшой стойки бара сейчас крутятся люди, еще не распределившиеся по своим столам, и Арс улавливает на себе парочку — многим больше, если по-честному, — заинтересованных взглядов.       На площадке между баром и сценой отведено отдельное место для музыкантов, которые сейчас негромко отыгрывают приятную мелодию, заглушая тем самым гул от разговоров гостей и в целом придавая мероприятию атмосферу какой-то семейной торжественности.       Будучи закоренелым эстетом, Арс еще раз оглядывает зал, отмечая, насколько красиво организовано пространство. Он не помнит, чтобы вчера, в его первый визит сюда, всё было расставлено так, а потому лишний раз отмечает профессионализм Сурковой, которая, видимо, за сегодняшнее утро досоздала это всё, и вытягивает взглядом Матвиенко у самого крупного из столов, решая подойти, но как по заказу оказывается подхвачен под руку Оксаной.        — Прекрасно выглядишь, — скорее от неожиданности, осматривая Суркову, проговаривает Арс, вызывая у неё улыбку.       Оксана и правда выглядит лучше, чем хорошо — на ней свободное черное платье с небольшим воротом и массивные ботильоны на устойчивом толстом каблуке, и такое сочетание делает её ещё более миниатюрной, — она на мгновение смущенно опускает ярко накрашенные глаза, а затем светло улыбается и тянет Попова в сторону Сережи.        — Ты тоже. Мы сегодня с тобой прямо в одной цветовой гамме, — посмеивается она, чем привлекает внимание Сережи. — Как тебе здесь? — Оксана изучающе вглядывается в Арсения, даже замедляя и без того нескорый шаг.        — Очень здорово, ты — молодец, — Арсу за такой ответ хочется приложиться ладонью к своему лицу с силой, по тупости равной сказанному, но Суркову, кажется, всё устраивает, раз она снова лучезарно улыбается.        — Наши уже почти все собрались, скоро начнем, — она не знает, зачем это говорит, а Арс понятия не имеет, кто такие вообще эти «наши», но иррационально доверяется девчонке, потому что видит с каким трепетом Матвиенко смотрит на них обоих.       Рядом со столом, куда тянет его Оксана, Арсений замечает ещё несколько людей, помимо Сережи, и вышколенно натягивает дежурную улыбку ради приятного впечатления у них о знакомстве с собой.        — Стас, Дарина, это — Арсений Попов, мой друг, — Сережа представляет подошедшего Арсения, у которого на словах «мой друг» теплеет где-то под ребрами.       Слыша какой-то нервный выдох только представленной ему девушки, смешанный с «Да ну, это же этот», не ухмыляться у Арса не получается, потому что это уже привычное, — стоило быть готовым к тому, что в первый же визит в Россию после прихода конвенциональной известности, это и вовсе рискует набить оскомину.        — Арсений, — Стас, повторяя за Серёжей имя, протягивает руку для рукопожатия, которую Арсений незамедлительно жмет, а затем целует тыльную сторону ладони его спутнице. — Ну вот и познакомились, — он хмыкает, продолжая сканировать взглядом. — Рад наконец-то встретиться, — Шеминов поджимает губы в сдержанной улыбке.        — Взаимно, — Арсению приятно внимание, он им питается, как растения солнцем, но все равно чувствует себя неуютно, а потому тянется к карману брюк, выуживая телефон, чтобы проверить, нет ли сообщений от Ани.       Будь она уже здесь, Аня бы по-агентски умело поддержала разговор, а не свела все к смущенной паузе, которую легко можно было бы предотвратить, если бы у Арсения было чуточку больше сил разбираться в этом самостоятельно. «Засунь свои эмоции в задницу и веди себя нормально», — сам себе мысленно рекомендует Арс и наконец возвращает внимание к собеседникам.        — Я обычно не люблю опаздывать, а здесь задержался что-то на семь лет, что интересного я пропустил? — дурная шуточка, обворожительная улыбка, расфокусированный взгляд куда-то в область переносицы, и вуаля — Стас улыбается ему, оголяя забавный ряд небольших зубов.        — Очень хочется пошутить про «где вы проснулись и почему не поехали на работу», но ты, наверное, не так осведомлен, — Шеминов снова смеется, заражая Матвиенко, пока Арсений непонимающе хмурит брови, не убирая вежливую улыбку. — Могу ведь на «ты»? — Стас прерывается, и слыша одобрительное «конечно» от Арсения, обходительно хлопает его по плечу.       Телефон в кармане Арсения вибрирует, и он, извинившись, покидает собеседников, доставая гаджет.       Аня (19:50)       Буду через 20 минут       Выдыхая не то расстроенно, не то вымученно, Арс следует к стойке с алкоголем, — на трезвую голову этот вечер он выносить не желает, и, уже забирая бокал с шампанским, слышит за своей спиной восторженное шушуканье, которое неожиданно даже успокаивает, хоть и не радует вовсе — это ведь уже обыденность, — «Такая настоебавшая и одновременно родная».       Спустя бокал выпитого и парочку ненужных ему знакомств, он снова проверяет время и решает выходить встречать Аню, посетив прежде уборную, чтобы убедиться в исключительности своего внешнего вида.       За столько лет Арсений железно убедился в одном — если Аня увидит хоть малейшее несоответствие идеальному образу на подобных мероприятиях, она, по-русски сказать, заебет, — прямо вот до каждой клеточки доберется и каждую выебет, потому что: «Арс, в твоем положении даже посрать надо выходить с иголочки».       Наспех ориентируясь, в какую сторону двигаться, Арсений следует намеченному курсу, однако отвлекается на парочку, шушукающуюся в дальнем неосвещенном углу возле туалетов.        — Хорошо выглядишь, — хриплый мужской бас звучит отчетливо и немного картаво, даже когда тот старается говорить шепотом.        — Я соскучилась, — едва различимый девичий голос прерывается, а спустя мгновение слышится мокрый звук поцелуя.       Арсений знает, что совсем не должен подслушивать, но прерывать их диалог ему почему-то отчаянно не хочется, тем более телефон в кармане издает звук сообщения, отчего Арс даже немного вздрагивает, отмечая, что парочка затихает тоже.       Аня (20:01)       Подъезжаю, выходи       Шипя с собственной нерасторопности и забивая на изначальное желание привести себя в порядок, Арсений идёт к выходу, и, едва оказавшись на улице, сразу выискивает взглядом Анну, однако замечает лишь какого-то высокого парня, курящего в нескольких метрах от входа. Арс делает шаг на тротуар ближе к проезжей части, высматривая уже машину, на которой могла бы приехать подруга.       Парень в этот момент докуривает и движется к двери ресторана, на что Арсений инстинктивно оборачивается и не может не пропустить мысль, что он весь какой-то будто нездешний, жалея, что уже не удастся стрельнуть у него сигарету, чтобы скрасить ожидание. Наблюдая, как незнакомец подходит к охране, Арсений замечает у него в руках пачку красного мальборо, ухмыляется сам себе и снова жалеет о том, что тот уже уходит, кажется, еще больше, однако провалиться в свои мысли не позволяет подъехавшее такси, из которого выходит Аня.       «Антон Шастун», — приглушенно доносится до слуха Арса, прежде чем в него впечатывается подруга, приобнимая и целуя в колючую щеку, а после лепеча что-то не сразу различимое.        — Боже, Питер невыносим, как и ты, — слова Ани теряются в его ключице, когда он отвечает на её объятия.

***

      Арсений тактично пропускает Аню вперед, входя в основной зал, и наконец обращает внимание на её внешний вид, хмыкая с совпадения, потому что на ней тоже черные бадлон и брюки, и разница, пожалуй, только в отсутствии на ней пиджака, который она заменила черной шубой из искусственного меха, а после опускает взгляд, замечая на ней контрастные со всем образом желтые туфли, и лишний раз убеждается, что у них какая-то космическая связь; сама Аня в этой ситуации сказала бы — одна клетка мозга на двоих.        — Так, видимо, мы не многое пропустили, — оценивает ситуацию Грам, кивая на сцену, в углу которой Оксана что-то обговаривает с какими-то мужчиной и женщиной, глядя в свой неизменный блокнот.       Арсений на это все смотрит сквозь пальцы, потому что его основная цель сейчас — провести их обоих к столу, возле которого крутится Матвиенко, поэтому он и тянет Аню за руку, стараясь не сильно привлекать внимание, хотя и замечает украдкой брошенные взгляды в свою сторону, — Грам на это лишь пропускает смешок, потому что наверняка давно не видела такого от него, — Арсу это не хочется комментировать даже мысленно.        — Арс, — голос Матвиенко глухо разносится по залу, перебивая даже негромкую музыку, после чего он призывающе машет рукой, и теперь уже почти все присутствующие провожают взглядами Арсения и его спутницу, на что тот лишь сдержанно улыбается, поджимая губы. — Народ, любить и жаловать не прошу, но познакомить вас все же надо, — проговаривает Сережа, едва Арс и Аня подходят к столику. — Это Арсений, о котором вы в принципе все что-то да знаете, и его подруга, если не ошибаюсь, Анна, — Матвиенко поочередно переводит взгляд с людей за столом на подошедших.       Замечая в самом центре углового диванчика Стаса и Дарину, с которыми уже удалось познакомиться, Арсений легонько кивает им, видя теплые улыбки.        — Рад встрече, — первым отзывается невысокий мужчина в очках, сидящий по правую руку от Шеминова. — Дима, — он протягивает руку, слегка привставая со своего места, и Арсений наконец выдыхает и отвечает на рукопожатие, когда слышит, как Аня, негромко переговариваясь о чем-то с Сережей, присаживается на одно из свободных мест рядом с ним, предварительно кивнув всем присутствующим. — Это… — едва Дима порывается представить единственную незнакомую за столом пару, как парень сам подает голос.        — Антон, — вытягивает ладонь, и Арсений наконец фокусирует на нем взгляд, потому что тот сидит у самого края, и смотреть на него до этого возможности толком не предоставлялось из соображений вежливости.       Требуется пара секунд, чтобы узнать в нем того самого парня, который курил у входа, и оттого рассматривать его Арсу становится чуточку интереснее, будто негласное правило первой встречи у них уже выполнено, — по крайней мере, для Арсения точно, — а потому он любезно жмет руку с множеством колец, замечая некоторую неловкость собеседника, вызванную, вероятнее всего, слишком холодными ладонями.        — Это Ира, моя девушка, — он кивком головы указывает на свою спутницу, сидящую рядом с Дариной, и та с нескрываемым интересом смотрит на Арсения, в то время как Антон утягивает свою ладонь из чужой руки.        — Очень приятно, — вежливая улыбка и на мгновение опущенный взгляд, сопровождающиеся приветственным взмахом руки и вздернутой бровью.       Будь они в других условиях, Арсений бы подумал, что она флиртует, но рядом сидит её молодой человек, и он спешит списать это на свою манию величия, — не то чтобы он уверен, есть ли та у него вообще, но Аня частенько рекомендует следовать этому алгоритму, чтобы избежать ненужных вечерних знакомств, перетекающих в ночные развлечения.       Когда все более-менее затихают и переключаются на свои разговоры, Сережа привстает с места и слегка кивает Оксане, которая дает отмашку ведущим, и под их приветственные возгласы мчится в сторону стола, где её уже с явным интересом выглядывает Матвиенко. Арсений отводит взгляд, видя, как Сережа подхватывает ладонь Сурковой и подводит её к спинке дивана, усаживая рядом с Димой, потому что смотреть на это ему кажется слишком непозволительным удовольствием, — лучше еще раз окинуть взглядом сидящих за столом, отмечая несколько, как Арсу кажется, незначительных деталей.       Стас активно обсуждает что-то с Димой, и в их разговор время от времени вмешивается Антон, отрываясь от телефона; Арсений пытается вспомнить, что им с Сережей было известно об этих парнях перед предполагаемой встречей семь лет назад, но в голове перекати-поле, потому что такие факты стерлись за ненужностью, а потому сейчас ему отчетливо нечего вставить в этот эмоциональный диалог.       Занимательно, что этот Антон, хоть и отвлекается изредка, чтобы кинуть фразу ребятам, все равно большую часть времени проводит в телефоне, пусть и по его виду нельзя сказать, что ему не нравится эта обстановка, — максимум, он немного задумчив и тих, но выглядит все равно расслабленно, а может, и это кажется наиболее правдивым, устало, но такой вариант Арсений гонит от себя ссаными тряпками, потому что перекладывать свою беду на едва знакомых людей — уже клиника.       Последующая оценка обстановки проходит уже без былого интереса, — Ира с Дариной активно обсуждают какой-то блог в инстаграме, но как только со сцены доносятся голоса ведущих, первая настороженно прислушивается, стараясь делать это как можно незаметнее, даже слегка меняет положение, чтобы не только слышать, но и видеть, пока Дарина на это лишь многозначительно хмыкает, но продолжает лепетать о новом фото в своем аккаунте, хоть уже и не так воодушевленно.       Сидящая слева Аня успевает посмеиваться с Сережей и Оксаной и, хмурясь, торопливо отвечать кому-то в мессенджерах, прыгая из рабочего планера в диалоговое окно, и Арс грустно ухмыляется, — они ведь, вроде как, во внеплановом отпуске, а она работает даже сейчас.       Аналогия с Оксаной проводится невольно — девушка тоже неуемная, тоже бойкая, тоже до чешущихся ладоней погружена в дело, и Арсу меньше всего хочется задумываться, что их обеих такими сделало, потому что история Ани для него скорее болючая, чем поучительная; он смотрит на неё и думает — красивая, сильная и, как бы неприятно это не звучало, одинокая; она в свои тридцать едва ли уступит кому бы то ни было по силе характера, и ситуация пятилетней давности всплывает в голове Арсения почти неосознанно.       Аня тогда всего полгода проработала с ним, как была вынуждена совмещать работу со свалившейся, как снег на голову, влюбленностью, изначально обреченной на провал — умудрилась ведь вляпаться в женатого режиссера фильма, в котором Арс тогда был утвержден на главную роль, и ни оставить это, ни быть счастливой тогда шансов у неё не было, потому что для неё и Арсения та его роль была счастливым билетом в то хваленое «светлое голливудское будущее», которое сейчас отдает привкусом правильной заебанности. Он вспоминает, как Грам каждый день светила деланными улыбками на съемочной площадке, а вечерами подолгу не брала трубки и перезванивала спустя несколько часов с хриплым голосом и извинениями, мол: «Прости, Арс, не слышала, так увлеклась готовкой ужина, что-то случилось?», по которым Арсений безошибочно понимал, что ужин у неё был явно пересоленный и приготовленный на горящих костром щеках, приправленный чужими фразочками в духе: «Ты же понимаешь, что у меня семья».       Если стараться быть честным, Арс всегда знал, что первая серьезная роль, после которой его начнут воспринимать должным образом, легкой не будет, и преследовать потом будет едва ли не до конца своих дней, но ему меньше всего хотелось, чтобы подтверждение этой истины касалось его так больно и напрямую в лице переломанной подруги, которая сидит сейчас по левую руку и в тысячный раз заливистым смехом доказывает себе и всему миру, что боль, если направить её в правильное русло, один из сильнейших двигателей.        — Сколько ты заплатил Белому, чтобы он тут распинался? — смеясь, спрашивает у Матвиенко Стас, и в этот момент Ира, потянувшаяся за бокалом, резко одергивает руку, как от горячего.       Не без сиюминутно оформившегося интереса Арсений замечает это и наконец переводит взгляд на сцену.        — …Не может в ресторане мясо на гриле стоить триста рублей, и овощи на гриле стоить триста рублей. Чтобы вырастить свинью, нужно построить ферму, построить свинарник, пустить туда свиней, ухаживать за ними, кормить их три раза в день. Чтобы вырастить баклажан, нужен дождь! — шутит мужчина со сцены, отчего Арс отдаленно понимает, что где-то уже слышал этот картавый тембр, но не спешит вспоминать, потому что переключает внимание на разговор за столом.        — Ни рубля, — самодовольно отвечает Сережа, откидываясь на кресло под неверяще-прищуренным взглядом Стаса. — Серьезно, он мне в камень-ножницы-бумага продул, а это было моим желанием, вот и отдувается теперь, — Матвиенко отпивает из своего стакана какую-то едко-розовую жидкость, и Арсений готов отдать голову на отсечение, что это очередной энергетик.       С легкой подачи Стас следом переводит разговор в русло цен в Сережиных ресторанах, и все мгновенно включаются в обсуждение, кроме Кузнецовой, которая вся буквально подбирается и с натянутой улыбкой изредка кивает на реплики.       Реакция этой девушки ему едва ли хотя бы минимально понятна, а потому Арсений пытается найти разгадку в окружающих, но не замечает ничего, кроме руки Дарины, которая незаметно для остальных будто в поддерживающем жесте опустилась на колено Иры, и никто из присутствующих за столом этого не замечает — оно и понятно, потому что угловое расположение дивана дает обзор на происходящее только Стасу и самому Арсению, но первый слишком увлечен разговором, а внимание Арса спасительно перехватывает Аня.        — Боже, не открытие, а сходка каких-то до одури красивых мужиков, — наклоняется она к Арсению и проговаривает это, слегка закатывая глаза с одобрительно поднятым уголком губ.        — Ты о ком? — Арс следит за её взглядом и, улавливая его на Руслане, фыркает как-то неоднозначно даже для самого себя.        — И не только о нем, кстати, — её заговорщический тон Арс буквально обожает.       Дело в том, что у них с Аней повелась такая негласная традиция — когда на каком-либо мероприятии становится скучно, они развлекают себя разглядыванием окружающих, открыто обмениваясь комментариями на русском, так как шансы быть понятыми обычно равны нулю, — такая вот нелепая шалость, поднимающая им обоим настроение, сейчас кажется просто спасательным кругом.        — Парень рядом с тобой — не запомнила, как зовут — у него такие ноги, что я бы за них отдала полцарства, серьезно, — она оценивающе усмехается, заставляя Арсения осторожно заглянуть под стол, пряча свою заинтересованность будто бы за осматриванием собственных ботинок.        — Ноги как ноги, ничего особенного — кроме легкой кривоватости ничего прям тако-ого не вижу, — Арс едва заметно морщится и пробегается взглядом вверх на хозяина тех самых ног, встречаясь с распахнутыми глазами — кажется, зелеными, — в которых сейчас плещется явное раздражение.       Хватает буквально мгновения, чтобы осознать произошедшее и трижды пожалеть об их привычке и неосмотрительности, потому что в России обсуждать присутствующих на чистом русском стопроцентно было плохой затеей, но кто бы напомнил им об этом минуту назад, — сейчас Арсению остаётся только мысленно регистрировать, как Антон нелепо приоткрывает рот в возмущении, пока сам Арс, стараясь придать ситуации незначительности, оглядывает собравшихся за столом, пытаясь определить, слышал ли его слова кто-то еще. Удостоверившись, что ребятам нет никакого дела до сказанного, Арсений поднимается на ноги, бросая негромкое: «Пойду подышу», чем привлекает наконец общее внимание, и Антон теряется еще больше.       По всей видимости, Шастун успевает сообразить только то, что ему нужно выйти следом, чтобы поставить Арса на место, но перед этим считает нужным отвести подозрения друзей от арсеньевской реплики, не будучи даже уверенным, слышали ли они её вообще, поэтому он легонько касается Ириного плеча и, как в тумане, проговаривает ей уверенно и низко: «Это он про твои», а затем спешит нагнать удаляющегося в сторону выхода Арсения.       Будучи слишком погружённой в происходящее на сцене, Ира, кажется, едва ли соображает, что произошло и что только что сказал ей Шастун, поэтому только кивает в ответ и хватает в руки бокал со своим коктейлем, снова впериваясь глазами в ведущих, пока за столом на секунду повисает неловкая пауза, потому что каждый пытается сложить внезапный уход Арсения и фразу Антона, вышедшего за ним, но спустя мгновение бросают эти попытки, возвращаясь к беседе.       Нервно улыбаясь, Аня прикладывается к своему бокалу с вином, потому что она, в отличие от остальных собравшихся, ничего не пропустила, отметив даже то, во что не должна была быть посвящена ни при каких раскладах.

***

       — Какого хуя это было? — Антон уже на улице разворачивает Арса за плечо, и вся его поза сейчас доступно намекает, что не будь за спиной охраны, Арсению бы неслабо прилетело в челюсть.       Стоя ровно напротив, Арс только сейчас замечает их разницу в росте и чувствует себя, мягко говоря, некомфортно, потому что Шастун малость угрожающе возвышается над ним на полголовы, отчего хочется пошутить, что, кажется, теперь он понял, что такого необычного в ногах его нежданного оппонента разглядела Аня, но Арсений не рискует произносить такую шутку даже в своей голове, — вместо этого его иррационально пробивает осознанием, что парень, ни дать ни взять, и правда красив.       Шастун стоит в сантиметрах тридцати, не больше, поэтому при ярком свете фонарей удается разглядеть практически все, — сам Арсений всегда отшучивается, мол, это уже профдеформация — оценивать людей с головы до ног, а потому бессовестно пялится на взбешенного нового знакомого: первое — у Антона русые волосы в желтом освещении приобретают какой-то приятный пшеничный отблеск, и заметная щетина такого же оттенка на выпирающих скулах выглядит хоть и прилично, но скорее незапланированно, будто тот просто не успел побриться или вообще не посчитал нужным этого делать, однако она его совсем не портит, а как-то даже уравновешивает в его внешнем виде заметно оттопыренные уши. Второе — в уголках глаз мелкие морщинки, появившиеся скорее от подвижной мимики, чем от возраста, слишком правильно соседствуют с залегшими под глазами тенями, и здесь Арсений уже авторитетно может заявить, опираясь на собственный опыт, что виной им обычный человеческий недосып. Третье — зелёный цвет его радужки Арс заметил еще в помещении, но там он казался ему более мутным, а сейчас при ярком свете глаза Шастуна выглядят во множество раз чище и светлее — Арсений мог бы поспорить, что, если бы не расширенные зрачки, он бы разглядел даже мелкие прожилки. Первичный осмотр получается закончить как-то неожиданно — на кончике тонкого носа едва заметная родинка, тоже светлая, как и весь чужой вид в целом, и этого впечатления не портит даже тот факт, что Антон сейчас готов проклясть Попова до пятого колена, — потому что о коленях Шастуна Арсу думать теперь совершенно не хочется ни в каком из контекстов, а вот на его руки это табу распространяется уже не так категорично. Наличие украшений, коими обвешены пальцы и запястья Антона, Арсений заметил еще при знакомстве, но сейчас они бросаются в глаза отчетливее, потому что поднявшиеся от слишком резких движений рукава рубашки и пиджака во всей красе и многообразии демонстрируют браслеты, а кольца, которыми увешаны почти все пальцы, Шастун сам нервно покручивает, даже не стараясь скрыть этот жест.       Цель визита на улицу Арсом вспоминается, только когда по его волосам пробегается легкий прохладный ветерок, растрепывая уложенную челку, и он спешит поправить её, после возвращая наконец свой взгляд на лицо Антона, который сейчас так не к месту решил облизнуть сухие губы.       Это дурость, а может, понимание, что после очевидного не комплимента чужим ногам, хуже уже не будет, но Арсений смотрит и думает, что это лучше, чем неплохо, — губы у парня какие-то слишком алые и пухлые, и выглядит это так гипнотически, что Арс синхронит это движение, — черт знает сколько бы он еще мог на это смотреть, если бы Шастун не заговорил, отвлекая от разглядывания.        — Тебе сказать нечего? Я спрашиваю, хули это было в зале? — Антон сейчас больше напоминает разъяренного быка, чем оскорбленного человека, потому что слишком глубоко дышит, и Арсений прикидывает, что, если бы не его подсевшее зрение, он бы даже увидел, как у того от злости раздуваются ноздри, а потому ему отчетливо хочется продолжить выводить Шастуна из себя.        — Тебя смущает сам смысл слов, или то, что это было сказано именно в зале? — Арс мысленно ставит сотню, что его ухмылка выглядит излишне мразотно и самодовольно, но едва ли может что-то с этим поделать, потому что у него от выброса адреналина, кажется, полетели все предохранители и чувство самосохранения.        — Чё сказал? — воспринимать слова Антона всерьез получается с большим трудом, потому что они какие-то слишком дворово-гопниковские для его аккуратного белого воротничка рубашки, выглядывающего из-под пиджака.        — Говорю, сигаретой не угостишь? — вскидывая подбородок, чересчур вызывающе и неторопливо интересуется Арсений, и Антон от внезапного вброса немного хмурится, приподнимая одну бровь, а затем отводит взгляд и ухмыляется куда-то вверх.        — Я педиков сигаретами не угощаю, — возвращает зрительный контакт, отчего по насмешливому, но все еще желчному взгляду и искривившемуся рту, Арсению становится более чем понятно, что собеседник немного остыл.       Мысленное самоподбадривание фразой: «Уже угостил» оформляется в голове сиюминутно, как дважды два, — слова Матвиенко о сигаретах на балконе и произошедшее сейчас легко привести к общему знаменателю, — но озвучивать это Арс не решается, потому что распыляться в объяснениях перед очевидно не осведомлённым в этой логической цепочке Шастуном не считает нужным, однако смысл потенциальной колкости подогревает в нём и без того кипящее желание докопаться.        — Боишься контактно заразиться? — Арсений смотрит в упор, немного запрокинув голову, и даже не хочет лишний раз придавать значение гомофобному смыслу их диалога, потому что знает, что при таком раскладе его понесет.       Антон едва заметно вдыхает ртом побольше воздуха, потому что ответить ему, кажется, нечего, а вот сделать вполне, — он вальяжно достает пачку сигарет из кармана слишком, по скромному мнению Арса, узких джинсов, привлекая внимание к своим ногам, и то ли от темы их диалога, то ли от нормального наконец ракурса Арсений не может не отметить, что с «кривоватостью» сам он напиздел — ноги у Антона и правда красивые, но Шастун следом так киношно закуривает, обхватывая губами сигарету, что Арсений, мгновенно переключившись, едва сдерживается от придуманной шутки.        — Ты ведь согласен, что курение — это скрытое желание сосать хуй? — «Ну вот, не сдержался», — Антон от реплики Арса каким-то чудом не давится дымом, но стоически молчит, продолжая это непотребство, и курить Арсению хочется уже всего процентов на десять, а вот добить Шастуна — на все оставшиеся девяносто, поэтому он в принципе и продолжает. — Слушай, ну если серьезно переживаешь, что это передастся от касаний, можешь сам мне вложить в рот сигарету.       Ситуация даже не отдаёт, а полноценно становится абсурдом, — Арсения очевидно несет, Антона закономерно укачивает, и на задворках сознания Арс отвешивает себе смачную оплеуху, потому что ругает себя же: «Вложить в рот? Спасибо, что сигарету, а не хуй, просто спасибо».       Судя по виду, Шастун наверняка хочет отпустить едкий комментарий, но не позволяет себе, вместо этого только высокомерно выдыхает дым в сторону Арсения, выкидывая бычок в рядом стоящую урну, а затем, демонстративно вкладывая в пачку с одной оставшейся сигаретой зажигалку, поднимает взгляд, по-скотски деланно улыбается и отступает на пару шагов в сторону входа в помещение, но после резко останавливается и, оборачиваясь, кидает в Арса ту самую пачку, прикрикнув короткое, но злостное: «Нахуй пошёл».       Арсений, кажется, применяет всю свою реакцию и везение, но ловит красный прямоугольник и, поджав губы в кривой улыбке, кивает скрывающемуся за дверями парню.

***

      Вернуться за столик Антону удаётся, ровно когда Сережа выходит на сцену под аплодисменты со всех сторон зала.        — Что я пропустил? — Шаст плюхается на свое место с самого края углового диванчика и старается делать вид, что ничего не произошло, в первую очередь для Иры, пока она в ответ коротко улыбается ему и снова отводит взгляд на сцену.        — Ничего, кроме циничных шуток Белого, их перепалок с Варнавой и объявления наконец сути вечера, — Дима в свойственной ему, немного саркастичной, манере отпускает комментарий, прикладываясь к бокалу с пивом, а затем продолжает. — Меня позови в следующий раз, когда пойдешь курить, а то ты, видимо, как чуешь, когда начинается тягомотная ебанина, а когда что-то действительно стоящее, — он поднимает бокал, как бы показывая, что пьет за него и его чуйку, чем скрывает в этом жесте все недовольство.       Наблюдавшая за ними Дарина на это звонко смеётся, заглушая едва слышное Ирино фырканье, которое Антоном легко объясняется закономерной реакцией на его явный шлейф из сигарет, а потому спешит запить его своим виски с колой.       Пока Катя с Русланом со сцены поздравляют Матвиенко, уделяя должное внимание торжеству, Арсений старается как можно незаметнее пробраться к своему месту, двигаясь вдоль стены, — благо расположение позволяет, — но Сережа наконец берет слово, и Арс останавливается, не дойдя до их стола всего несколько метров.        — Господа, дамы, я сейчас буду много говорить, простите, но потерпите — выбора у вас нет все равно. Итак, я рад видеть тех, кто собрался здесь, чтобы искренне разделить со мной рождение еще одного моего детища; тех, кто просто решил приехать от скуки или своих каких-то корыстных целей — не так рад, но, однако, мы все сегодня здесь, и я скажу только то, что благодарен каждому. Не знаю, за что, но просто вижу сейчас все это… всех вас, и как-то щемит, что это уже тринадцатый по счету ресторан в «СКРЕПКЕ». Чертова дюжина, — Сережа ухмыляется своему же замечанию, пропуская смешок куда-то в сторону своих ног. — А потому, когда я выбирал имя для конкретно этого моего сыночка, я не сомневался ни секунды. «Douzaine» — это уникальное заведение абсолютно по каждому из критериев. Он для меня тринадцатая по счету карта, тринадцатая монета в кошельке, тринадцатый бог в пантеоне, тринадцатый немецкий истребитель, мой личный Иисус и Иуда в одном лице на Тайной вечери, и список этот можно продолжать и продолжать, но его значение для меня не изменится, — замолкает, чтобы перевести дыхание, и оглядывает все столы по периметру зала, улыбаясь чему-то своему. — Дюжина, на самом деле, с самого своего «зачатия» была необычной. Знали бы вы, сколько горя мы хапнули с документацией и другими неинтересными вопросами организации и управления, вы бы рехнулись, но я не о них. Как вы понимаете, с датой других вариантов не было тоже. 13 марта — это его день, его праздник и его именины, — Сережа бросает взгляд на место, где не так давно сидел Арсений, и слегка грустнеет, не замечая его там, потому что у него этот день буквально на подкорке транслируется из года в год, когда Попов образца эдак 2010–2012 годов, в очередной раз пуша хвост, за неделю до своего дня рождения отмечал именины — его молодецкая традиция, которая сейчас заставляет сжаться от накатившей ностальгии.       Ждать того, что Арсений спустя столько лет будет продолжать уделять этому дню такое внимание, Матвиенко находит глупостью, а потому кивает самому себе, осознавая, что он-то эту дату из сердца выпускать не собирается и будет цеплять за неё любые поводы, только чтобы она не теряла какой-то только Арсу свойственный шарм.        — Сегодня все тоже необычно и странно для меня, и, если бы я не так туго затянул кичку, у меня бы, наверное, зашевелились волосы на голове, — снова смешки из зала и Сережина ухмылка, после которой он как-то резко вдыхает воздух в легкие и продолжает.       Арсению приходится красться буквально на цыпочках к своему месту, потому что слова Сережи действуют на него как-то странно, — очень хочется присесть, — он и не подозревал даже, что Матвиенко закатит такую тираду.        — Знаете, говорят дюжина — это неопределенность, непредсказуемость, и кого-то эти два слова, наверное, вводят в ужас, но для меня они всегда имеют особое значение, потому что… — он замолкает на секунду. — Потому что так интереснее. Знаете, все эти законченность, стабильность, системность, план — это, конечно, круто, но совсем не отменяет того факта, что в рот я их ебал, уж простите, — по залу снова разносится прысканье гостей. — Знаете, что для меня дюжина? — Сережа вновь прерывается, выдерживая вежливую томительную паузу перед ответом на собственный вопрос.       Воспользовавшись заминкой, Арсений наконец садится в свое кресло, привлекая внимание собравшихся за столом своим резким появлением, пока от внезапного звука за спиной Шастун едва заметно вздрагивает, потому что при его посадке, чтобы видеть Сережу, ему пришлось развернуться всем корпусом к сцене, оказываясь спиной к креслу Арса, и озирается на звук.        — Это импровизация, — Матвиенко заканчивает ровно в тот момент, когда Антон встречается взглядом с Арсением, и у Шастуна от этого слова по спине пробегает холодок, потому что оно его злит в той же степени, что и Попов, оттого он предусмотрительно спешит вернуть внимание к Серёже. — И очень символично, что сегодня совершенно внезапно и вне плана здесь присутствует человек, которого я уважаю и по-своему люблю, несмотря на всю его говнистость. Мой друг, товарищ, некогда коллега и куча других ярлыков, которые я навешивать не буду. Вы ведь наверняка знаете, с чего я начинал, с чем работал и чем горел — этот человек горел тоже и, если бы не, я надеюсь, стечение обстоятельств, он бы, наверное, разделил со мной это, но так вышло, что сейчас после семи лет он вернулся сюда, и… Арс, сегодня я пью не только за Дюжину, но и за тебя. Рад, что ты появился в такое важное для меня время, — он поднимает над головой свой бокал с той же самой кислотно-розовой жижей, и гости следуют его примеру, поддерживая приветственную речь аплодисментами.       Арсению, даже с его опытом присутствия в подобных условиях, немного неловко, потому что речь Сережи его по-настоящему задела за живое, пустив по телу разливающее тепло, — разумеется, после всех событий с момента приезда, Арс убедился, что для Сережи он значимости не потерял, однако одно дело — просто осознать для себя это, и совсем другое — услышать подтверждающие то слова прямо со сцены, оглашенные на публику.

***

      Уже успев вернуться в нормальное положение, Антон снова прикладывается к бокалу, потому что у него внутри екнуло не меньше, только от совершенно другого, параллельно наблюдая, как Аня сжимает в своей руке предплечье Попова, заметно расслабляющегося от её жеста, и думает, что ему сейчас тоже это бы не помешало.       Что «это» он и сам до конца не понимает — расслабиться или ощутить поддержку — а потому вглядывается в Иру, которая в какой-то спешке выхватывает из сумки телефон, начиная что-то печатать, но реагировать на это Антону хочется меньше всего, потому что у них в отношениях уже давно потерялось прежнее очарование, и они действуют по схеме: случилось что-то — расскажет, не расскажет — не так уж и важно. Считать, что в этом виноват только он, потому что в последнее время всё больше погружен в дела, кажется Шасту глупым, — он стойко убежден, что, если в отношениях что-то пошло не так, значит, виноваты обязательно двое, поэтому ничего и не предпринимает, а может, просто оправдывает этим свое нежелание способствовать решению проблем, причину появления которых Антон знает и прячет где-то в самых далеких чертогах, — эта сторона его жизни отношений касаться не должна.       Включаясь лишь на моменте, когда Сережа со сцены передает слово шеф-повару ресторана, до Антона доходит почти спасительная мысль, что, прежде чем Матвиенко появится за столом, у него есть несколько минут, поэтому он поднимается на ноги и спешит дойти до туалета, чтобы умыться — от всех этих мыслей стало душно и, кажется, выступила испарина, — пока Дима, заметив, что Шаст уходит, поднимается следом, надеясь составить компанию в, как ему кажется, перекуре.        — Тох, — окликает и, воспользовавшись остановкой Шастуна, нагоняет его. — Чего не позвал? — Позов только сейчас, кажется, улавливает какую-то странную отрешенность в чужом поведении. — Ты в порядке? Как тебе вечер?        — Да отлично, там просто душно, решил отойти, пока Серого нет, но в целом вечер огонь, — он говорит это так легко, рапортующе и не свойственно самому себе, после подкрепляя обезоруживающей улыбкой, что Дима, очевидно, понимает — что-то не так, потому что сам Антон такие мероприятия не жалует, а потому ожидаемо было бы услышать что-то из серии: «Людей дохера, тухло пиздец».        — Покурим? — Дима Шаста знает достаточно, чтобы апеллировать к перекуру — Антон от него отказывается крайне редко, — вот и сейчас, он кивает и идет с ним к выходу.       Оказываясь на улице, Позов достает пачку и, замечая, что Антон как-то нелепо хлопает себя по карманам, видимо, окончательно убеждается, что Шастун шел явно не курить.        — Ты без своих, что ли? У меня винстак только, норм? — он протягивает ему пачку, наблюдая, как облегченно выдыхает Антон, доставая одну, а после смотрит на него выжидающе, пока Дима искусно поджигает своей зажигалкой обе сигареты.        — Да я свои вместе с жигой отдал этому дружку Серегиному, — выдыхает дым Шаст куда-то в сторону.        — А-а, а я уж думал, чего это ты, — Позов тоже расслабляется, отмечая, что тема для разговора возникла сама собой, а с неё может и на весомое что-то получится перейти. — Он, кстати, нормальный чувак вроде. Странный, конечно, но не звездится и уже хорошо, — замолкает тот, чтобы затянуться. — Наверное, понимает, что глупо это после произошедшего.        — В смысле произошедшего? — хмурится Антон и говорит это так, будто действительно не понимает.        — В смысле? Ну, типа, странно было бы сейчас перья свои пушить после того, как кинул нас, — Дима объясняет как умственно отсталому, да и смотрит в принципе так же, потому что Антон тянет вверх бровь, надеясь, что тот продолжит. — Бля, Шаст, ну ты чего, это же тот Арсений, который тогда с Серегой и Захарьиным должен был приехать к нам.       Антон не доносит руку с зажатой в ней сигаретой до рта, так и останавливая её в сантиметре от губ, а затем спустя минуту и вовсе откидывает бычок, полностью повернувшись корпусом к Позову и хватая того за плечо, видимо, наконец осознавая.        — Ну нахер? — Шастун смотрит бешено — глаза бегают по чужому лицу, а рот смешно приоткрывается в изумлении. — Блять, точно, и речь Серегина тогда понятна, и… блять, — последнее слово Антон выплевывает после секундной паузы, едва заметно вскидывает голову к небу и отступает на шаг, наконец отнимая руку от Диминого плеча.       У Шастуна сейчас взгляд еще более безумный, чем минуту назад, потому что до него наконец доходит все: тот Арсений, который, по словам Матвиенко, не приехал, потому что «У него возникли серьезные дела»; тот, из-за которого Сережа появился на пороге их тогдашнего офиса с Захарьиным, сказав: «Короче, мы вдвоем будем, как и планировалось»; тот, которого Стас описывал, как единственного чувака с актерским образованием. «И тот, блять, самый, которого окрестил педиком полчаса назад», — мысленно отфыркивается Антон напоследок.       Со скрипом от остаточного неверия Антон прокручивает в голове воспоминания семилетней давности, которым он не придавал значения до этого, потому что во всей этой истории с момента её начала его не волновало ничего, кроме событий, существовавших на то время по факту, а затем и событий, из-за которых он сейчас имеет то, что имеет, — а если быть точнее, не имеет того, к чему так долго шел и чего так яро хотел, — он ведь с самой юности горел мечтой заниматься юмором, а когда на собственном опыте понял, что этим можно еще и обеспечивать себя, это стало целью. Дальше — первые собственные шутки на публику, первая отдача зрителей, первые фанаты пусть и в мелком по уровню Воронеже. Затем — первые люди, которые разделили его желание пробиться куда-то дальше, стать чем-то большим. После — первые проекты и за ними же провалы, потому что чувствовалось, что не то — не его, сам он на такое согласится только за неимением других вариантов, — а потом появился Стас; внезапно совсем, но с рабочей идеей, которая могла выгореть за счет уникальности в российском сегменте телевизионного юмора.       У Антона тогда все мысли и действия сомкнулись на этом, потому что надо было продвигать, надо было искать выход на потенциальных спонсоров и продюсеров; обосраться еще раз, но уцепиться за шанс продвинуть идею? Хоть тысячу раз да, но хватило тогда на удивление и одного.       Тогда все прошло четко по плану — как планировал, обосрался на камеди-баттле, поговорил с нужными людьми, оказался принят, получил приглашение на воплощение мечты, а потом Москва, где он уже не проездом на недельку; где Стас и Дима рядом уже не как друзья, а как коллеги; где постоянные обсуждения будущего не ради иллюзорных разговоров, а ради реализации, и если бы кто-нибудь спросил у Антона, какой самый счастливый момент в его жизни, он бы ответил — вот этот. Он его до сих пор хранит где-то под ребрами так тщательно и бережно, что доходит до фанатизма, потому что дальше начался объективный пиздец: знакомство с потенциальными коллегами, кучи ссор и перекраиваний готовых подформатов, кучи советов не в кассу, кучи намеков со всех сторон, что, мол, «Ну, не выгорает, может, ну это всё», а потом наконец прогресс — первый мотор, за ним еще несколько, и в итоге осуществление крамольной мечты.       Сам Антон часто мысленно задается глупым и ничего не меняющим вопросом, почему не этот момент самый счастливый, и уже с высоты прожитого авторитетно отвечает — проеб в людях, — не в Стасе, Антон Шеминова до сих пор как-то по-сыновьи уважает и по-дружески любит; не в Димке, который ни одного повода не дал в себе усомниться за столько лет; не в Сереже, которого Шаст единственного принял из того периода жизни в ранг близких и необходимых людей, — в оставшемся звене, без которого посыпалось вообще все, а если быть честным, не «без», а с его легкой руки.       Ему с самого начала говорили, мол, в вашем деле не отсутствия материала бояться надо, а предателей, и люди должны быть такими, чтобы на сцене из заминки вытащили, а в жизни из воды, если начнешь тонуть. Не к месту вспоминается дурацкая киношная фраза, — Антон с ней жил с первого серьезного конфликта — «И в конце мы все утонем», — знал ведь на каком-то подсознательном уровне, что от Захарьина можно ждать чего-то такого, что всё пойдет коту под хвост, и убедился потом в своей правоте, которая не то что удовлетворения не доставила, а забрала изнутри всё, оставив место для сквозящего разочарования в мечте и звенящей пустоты.       Видит бог, или кто там всей этой свистопляской заправляет, что Антон как мог отталкивал от себя подобные мысли этим вечером, но сейчас он едва ли может моргать с нужным интервалом, потому что от осознания парализует, кажется, все тело. Он не идиот, чтобы страдать, да и не пацан, чтобы свернуться калачиком где-то в тихом углу и горевать о проебанном, — он себе такие вещи запрещает, и за много лет те у него, кажется, уже к чертям атрофировались, судя по всему, но не чувствовать ничего не может, а потому его лавиной накрывает злость, — слишком долго прятал в черный ящик все мысли об этом, и слишком долго не позволял обиде расползаться по мозгу.       Если попытаться себе врать, то он даже не до конца понимает, обида ли это в чистом виде, — на что? На судьбу? Смешно, она с человеческими хотелками едва ли когда-то считалась. На себя? Проходили уже, лучше сразу пойти дальше. На Захарьина? На таких не обижаются, таких сторонятся, чтобы потом не обижаться, но уже на самого себя опять же.       Антон знает, искать виноватых — глупо и ничего не изменит, он к этой мысли годами приходил, поэтому сейчас заталкивает свои только разгорающиеся эмоции в задницу и спешит переключиться на что-то более важное.        — Там Матвиенко уже закончил свои душевные монологи, погнали? — Дима улыбается и осторожно касается лацкана его пиджака, чтобы не испугать провалившегося в свои размышления Шаста, который заполошно кивает и проходится руками по полам рубашки и пиджака, то ли поправляя их, то ли промакивая вспотевшие от эмоций ладони.        — Да, точно, — давит Антон извиняющуюся улыбку. — Как думаешь, ему Окс речь готовила или сам? — он в этот первый после давящего молчания вопрос по максимуму вкладывает то, что может себя успокоить и помочь отвлечься от негатива.        — О-о, думаю, это было совместное творчество, — у Димы по-кошачьи широкая улыбка и взгляд с хитрецой, а то, что он произносит это, обернувшись через плечо, только усугубляет этот образ.       Пропуская его внутрь зала, Антон следом входит сам, сразу выцепляя взглядом Сережу, стоящего позади кресла смеющегося в этот момент Арсения, который оживленно доказывает что-то Стасу, вскидывая руки в самые острые моменты спора, пока Оксана, облокотившись на угловой бортик диванчика, внимательно разглядывает что-то в экране телефона Дарины, но едва замечая приближающихся к столу мужчин, недовольно куксится, — Шастуну с Позовым даже подходить не надо, чтобы быть уверенными, что её взгляд означает что-то типа: «Я вас вместе с вашими сигаретами в унитаз спущу, какого хрена так долго?», — и вся эта обстановка совершенно неожиданно Антона, кажется, успокаивает. Он силится назвать себе причину мнимого спокойствия, но объяснить его может лишь тем, что неприязнь к Арсению, вспыхнувшая так внезапно, но к месту, редуцировалась в стойкую ненависть, основанную на обиде — от такой обычно войны развязывали да кровно мстили, шествуя от поколения к поколению, пока не сменились нравы и методы, — и Антон знает, насколько это неправильно — не идиот же, отдает себе отчет, но он так устал корить что-то неизвестное и неосязаемое за проебанную мечту, что хочет простой человеческой определенности.       Будто бы где-то в самой глубине, он надеется, что его эта ненависть очистит, позволит наконец выдохнуть и прийти к такому необходимому освобождению от многолетних губительных мыслей, и упускает, даже не задумываясь, что соседство слов «очищение» и «ненависть» невозможно по определению, потому что думает: «Так устал, господи, так устал копаться в этом дерьме».       Стас, единственный человек, которому Антон доверил этот свой ранящий секрет, однажды сказал: «Шаст, отпусти уже. Ты себя извел до ручки, замкнулся на этом, как сумасшедший, что все свои проебы и в отношениях, и в работе списываешь на то, что тебя просто судьба кинула с твоей юношеской мечтой, но ты, блять, задумывался, что это не конец ни разу? У нас «Контакты», «Команды» и твоя будущая карьера телеведущего, у Сереги бизнес свой, блять, огромный, Димка наконец устаканился со всеми своими спортивными проектами, с Матчем сотрудничает, ты один цепляешься за прошлое, и ради чего? Ради того, чтобы душонку свою пожалеть? Повзрослей, Антон. Мне поебать, как ты к этому придешь, хочешь ненавидеть Захарьина — ненавидь, только отвяжись уже от себя и подумай о будущем»; Шаст часто вспоминает тот монолог друга и еще чаще убеждается, что ненависти к Захарьину мало, себя ненавидеть нельзя, потому что о каком тогда будущем речь вообще, а здесь такая кандидатура на горизонте, что танцующий огонек ненависти к нему льнет к пальцам, даже не приближаясь к костру.       На будущее Антон обещает себе найти хоть какой-то фундамент для этого чувства, кроме их сегодняшней уличной перепалки, потому что понимает, её тоже слишком мало, чтобы выплеснуть наконец все без остатка; клянется сам себе, что пока не найдет, к Арсению не приблизится, чтобы не навредить ни себе, ни ему, потому что Димка свои врачебные заповеди ему, кажется, запустил под кожу вместе с мыслью: «Шаст, помни о последствиях», и Антон помнит о них каждый блядский день, а потому сейчас шумно выдыхает, проходя к своему месту и уже усевшись, притягивает Иру для поцелуя, чтобы куда-нибудь слить хотя бы мизерную долю перевозбужденного от собственных мыслей настроя.