Безотносительность невозможного

      Если задуматься, есть ли в мире что-то в равной степени эфемерно-нежное, но при том заезженно-пошлое, то после недолгих перечислений каких-нибудь нематериальных вдохновений и муз, а также вещественных примочек для поощрения человеческих фетишей, можно прийти к мечтам — порядок именно такой, не путать. И дело касается как самого термина, так и значения, потому что в доказательство первого — люди называют мечтами то, что по сути могут осуществить к вечеру этого же дня, а второго — будем уж честны, даже настоящие мечты как минимум у половины людей ощутимо пообнищали и приземлились.       Все же, попытавшись отбросить от себя циничные взгляды — ни в коем разе не задумываясь о причинах этого снобизма во избежание неприятностей — стоит рассмотреть мечты на максимально тривиальных примерах. Допустим, в поле нашего изучения ситуации есть два совершенно чужих человека, которые в один момент оказываются в одной плоскости.       Первый — человек, который с юных лет шел к мечте, но оказался достаточно жестоко обломан обстоятельствами, созданными по его вине лишь частично, однако в процессе этих перепетий таки умудрился не то от большой везучести, не то от мирского сочувствия найти единомышленников, которые могут оказать протекцию в каждой из оставшихся сфер его жизни.       Второй — человек, который, погнавшись за мечтой, обрел ее, но упустил за этой погоней все остальное, а теперь вынужден наверстывать и искать, как побитая псина на свалке то, что еще не профукал окончательно.       Со стороны это выглядит даже комично, если не задумываться о внутреннем состоянии изучаемых объектов, но встает закономерный вопрос, почему в большинстве случаев именно так и происходит — путник сталкивается с закоренелым сторожилой собственной обители; нуждающийся в любви нарывается на самого законченного циника; идеалист пытается достучаться до оппонента через немыслимые стены материализма; прирожденный вояка строит планы по захвату бескомпромиссного пацифиста и так далее и тому подобное — и ответ находится сам собой — для мирского баланса. И если это не самая большая парадоксальная вселенская шутка, то в мире точно нет места юмору.       — Ты такой прекрасный идиот, — тепло произносит Аня с той улыбкой, которая обычно появляется на губах при виде котят-щенят-и-прочих, укладывая голову на сложенные у скулы руки, а после добавляет: — И мне почему-то так жаль человека, который будет твоим.       Арсений даже немного кривится, слыша в ответ на свою тираду о вселенском равновесии эти слова. Они сидят в небольшой кофейне в паре кварталов от офиса, в котором нужно быть меньше, чем через час, чтобы скоротать время до начала съемок.       — И что это значит? — Арсений с долей скептицизма смотрит на Аню и думает, что неважно, что она сейчас ответит — у него внутри от сказанного в любом из сценариев падут все его и без того шаткие уверенность в своих убеждениях или убежденность в уверенностях.        — Арс, давай так, — она деловито отпивает из чашки свой кофе. — Всю эту свою цинично настроенную чушь ты прибережешь для журналюг — сам знаешь, они на такое слетаются, как на говно, потому что оно по факту этим и является, и, видимо, потому они и слетаются, кстати говоря, чувствуя правдивость хоть и не в том, в чем следовало бы, — деловито тычет указательным пальцем в сидящего напротив Арсения. — А мне и по возможности себе сейчас честно ответишь, что ну ведь хочется уже наконец этого? Чтобы и бабочки там, и бессонница от переизбытка чувств, куда без нее, и чтобы на телефон молиться в ожидании весточки, и улыбаться по-даунски, когда о переменах в тебе самом спрашивают, м? — Грам улыбается по-кошачьи, но с дымкой тоски в глазах, а у Арсения сводит челюсть — хочется, со всеми бантиками и какашками хочется, он только позавчера мусолил эти мысли — но в этих речах Ани Арс улавливает и еще кое-что.        — Почему мне кажется, что ты не только меня сейчас убеждаешь? — он вскидывает глаза на нее и надеется, что не прозвучал резко, чтобы не спугнуть.        — Кто знает, — уклончиво поигрывает бровями Аня и — как и всегда, чтобы не выдать лишнего через телодвижения — перекидывает под столом ноги с одной на другую. — Мы все живые люди, и уже только поэтому заслуживаем любви на любом из ее этапов, будь то хоть опасливая влюбленность, хоть укоренившаяся привязанность, хоть терзания после ее окончания, — заканчивает она свою мысль с мечтательно-теплой улыбкой, и Арс не смеет спорить ни мысленно, ни словесно.        — Он не тот? — спустя паузу в несколько секунд спрашивает Арсений, не решаясь добавлять уточнений в вопрос — они оба прекрасно понимают, о ком пойдет речь — и больше всего желает, чтобы Аня подтвердила именно такую формулировку, но она только щурится слегка, опуская глаза и выравнивая линию губ.        — Тот.        — А ты?       Аня снова улыбается, поднимая взгляд, и эта улыбка из списка тех самых запрещенных, в котором соседствуют улыбки врачей или судей, потому что в ней все от горечи до смирения, от надежды на лучшее до осознания правды. Она качает головой из стороны в сторону и, запрокидывая ее, закатывает глаза, хватая ртом воздух, чтобы не зареветь — красноречивее ответа и не придумаешь, и Арс клянет судьбу на чем свет стоит, понимая, что с Грам снова происходит то самое, в котором она где-то на обочине, только пикником там даже не пахнет. Ему кажется, что принять эту истину было бы проще во сто крат, если бы Аня в судорожных рыданиях и всхлипах кричала: «А я не та, представляешь, снова не та», но, во-первых, такое поведение слишком несвойственно его подруге, а, во-вторых, с учетом всех ее любовных передряг априори невозможно — люди, которые столько раз терпели одно и то же, переживая влюбленность не-в-себя, о таком не кричат, а сидят, как вот сейчас, где-нибудь за завтраком с другом, позволяя стать молчаливым зрителем того, как в это самое мгновение в них рушатся так долго возводимые города и оборонные крепости.        — Иди сюда, — Арсений разводит руки, приглашая ее пересесть к себе, чтобы хотя бы тактильно уверить в том, что она сейчас не одна, однако Аня снова отрицательно качает головой, смаргивая не слезы даже — красноту, лишний раз заставляя ужаснуться, сколько же в этой девушке никому не нужной силы.        — Брось, можно подумать, для кого-то из нас это новость, — смеется Аня беззвучно, снова прикрывая глаза — пряча за этим то, о чем сам Арс раздумывал секундами ранее, и, замечая чужие сжавшиеся кулаки, спешит продолжить: — Человека ведь нельзя осуждать за нелюбовь, помнишь? — почти шепчет, потому что голос предательски срывается.        — Можно, если от этого станет легче, — тоже переходит на шепот Арсений, зная, что она все равно услышит — не может не, такие разговоры даже в самой шумной обстановке будут происходить на низких частотах, ощущаясь не хуже сигнальной тревоги.        — Нельзя, это самообман, от которого будет только хуже, — она смотрит в глаза, теребя лежащей на столе рукой и без того скомканную салфетку, которая будто дежурит на случай все же прорвавшихся через все самообладание слез.        — И что тогда делать? — Арсений перемещает свою руку на ту самую ладонь подруги, накрывая в немой поддержке и сам не знает, почему озвучивает именно это.        — Ничего, — пожимает плечами Аня, возвращая лицу обычное выражение, платой за которое становится все же одна непрошенная слезинка, почти незаметно стекающая по ложбинке между переносицей и щекой — «Вот же ведь непробиваемая» — думает Арсений. — Жить, работать, стараться быть лучше всех, тебя, дурака, терпеть, — она усмехается, будто бы и не было этой беззвучной истерики минутой ранее. — Напоминать, что опаздывать плохо, когда съемка уже через тридцать минут, — не разрывая зрительный контакт, она поднимает на уровень арсеньевских глаз запястье с часами, на которые бог знает когда успела посмотреть сама. — Поехали, а то подкинем твоему Шастуну новых поводов поцапаться. Оно нам надо? — поднимается с места, подзывая той самой левой рукой и без того обратившего на нее внимание официанта. — Рассчитайте нас, пожалуйста, — следом переводит взгляд на так и оставшегося сидеть неподвижно Арсения, добавляя ему чуть тише: — Я до уборной и обратно, не рассусоливайся! — и уходит, по пути успевая улыбнуться бариста за стойкой.       Арсений закрывает счет и поднимается с места, думая лишь о том, что Аню, наверное, никто не заслуживает, а после болезненно сглатывает, замечая, что, уходя, она все же забрала с собой ту дежурную салфетку.       В ожидании Грам Арс еще раз возвращается к собственным рассуждениям о балансе и слишком легко решает для себя, что сегодня — неважно, как это аукнется дальше — он будет вести себя полярно противоположно Антону, отбивая его негатив шутками, улыбками и, возможно даже, никому не нужной поддержкой. Оксана ведь сказала, что Антон другой — разный, и Арсений постарается высмотреть в нем это, чтобы оставить после этой последней встречи только хорошее, потому что те, кто все хейтят, слишком быстро стареют, и это совсем не то, чем нужно заниматься в последний день перед 37-летием.

***

      Сидя на невысоком кресле в режиме пятиминутной готовности, Антон наблюдает за собственными пальцами, отстукивающими по подлокотнику какой-то сбивчивый ритм, то и дело поглядывая на такое же, но только пустующее кресло перед собой, и думает, что гримировать Попова так долго просто невозможно — что у него там, челка эта его вихрастая не укладывается или глаза бесстыжие снова слезятся от пудры? От былого умиротворения, которое он вырабатывал все прошлые сутки, остается жмущийся по углам и из последних сил протестующий похуизм, который того и гляди в эти углы нагадит — назло опять же, только вот, кому — непонятно.       Они с Поповым виделись за сегодняшнее утро семь раз — Антон считал — и каждый из них методично и выверенно, как боевая пушка, выбивал из осадной крепости спокойствия по кирпичику в самом фундаменте, будто заведомо просчитав, что бить нужно именно туда для скорейшего обрушения.       Арсений, на самом деле, даже оказывается смешным — это, к слову, и выбило первый кирпичик — он тут с самого своего появления устраивает парад каламбуров, не реагировать на которые в состоянии только мертвый. Более того, он за мизерные двадцать минут умудрился найти общий язык почти со всей съемочной группой — второй кирпичик. Третий и четвертый выпали, кажется, тогда, когда Аня, приобнимая его при встрече, впихнула в руки стаканчик с какао, шепнув на ухо: «Презент от Арса. Просил передать, чтобы ты не подавился», а после присоединилась к Попову, который уже успел вручить такие же стаканчики, но только с кофе, Стасу, Марине и Журавлю — и от этого разделения напитков из стены предательски выпал пятый. Шестого он лишился, когда, заметно нервничая, шел переодеваться с рубашкой — кто, сука, решил, что им нужно быть в костюмах — в руках, а Арс с осуждением выпалил ему в спину: «Я тоже волнуюсь, если тебе интересно», а после, когда Антон снова проходил мимо него за забытым в кабинете ремнем, легонько постучал его по плечу, сказав что-то о том, что ему нужно хорошо выглядеть, улыбаться и тащить, если будет настроение. Седьмой выбило ударной волной вырвавшегося наружу смешка от собственной неозвученной шутки во время установки кадра, когда Попов деловито решил оповестить всех, что рабочая сторона у него левая; Антон тогда мысленно добавил: «Но не настолько рабочая, как рот» и силился, чтобы не заржать под непонимающим взглядом Кирилла за камерой.       Самым большим предательством от собственного мозга было и есть то, что сам Антон отчего-то уверен, что выпуск получится — достаточно вспомнить, как Попов вытягивал его на «Меняй» в Дюжине. Шаст пытается откопать в куче заготовленных на сегодня эмоций ненависть, но до обидного сшибает лоб в поисках, так и не находя того, что чувствовал при их первой встрече, будто оно испарилось, но на деле же просто редуцировалось, во-первых, в осознание, какой же этот Попов бесючий павлин, а во-вторых, в желание вновь сконнектиться в удачный тандем, чтобы будто бы еще раз доказать себе, что они действительно подходят друг другу в плане работы и юмора. «А то ж, блять, прошлого мало было», — злится сам на себя Антон, осознавая, что все снова идет по пизде, а не по его плану — импровизация, которую мы заслужили.       Попов аккуратно садится напротив, заставляя Антона поднять от деревянных ножек кресла — не Арсения — взгляд, и слышит со стороны Стаса и крю, что камера готова, звук идет. Мысленно он добавляет: «Шаст бесится» и глубоко вдыхает, прикрывая глаза, чтобы спрятать улыбку от собственной тупости.        — Дрон, поправь немного лампу за Арсом. Ага, вот так оставляй, — наставляет Шеминов, видимо, корректирующего свет Андрея, на которого Антон не смотрит, будучи всецело занятым наблюдением за Арсением.       Единственный плюс в отсутствии той первоначальной ненависти Антон находит в том, что за Поповым теперь можно следить, не опуская взгляд из иррационального чувства вины — тот ведь выдает себя каждым жестом, какой из него актер — это значительно добавляет уверенности, заставляя чувствовать непонятно откуда взявшийся авторитет над Арсением, елозящим сейчас по обивке кресла и копающимся в собственном телефоне с таким азартом, будто после съемок его ему не отдадут, конфисковав за моральный ущерб, нанесенный самому Антону.        — Парни, просьба, — обращается Стас теперь уже к ним. — По возможности ведите себя, ну, как друзья, — Шеминов звучит так, будто и сам сомневается в том, что это вообще возможно, и Арсений уверенно кивает ему, отрываясь от телефона, чем вызывает у Антона сдавленный смешок от собственной неозвученной едкости: «Лучшие, блять, друзья, детей вместе крестить будем!».       Спустя еще минуту Шаст получает отмашку от Стаса, что можно начинать, и лишний раз прочищает горло, чтобы позорно не захрипеть посреди первой же фразы.        — Всем привет, друзья! Я — Антон Шастун, это шоу «Контакты», сегодня у меня в гостях Арсений Попов, — заканчивает он вводную фразу, к ее концу замечая, как Арсений корчит недотрожливую морду, похлопывая ладонями по подлокотникам своего кресла, но следом широко улыбается в камеру. Антон думает, что если Стас хочет выдать их за друзей, то он с радостью развеет поповский образ цацы своим воронежским шармом, а потому излишне дерзко и напыщенно вопит: — Здорова! Ё-маё! — протягивая руку в ожидании, пока павлинья лапа ее пожмет. — Так, ну что, Арс?        — Кто это, паровоз? Кто это, пуля? Нет, это супермэ-эн! — вопит Попов, подергивая лацканы пиджака для создания эффекта развевающегося на ветру плаща, и Антон только сейчас недовольно замечает, что тот в футболке, хотя изначально оговаривалось быть в рубашках.        — Арс, смотри, ты знаешь правила шоу? — удобнее усаживаясь в собственном кресле, с вызывающей ленцой задает классический вопрос Шастун, прикидывая, как тот будет выкручиваться.        — Да, конечно! Я, знаешь, что? Я бы вот в обычной жизни тебе этого никогда не сказал, — на мгновение замолкает Арсений, и Антон улыбается ему самой неестественной улыбкой, легонько вскидывая подбородок, как бы показывая: «Ну давай, настало время ахуительных историй!». — Но я вот тот человек, который, как только выходит выпуск, я вот сразу плюс один просмотр, — Шаст смотрит за тем, как Арс, говоря это, пару раз запинается и даже лапой своей трехпалой — или сколько там у павлинов — подмахивает для убедительности, и думает: «Да батюшки, и вот этого человека снимают в кино?».        — Смотри, на всякий случай я тебе напомню. Я тебе буду задавать вопросы, вопросов всего… — договорить Антону не дают.        — Подожди, ты заберешь у меня телефон! — вскидывается Попов.        — Я заберу у тебя телефон! Да, это важно! — Шаст от негодования, что его перебили, неосознанно сжимает одной рукой подлокотник кресла, а второй покачивает, выставляя в поучительном жесте указательный палец, и проклятый Попов снова начинает говорить, растворяя последнюю реплику Антона в своем голосе.        — Я напомню, что мой телефон только один раз в жизни был в руках чужого человека. Не в моих! — Антон надеется, что пока Арс будет говорить, при монтаже ребята возьмут его крупный план, поэтому считает жизненно важным поправить неудобный пиджак, упирающийся в бок, чуть привставая на ноги, и Арсений, крутя до этого телефон одной рукой, внезапно вскидывает руки на уровень плеч, будто бы инстинктивно в защитном жесте, и Антону хочется заржать. — И там, по-моему, все закончилось судебным разбирательством, — продолжает тот, следом начиная неловко смеяться.       — Это когда? Расскажи, — Антон даже сам удивляется собственному голосу, звучащему ниже обычного.       — Это вранье, но я, в смысле, могу за него убить! — к концу фразы Попов неловко опускает глаза на собственный телефон.       Антон старается не улыбаться с этого проеба слишком открыто и принимается рассказывать наконец правила, надеясь, что в этот раз ему дадут договорить. Арсений недовольно фыркает после первой же фразы, но, видимо, не замечая со стороны Шаста никакой заминки, начинает понятливо кивать на каждую же реплику.        — А шестьдесят секунд — это очень много, можно автомобиль угнать! — снова вставляет тот свои пять копеек, едва Антон замолкает. — Вот в таких фильмах я снимусь! — он морщит нос, и, чтобы не рассмеяться с собственной глупой фразы, широко открывает рот.        — Поехали! — вскрикивает Антон.       Неизвестно, откуда в нем проснулось такое великодушие, но это слово Шаст бросил только с одной целью — чтобы этот идиот не ляпнул чего-то еще более абсурдного, но Попов, как по заказу, вскидывает руку и произносит в камеру негромкое: «Привет, Николас!», на что Шаст прилагает нечеловеческие усилия, чтобы не выпалить: «Мужикам своим будешь приветы передавать в другой передаче!», хоть и прекрасно понял отсылку.       Чтобы поскорее приблизить конец этого театра абсурда, Антон торопится перейти к первому вопросу — тому самому, про сосульки — и, задав его, не может сдержать довольного смешка, замечая выражение лица Попова. Спустя несколько секунд до Арса, видимо, доходит отгадка, и он тоже прыскает.       — Это потому, что я из Питера, такой вопрос мне? — спрашивает Арс какой-то очередной бред, и Антон, кажется, придумывает прекрасную тактику — отвечать твердое: «Да» на каждую непонятную лабуду из уст Попова. — Или потому, что ты знаешь, как…? — в этот раз он даже сам, видимо, не выдерживает своей загадошности и почти наигранно психует, бросая: — Веди там свое шоу! — принимаясь махать руками, Антона это искренне веселит.       Они переходят к выбору контакта и на первом же из них завязывают недодиалог, в котором Антон спрашивает марку его машины, прекрасно зная, что у того не самая свежая бэха семнадцатого года — вечер погружения в информацию о таинственном и скрытном Арсении Попове для Антона даром не прошел. После они обсуждают контакт агента Топольницкой, и Арс принимается рассказывать наверняка древнюю и малоинтересную историю его появления в своей телефонной книге, непонятно как выходя на тему кинопоиска и пунктика Арса не называть его Сеней — Антон, смеясь, берет на заметку, что стоит хотя бы раз назвать так Попова, чтобы посмотреть за реакцией.       Двигаясь к следующему контакту, Арсений отпускает анекдотично-поверхностный каламбур, и Антон, не до конца соображая, почему его так сильно с этого вынесло, складывается пополам от громогласного смеха. За обсуждением знакомства с этим «улеем, который не надо ворошить» Шаст замечает, как Арс расслабляется, и не понимает, почему это действует на него так заразительно, но зачем-то вспоминает, как тогда на открытии тоже в какой-то момент отпустил себя, взамен получив кратковременное чувство эйфории от удачной игры. Он возвращается к мыслям, крутившимся в голове за несколько минут до съемок, и думает, что ничего не случится, если он снова позволит себе маленькую слабость — ощутить еще раз давно забытое чувство единения с коллегой, пусть и в Арсении от коллеги только созвучие с калекой.       Антон слушает, как Арс открыто и искренне рассказывает историю из своего прошлого, и не может не ржать с некоторых абсолютно неожиданных подробностей, становящихся поводом для общих шуток на темы, на которые никогда бы не подумал, что Попов сможет поддержать хотя бы из собственного образа, но сейчас почему-то смотрит на Арсения и на основе прочитанного из его биографии думает, что ни из какого он не из Питера или Лондона, он все-таки скорее из Омска.        — Арс, сегодня нужно, чтобы ты поставил рекорд, — это вылетает, едва ли Антон успевает подумать о нужности и уместности фразы, но в голове с момента появления Арса в противоположном кресле все происходит будто под призрачным эпиграфом «Нужно», и он даже не жалеет о сказанном, видя, как у Арсения на это загораются глаза.       Под согласное поповское: «Давай-давай» он объясняет про никто и никогда, имея в виду установку рекорда, и они снова множат в камеру эти «давайки», будто бы не сомневаясь в том, что выпуск будет рекордным, будто бы друг другу в принципе можно верить и доверять — Антону непривычно азартно и правильно от собственного решения еще ненадолго зарыть не топор даже, а покоцанную рукоятку несуществующей войны.       Они звонят этому врачу-наркологу, и Арс хитрит и жульничает, потому что по-другому будто бы и не умеет и потому что шкура недобитого рекорда была уже поделена несколькими секундами ранее, а Антон облапошенно запрокидывает голову, шепча неконтролируемое: «Сука!», потому что ну, сука же, образцовая, хитровыебанная сука, которую даже прерывать в своих начинаниях себе дороже. Думая, как бы побесхитростнее уведомить Арсения в нарушениях правил, Антон стопорится, потому что правила, по сути-то, не были нарушены, и шутит препоганые шутки, потому что это уже простые истины — жук жужжит, Попов пиздит, Шастун шутит — безотносительно настолько, что не подкопаешься.        — Арс, ну это, это был запрещенный прием! — Антон уже в процессе фразы понимает, что укора в голосе ровно столько, сколько восхищенного одобрения, и под наивное арсеньевское: «А, да?» продолжает: — Нет, ну так можно в целом. Главное, чтобы тебе сказали правильный ответ.       Дежурная фраза о правильном ответе, победный хлопок ладонями, уход на отбивку, после которой вставят рекламу кошачьего корма или хлопьев, обе из которых нужно будет отснять уже после отъезда гостя и брошенное: «Надо играть честно» — это все почему-то ощущается Антоном правильным.        — Мы переходим ко второму вопросу, и второй вопрос звучит так. Колбаса, яйца, огурцы, морковь, горошек, майонез. Какого еще ингредиента не хватает для классического оливье? — Антон наблюдает за тем, как Арс будто бы размышляя о чем-то, ведет ртом, творя им что-то объективно странное, похожее на куриную жопу, и понимает, что тот снова готовится сказать что-то, от чего придется ловить фейспалм, поэтому продолжает: — Ну ты, естественно, сразу зна-аешь ответ на этот вопрос.       — Вот секунда, секунда. Давай просто секунду, я хочу понять логику задающего вопрос, — начинает тот, пока Антон вспоминает, как в этом вопросе сам пытался найти логику, но объяснение Крапа здесь явно не сработает, на то Попов и гость, а потому Шаст мысленно готовится выкручиваться. — Ты же знаешь, что в классическом оливье я сейчас назову как минимум два ингредиента, которых ты здесь не назвал, например, раковые шейки и красная икра, — заканчивает Арс, заставляя Антона на мгновение стушеваться от неожиданности, какую именно логику искал Попов, и от осознания, что, имея, по сути, приближенно идентичную цель и одинаковое отношение к вопросу, каждый из них концентрируется на совершенно разных и несвязанных моментах.       Это почему-то поражает настолько, что первой закономерной реакцией вспыхивает что-то отдаленно напоминающее приятный испуг, за которым наступает легкое разочарование — «Это можно было бы так круто использовать в той же импровизации» — и Шаст неконтролируемо, но беззлобно, закрывается, пока Арс, наверное, замечая изменения в его лице, продолжает:        — Оливье французский, ты говоришь про наш советский оливье, — этих нескольких секунд, которые забрал на себя Арс, не хватает, чтобы успокоиться, и Антон, в тысячный, кажется, раз за эти несколько минут облизнув губы, начинает придираться.        — Давай мы исправим, какого еще ингредиента не хватает для обычного, среднестатистического, российского оливье, который каждый россиянин ест в новогоднюю ночь, — Шаст радуется, слыша свою мерную недовольную интонацию.       Выражение лица Арсения странно меняется, становится хитрым, немного даже игривым, и Антон мысленно просит: «Вытяни эту хуету на прежний лайтовый уровень, мне так нравилось на тебя не злиться».       — Вот сейчас, чтобы быть читером, мне нужно еще раз услышать вопрос.       Едва Арсений озвучивает это, Шаст взрывается смешком, потому что теперь хорошо, теперь легче, они сталкиваются взглядами на жалкую миллисекунду, и Антон начинает смеяться уже в голос, запрокидывая голову и жмурясь, потому что у Арсения в глазах демонята с бубнами танцуют в попытках вызвать дождь из одобрения и легкости, а еще потому что так и просится сказать: «Блять, спасибо!», пока с языка слетает громогласное: «А вот хуй там плавал!», потому что ожидаемый дождь пришел самым настоящим ливнем.        — Давай на память, блять! — говоря это, Антон не видит, как широко Арсений открывает рот, смеясь, но слышит беззвучное шипение и ухмыляется тоже, наконец вглядываясь в него, хлопнувшего в ладоши от наверняка очередной невозможной идеи. — Щас сиди в неведении!        — Да давайте отцу моему позвоним!        — Отцу? — Шаст даже переспрашивает, потому что у Арса такое блаженно-довольное лицо, что впору засомневаться в его адекватности, потому что, припоминая прочитанную информацию о Попове-старшем, такая радость вполне может быть наебкой для уебка.        — Если даже на отве…воп…ответа на вопрос не существует, он придумает! У меня отец очень умный человек! — Антон лишь кивает, потому что все упоминания об отце Арса подавались именно под таким соусом. — И казалось бы, да, будучи его ребенком, ты можешь в любой момент подойти и сказать: «Пап, а вот, что это такое?», и он тебе ответит, он никогда так не делал! Он, знаешь, он всегда отвечал: «Посмотри в словаре!», — Арсений заканчивает свой достаточно неожиданный вброс, заставляя Шаста от услышанного охуевше заржать.        — А я думаю, откуда ты такой, конечно! — снова смеется Антон, осознавая, что ляпнул, потому что: «Ну, какой, такой? Явно умалишенный ведь, где вместо мозга в отведенной для него локации кто-то, кто этого дурака создавал, оставил прекрасную планету, в которой все непонятно» — факт, но Попову этого знать необязательно.       — Это, кстати, лайфхак для всех людей, кто хочет казаться умным! Говорите: «Посмотри в словаре!», вместо слова «Не знаю», и будет кайф! — Арсений заканчивает, а Антон понимает, что пора возвращаться к вопросу, потому что об отце Арса, как бы то ни было, в сети гуляет не так много фактов.        — Ну что? Папе, ты хочешь позвонить папе, — в голосе вопросительных интонаций кот наплакал, но Шаст даже не корит себя за это, здесь ведь такая интрига на горизонте.        — Ну, мне кажется, надо ему позвонить, — разглаживает волосы на висках Арс, будто нервничает, Антон почему-то перенимает эти сомнения, роняя ни к чему не обязывающее: «Ну давай, как хочешь». — Тебя, кстати, прикольнет, как он у меня записан, — Попов улыбается интригующе.        — Прям прикольнет? — Шастун не в силах претить.        — Ну, если ты сейчас введешь в поисковике «Папа» — там нет этого. Если ты введешь «Сергей Александрович» — там нет этого. Но если ты напишешь «Дон»… — снова беззвучно смеется Арсений, морща нос, но Антон опять же слышит и прикрывает ладонью глаза, потому что это какой-то исконно арсеньевский абсурд, хоть и такое имя контакта вполне для него объяснимо, учитывая, что живет отец Арса в Испании.        — Арс, я не сомневался, что ты в Омске в детстве целовал перстень на кухне, чтобы поужинать, — перемежая слова смехом выдает Антон, и судорожно пытается вспомнить, были ли моменты, когда эта информация могла звучать в разговоре с кем-то, чтобы если что прикрыть собственную осведомленность.        — А он сейчас сидит, замотанный пледом: «Сынок, трудные времена, раковые шейки трудно найти», — Попова, очевидно, ничего не смущает в то время, как Шаст решает пойти ва-банк, потому что смутить Арса хочется до жути.        — Я же знаком с твоим папой.        — Ты целовал ему руку.       Арсений, очевидно, старается подхватить игру, и это говорит только об одном: он не понимает, сколько всего о нем знает Шастун, но это дело поправимое — Арса иррационально хочется удивить, потому что кто владеет информацией, тот владеет миром, и даром если тот найдет в этом какое-то двойное дно, в конце концов, Антон думает, что Попову-то с его пробитым днищем не привыкать, и почему-то следом ругает себя за такую шутку, не считая нужным копаться в чужом белье.        — Нет, такого я не делал, — они смеются, давая друг другу время на ненужные осознания, и Антон думает, что отступать уже нет смысла. — У твоего папы, у папы Арсения, очень большая коллекция, — Антон берет паузу, хищно следя за реакцией. — Значит, во-первых, колюще-режущего оружия, — и вот она, Арсений не стремится показывать искреннего удивления, поэтому переводит взгляд в камеру, предоставляя Антону прекрасный вид на нервно дергающуюся скулу.        — Прико-ол, ты об этом решил рассказать всем? — несмотря на суть сказанного, эмоции Арс подделать не может — Антон видит, насколько они настоящие. — Зарегистрированного, — продолжает тот в камеру, будто смущает его только это, — «Каков позер» — смеется Шаст, потому что добился, чего хотел.        — Нет, ну крутейшие там сабли и головные уборы, эти шапки, каски какие-то, — произнося это, Шаст думает, что за искренность нужно платить искренностью.        — Я вообще так понимаю, что склонность к коллекционированию в нем присутствует, — задумчиво вбрасывает ненужный итог Арс, заметно запинаясь на фразе — видимо, пытается свести в голове, откуда Шастун может это знать.        — Звоним? — такой уверенности, как сейчас, Антону бы почаще.        — Да-да-да, ну не возьмет — не возьмет, мама ответит, — соглашается Попов, а у Антона не сходится — мать Арса по фактам с какого-то из сайтов в Омске, и это либо дезинформация, либо прикрытие Арсением собственной жопы.       Момент спасают вотчи Попова, неожиданно подающие признаки жизни, заставляя отвлечься, и Арс, отклоняя вызов голосового помощника, истошно просит подождать, желая прочесть вопрос — Антон ему в этом не станет препятствовать — они сейчас, даже вспоминая прежнюю ситуацию, оба читеры, и Шаст осекается, когда вспоминает, что сам просил играть честно. Уже почти нырнув обратно в телефон Попова, Антон тормозит, потому что неожиданно понимает, что может сейчас, не будучи пойманным, понаблюдать за Арсением и, может даже, уловить что-то остаточное от той искренности, в которой Попов, если уж не врать себе, притягателен в качестве объекта для изучения — только в качестве него.       После небольшой заминки Антон все же набирает номер отца Арсения и не может не отметить, что тот, собираясь разговаривать с ним, даже зная, что они друг друга не увидят, приводит себя в порядок, застегивая пиджак — «Неужели, действительно, так сильно уважает?».        — Блин, а если он не возьмет, — роняет предостереженно Арс, заставляя Антона сложить в голове картинку часовых поясов.        — Он же в Валенсии, сколько там времени, — едва успевая сообразить, что городит, выпаливает Шаст, понимая, что там еще и девяти утра нет, и Арс согласно кивает, поджимая губы.        — О, скинул, — поясняет Арс очевидное, и его лицо в этот момент такое, что Антон бессовестно ржет. — О, прислал смс: «Иди в жопу».        — «Посмотри в словаре», — они озвучивают варианты содержания сообщения синхронно и смеются, потому что это забавно — по крайней мере, Антона забавляет именно это.       Будто бы считая этот звонок жизненно необходимым, Попов интересуется о возможности предварительно отправить смс о том, что он хочет позвонить, и Антон, улавливая в этом странность в сравнении с самим собой, который может звонить родителям в любое время, лишний раз отмечает, какие в семье Поповых отношения, поэтому решает разгрузить ситуацию шуткой о заведенных порядках хотя бы для себя.       Арс этого будто бы и не замечает, считая, сколько времени в отцовском городе, и решает просто передать тому привет, после чего они снова принимаются за поиск контакта, способного дать ответ на вопрос, выходя на еще одну историю из арсеньевского прошлого, из которой выясняется неприятный денежный момент, и Антон, невесть по каким даже для себя причинам, и прекрасно понимая, что это не дойдет до адресата, просит тот бар вернуть Арсу гонорар, потому что вспоминает из прочитанного, как тот относится к деньгам, даже не осознавая, что снова немного палится, когда роняет: «Да у кого я спросил?», спрашивая о сумме.       Некоторое время спустя это обсуждение перетекает в любимый Антоном казус, когда нельзя озвучивать особо личную информацию, но он слукавит, если скажет, что для него эта подробность прошла мимо — та самая Галина в комментариях пояснена как венеролог одной питерской клиники, а далее, наверное, чтобы самому Арсению не забыть — диагноз ВЛГ и цифры титров микроиммунофлуоресценции.       Следующий контакт Арс объясняет как зубного врача, и Антон не может удержаться от комментария, что тот, живя в Питере, постоянно либо болел, либо фоткался, а следом снова выдает себя с головой, когда произносит: «Теперь я понял, почему у тебя на фотках такое томное лицо, ты всегда с зубной болью», и радуется, когда Арсений снова либо умышленно, либо из вежливости не придает этому значение, просто подыгрывая.       А после Антон даже сам удивляется, когда, пропустив за ненадобностью старого знакомого Арсения, ему перезванивает отец — простите, Дон — и не может скрыть интерес к грядущему разговору, особенно когда Арс снова тянется застегнуть пиджак перед тем, как принять вызов.       Их разговор кажется Антону почему-то теплым, он даже не стремится отвести взгляд от источников звука в лице младшего и старшего Поповых, потому что у Арса ощутимо меняется голос, становится более кротким и уважительным, даже когда он не получает ответа на вопрос, и снова отклоняется от обещания не подсказывать, загадывая загадку, и что примечательно — неправильную. Антон даже оживляется весь, потому что понимает, что, если отец Арсения все же отгадает ее, ответ будет неправильным только потому, что Арс сам проебался с нужным ингредиентом — неужели так давно не ел в своем Лондоне то самое среднестатистическое оливье, бедняга.       Ожидания не оправдываются, когда голос отца из трубки после недолгих размышлений вслух все же называет правильный ответ, на корню игнорируя предложенную подсказку, и Арсений искренне поражается и благодарит того, будто тот помог ему выиграть не иначе как баснословную денежную сумму, и Антон иррационально перенимает этот восторг, слушая, как Арс следом прощается и обещает скоро приехать, отмечая, что, видимо, следующей точкой на карте этого арсеньевского отпуска будет Валенсия, которую Шаст и сам рад бы посетить, грея в душе прошлую поездку туда с Ирой.       Арсений выглядит забавным, когда уже положив трубку, ребячески юлит и старается оправдаться, будто бы все знал, а загадка была именно такой, потому что головоломки про картошку просто не существует, и Антон продолжает держать интригу, потому что наблюдать за Поповым на измене по такой объективно мелочи — интересно и так сильно смешит, что ну как здесь прервешься, хоть и надо — три следующих вопроса ждут своего часа, заставляя вернуться в кальку шоу.        — Мы переходим к третьему вопросу, и третий вопрос звучит так, — после нескольких фраз об успехе семейства Поповых, начинает Антон. — Что согласно песне из кинофильма «Ирония судьбы» не случится, если у вас нет собаки?       В процессе этого поиска контакта, который они все же решатся набрать, они касаются, кажется, всех, кому сам Попов не хотел бы звонить от некогда Сережиной Маши, которую Антон искренне уважает по сей день, до какой-то сомнительной дамы, которая «ворватос в грешную жизнь» Арса, между которыми было еще куча проигнорированных женских имен, и Антон начинает неиронично думать, что нынешнее окружение Попова в принципе не предполагает женского пола, во что очень легко верится особенно после момента, когда Аня просит паузу, говоря Арсению, что это начинает выглядеть странно, поэтому они звонят следующему же контакту, каким бы тот не был, потому что: «Арс, позвоните хотя бы одной женщине хотя бы для вида, а то вопросов не оберемся!», после чего истошно ржет вся съемочная группа с Антоном во главе.       Они возобновляют съемку спустя несколько минут, за которые им поправляют на какой ляд грим, а сам Антон зачем-то отматывает телефонную книгу в самое начало к букве А и выцепляет взглядом первое же женское имя.

***

      С момента появления в офисе Арс еще не чувствовал себя настолько легко и расслабленно, как сейчас, потому что как этап подготовки, так и непосредственно проведенные полчаса за съемкой с Антоном поистине прекрасны. Арсений только сейчас понимает, что именно имела в виду Оксана, разумеется, делая скидку на то, что это далеко не все, и Антон, наверное, в жизни еще проще и притягательнее, иначе Матвиенко не внес бы его в разряд близких, хоть ему самому этого и не ощутить, но даже то, что предоставилось ему, уже развеивает любые негативные эмоции из прошлого в отношении Шастуна.       Он старается запомнить все до мельчайших подробностей, чтобы посмаковать вечером не взаимодействие даже, а собственные ощущения, потому что он до младенческой беспомощности сейчас открыт ко всему, что позволит Антон ему дать и решится взять от самого себя, будто им это по каким-то неизведанно космическим и вселенским причинам нужно, потому что воспринимается так правильно, будто это опять же, как в Дюжине, второй шанс, после которого останется хотя бы проекция невозможного, но безотносительно произошедшего и происходящего, которое останется в этой жизни, как нечто, что определенно должно было произойти, без чего жизнь не считалась бы полноценно своей.       «Это такая книжная блажь», — думает Арсений пристыженно, но так не хочет себя тормозить, потому что ощущения прибивают к этому месту, к каждому слову, к каждой улыбке, шутке, взгляду, заставляя его, человека светского склада ума, буквально ассоциировать их с гвоздями креста господня, себя — с распятым Иисусом, а этот офис — с кровавым Иерусалимом, которые всенепременно позволят начать что-то новое после этой встречи, потому что «dum mors est initum», и Арс только сейчас доподлинно понимает, что ничего не бывает зря: ни это внезапное желание сорваться в Питер, ни сама поездка, ни знакомства, ни сказанное, ни перепалки, ни мысли, ни страхи, и от этого легко и чисто, Арс чувствует себя белым полотном, на котором дальше художник начнет новую картину, раскрасит ее так, как точно не раскрашивал прежние арсовские этапы, облаченные в такие же рисунки — ярко, пылко и огнисто — и ощущение того, что это новое произведение обязательно должно начаться с этого момента, где они с Антоном красивые, почти искренние, по-прежнему нездешние, но уже более эндемичные, больше не воюющие за невесть что, потому что «какие к черту соперники, если не в одной лиге».       Шаст коротко касается заостренным носом лакированной черной туфли подошвы его собственных туфель, и Арсений даже не обращает поначалу внимания, думая, что это случайно, но интуитивно переводит взгляд и видит, как Антон молча чуть вскидывает подбородок и хмурит брови, наверное, показывая таким образом, что им пора возвращаться в приблизительный сценарий шоу, поэтому также рвано кивает ему и усаживается удобнее.        — Знает ли Алена два? — излишне горячно и весело спрашивает Антон в тон прежнему взаимодействию, и Арс не может не сглотнуть внезапно накопившуюся слюну.       Арсений думает, что это даже забавно, учитывая, что двумя днями ранее вспоминал о ней впервые за несколько лет, и это почему-то напоминает ему тот феномен Баадера-Майнхофа, когда стоит один раз подумать о чем-то, чтобы начать замечать частотность напоминаний о том или ином объекте, но так или иначе понимает, что отказ от предложения позвонить этому контакту будет выглядеть странно особенно после замечания Ани.       Единственное, что позволяет обнадеживающе выдохнуть, это осознание того, насколько этот номер старый — еще с тех времен, когда после развода и возвращения Алены в Питер, Арс помогал ей освоиться, а удалять впоследствии не рискнул просто из какой-то дани прошлому, хоть и непосредственно первый номер Алены, ещё испанский, он все же удалил.        — Ну что, Арс, звоним Алене два? — возвращает в реальность Антон, и Арс кивает, потому что где-то на краю размышлений мелькает осознание, что Алена уже наверняка сто раз сменила этот номер, и даже если трубка будет поднята, то человеком по ту сторону звонка окажется далеко не она.       Он кивает Шасту, роняя: «А давай наберем!», стараясь выглядеть спокойно, хоть и мысленно начинает просить у вселенной и всех всесильных, чтобы по ту сторону разговора оказался кто угодно, но не Алена.       Шаст передает ему телефон, сразу же ставя на громкую связь, после чего впихивает ему в руки карточку с вопросом, и они слушают долгие гудки, пока Арс гипнотизирует взглядом экран мобильного, не замечая, как Аня в глубине темного помещения опустилась на первый попавшийся стул. Арсений краем глаза замечает тянущуюся руку Шастуна и думает, что расклад, при котором звонок останется неотвеченным, лучший из всех возможных, это позволяет перевести наконец взгляд на Антона, который как раз вдыхает, видимо, готовясь сказать что-то о том, что придется искать дальше, когда тишину помещения развеивает тонкий детский голосок: «Попова Кьяра Арсеньевна, слушаю вас», после которого Арс чудом удерживает во внезапно ослабевших руках телефон.       Он сбрасывает так быстро, будто тратя на это все и без того мизерные силы, и откидывает телефон куда-то на свои ноги, когда безошибочно понимает, кто оказался его недособеседником — какие уж тут сомнения, если Алена всегда, еще до той страшной новости о беременности, говорила, что хочет назвать дочь Кьярой, потому что до безумия любит «Короля Льва» — а после закрывает руками лицо, складывая в голове, что этот ребенок, поднявший трубку, именно тот, который до этого в голове самого Арсения был несуществующим маркером прошлого, а не реальным человеком, которому Алена все же дала право на жизнь, хоть и говорила совершенно обратное.       Отводя руки от лица, Арс сам не понимает, почему начинает тихо и отчаянно, почти истерически смеяться, глядя непонятно зачем прямо в глаза Антону, будто бы в мольбе: «Вытяни и ситуацию, и меня», но замечает, как до этого взволнованное лицо Шаста, наверняка расценившего этот смех не так, как есть на самом деле, тоже приобретает насмешливые черты. Отдаленно он слышит, как Аня снова просит паузу, и ее голос звучит ближе, чем раньше, только сил на то, чтобы перевести взгляд в ее сторону, катастрофически не хватает — от шока Арс, кажется, даже пошевелиться сейчас не может, так и продолжая смотреть на Антона, который улавливая, что происходящее точно не пойдет в конечную версию выпуска, наклоняется, укладывая локти на колени, и легко, будто бы в попытках разгрузить, произносит: «Ну что, Арс, известность приходит тогда, когда по миру начинают существовать дети от случайных связей?».       Арс подскакивает на ноги от услышанного так резко, чувствуя себя иррационально возмущенно и ущемленно не только за себя, но и за Алену и даже за этого ребенка, что даже не составляет себе труда подумать, что Антон сказал это совсем не со зла, а просто от неосведомленности в ситуации — его хватает лишь на злость, потому что «Не смей даже допускать, что это были случайные связи!». Он видит, как Шаст тоже поднимается на ноги, будто рефлекторно, и буквально выплевывает ему в лицо первое, что приходит в голову.        — Ты бы за своей девушкой следил, чтобы ненароком не растить чужого ребенка.       И срывается с места, желая выбежать из этого офиса на воздух, где нет никого, кто бы слышал и видел произошедшее, по пути сбивая стоящую на небольшой тумбе тарелку с хлопьями, подготовленную для рекламной интеграции, отснять которую нужно было бы по окончании записи самого шоу.

***

      Понимание ситуации не приходит к Шасту ни тогда, когда он прослеживал взглядом удаляющуюся спину Попова, ни сейчас, когда снова опустившись на свое кресло, он непонятно почему чувствует, как начинает горчить на языке. Суматоха вокруг раздражает — кто-то смеется, и это кажется ему самому одним из самых мерзких звуков на земле, кто-то едва слышно разговаривает в другой части помещения, кто-то с шаркающими звуками шваброй принимается собирать рассыпанные Арсением хлопья. Антон старается найти взглядом Аню и видит ее, сидящей на том же самом месте, нервно кусающую губы и прикладывающую к уху собственный телефон в попытках дозвониться до кого-то — наверняка ведь до Арса, какие уж тут варианты — но после блокирующую мобильный и подскакивающую на ноги, чтобы почти бегом вылететь сначала в коридор, а после, наверное, на улицу, чтобы либо покурить, либо найти Попова — Шаст почему-то уверен, что Арсений бы захотел выйти именно на свежий воздух.       Желание пойти следом за кем-то из этих двоих — Шаст понятия не имеет, за кем даже конкретно — застает врасплох, он выдыхает и встает на ноги, отчего-то чувствуя, как немного затекли мышцы, а после поправляя пиджак, двигается к выходу, проверяя в кармане пачку сигарет.        — Шаст! — голос Стаса окликает его уже почти у самого дверного проема и заставляет обернуться, а следом и напрячься из-за излишней взвинченности Шеминова. — Ты в порядке?       Вопрос спокойствия не добавляет, а то, что Стас неожиданно касается его предплечья, подавно, потому что сам он не понимает, что могло бы так повлиять на поведение друга — верить в то, что это просто сорвавшаяся съемка, почему-то получается с трудом.        — Да, а почему не должен? — действительно не складывая в голове увиденное и услышанное в понятную картинку, интересуется Шаст, слегка даже наклоняясь на уровень Шеминова.        — Слушай, то, что сказал Арс, это… — Стас мямлит, и Антон только сейчас вспоминает, что именно сказал Попов перед своим эффектным побегом. — Тебе просто лучше самому со всем этим сначала разобраться, прежде чем что-то надумывать, — слова Шеминова только множат непонимание.       Антон даже удивляется, он ведь совсем не обратил внимание на слова Арсения, погрузившись в размышления о том, что произошло именно с Поповым, а не с самим собой и между ними, и только сейчас понимает, что обратить внимание действительно есть на что. Если Арс говорил об Ире — а других вариантов быть не может — то что он имел в виду и почему намекнул на якобы чужого ребенка, для Шаста непонятно, но почему-то поселяет внутри неожиданную озлобленность, потому что только сейчас Антон мельком пробегается по воспоминаниям последних дней, которые были наполнены сплошь странным поведением Иры, и, как бы ему самому не хотелось опускаться до гнусных подозрений, они будто бы сами начинают виться в голове не хуже роя надоедливых мух, да и поведение Стаса, опять же, сейчас воспринимается с ориентиром совсем в неприятную тему.        — С чем разобраться? Стас, ты чего? Скажи прямо, что ты как этот? — сеет вопросы Антон и видит, как Шеминов поджимает губы.        — Антох, это не мое дело, но слушай, просто сначала поговори с Ирой, окей? — в его взгляде такое животное отчаяние и будто бы даже вина, что Антону на мгновение становится боязно — в последний раз он видел Стаса таким только во время разговора о ситуации с Захарьиным, и Шаст, вспоминая это, не может противиться потихоньку вспыхивающей ненависти вперемешку с презрением и агрессией, которые всегда сопровождают мысли о бывшем коллеге.       Стас уходит, кивнув самому себе, оставляя Антона в жутком раздрае, потому что слишком много неприятной информации оказалось задето в этих немногочисленных фразах, и Шаст, снова вспоминая слова Попова, иррационально придает им слишком большое значение. В голове нет никаких оформленных выводов, даже сомнения какие-то призрачные и будто бы нереальные, Антону хочется либо присесть, либо выйти-таки покурить, чтобы все обдумать.

***

      Уже на улице, на выходе из офиса, предварительно забрав все вещи, Антон после этого последнего разговора со Стасом чувствует себя препогано, так, будто кто-то вынес из него все, взамен оставив на входе грязные следы, как от мазута или еще чего похуже, но старается держаться. Агрессии и злости больше нет, есть только липкое опасливое предчувствие, и Шаст отгоняет его самыми ссаными тряпками, потому что Шеминов ведь ничего плохого не сказал по сути, только какие-то размытые фразы о том, что это не его дело, и Антону следует разобраться с этим самому, но, с чем именно, непонятно до сих пор, и даже злиться уже не получается, потому что усталость сбивает ударной волной.       Он выходит на парковку, потому что съемки, очевидно, окончены с легкой руки Попова — ноги, если быть до конца честным, учитывая то, как он убегал, сбивая своими конечностями миску с хлопьями.       Антон замечает у ограждения небольшую женскую фигуру и только по одежде понимает, что это Аня. Она курит, опустив голову к телефону в своих руках, и Шасту иррационально хочется подойти, может быть, даже предложив перекурить вместе, как тогда — возле Дюжины — и отказывать себе в этом он не находит сил. Зато находит нечто другое и странное для самого себя: с каждым шагом приближаясь к девушке, ему становится спокойнее, хоть и выглядит та всклокоченно, загнанно и дергано — Антон чувствует с ней изуродованное родство, потому что сам сейчас, наверное, должен ощущать то же самое, но не может, потому что по-прежнему нет сил на такую ресурсозатратную чертовщину.       Уже оказываясь в паре шагов от Грам, Антон слышит несдержанно брошенную ею фразу: «Блять, Арс!», сказанную шипящим шепотом, после чего Аня запрокидывает голову и обнимает себя поперек груди той самой рукой, в которой сжимает телефон, а вторую, с зажатой в ней сигаретой — прикладывает к губам.        — Нужно следовать за пауками или за хлопьями, которые он после себя оставляет? — усмехаясь, нарушает тишину Шастун, намекая на тот бардак в офисе, устроенный Арсением, и прикуривает себе сигарету, затягиваясь и щурясь, чтобы дым не попал в глаза.       Аня немного вздрагивает, но не оборачивается, видимо, узнавая Антона по голосу, а после выдыхает так глубоко, что заметно даже то, как она опускает плечи.        — Арс ничего после себя не оставляет, кроме приятного впечатления и горы разбитых девочковых сердец, — Грам внимательно разглядывает что-то вдалеке, а затем переводит взгляд на Антона.        — Только девочковых? — он комично и даже как-то мультяшно вскидывает брови, заставляя Анну засмеяться на произнесенную шутку. Антон хочет, чтобы это выглядело, как шутка.        — Не только, но в целом тех, кто потом за разбитое сердце не разобьет лицо, с остальными действует осторожнее, — она тоже умело создает видимость шутки, но даже сквозь тихий смех смотрит все равно снисходительно и даже немного жалостливо.        — Как думаешь, я произвожу впечатление человека, который способен разбить лицо? — Антон в открытую искренне смеется, потому что это уже нервное, потому что поделиться хочется хоть с кем-нибудь.        — Ты — временами, но вот металл твой на пальцах — всегда, — Аня докуривает и выбрасывает бычок, глядя куда-то в сторону дороги, внезапно меняя тон с веселого на вымученный: — А вообще, заканчивайте уже этот детский сад, вам делить нечего, потому что все эти ваши дележки в первую очередь вас самих и разграбляют, — оборачивается через плечо и, замечая, что Антон тоже закончил, неспешно двигается вперед.        — Получается, во мне так и так ничего не останется? Хуевая какая-то лотерея, — Шастун идет с отставанием в шаг, но уверен, что Аня его слова услышала.        — Для тебя это лотерея? — от горечи в ее задушенной интонации хочется смахнуть рукой мурашки, еще даже не проступившие на коже, она вглядывается наконец в него, останавливаясь. — Если для тебя это действительно так, то лучше вообще не лезь, — Аня старается держать лицо, но Шасту хватает и того, что он заметил, как дрогнул ее голос.        — Я… — Антон теряется, не зная, что ответить.       Для него это не лотерея, для него это какой-то цирк с конями, где дрессировщик проебался еще на вокзале, а они теперь гастролируют на чистом энтузиазме, потому что интересно, что дальше, да и выбора как-то им никто не предоставлял.        — Ань, я правда не знаю, — делает короткую паузу, чтобы перевести дыхание. — Ему достаточно было просто, блять, появиться, чтобы запустить такую хуету во всей жизни, — Антон старается объяснить, не выдав ничего лишнего из собственных переживаний.        — Взмах крыла бабочки на одном континенте может вызвать землетрясение на другом, — грустно ухмыляется Аня и снова начинает медленно двигаться в сторону павильона.        — Теория хаоса? — спрашивает Шаст, вскинув бровь.       Ответ Анны заставляет его расслабиться, и он сам не понимает почему, просто отпускает что-то внутри от одного осознания, что Грам не воспринимает это как обвинение или попытку переложить ответственность.        — Теория Арсения, — она тянет вверх уголок губ. — С ним, наверное, по-другому никак. Сама через это проходила. Он приходит, и сбиваются все датчики, которые ты так тщательно настраивал. Я не знаю, откуда в нем это, и что это за сила такая, но, знаешь, я за столько лет поняла одно — если его появление в любой вообще жизни, неважно чьей, происходит с такими последствиями, то это ни разу не случайно. Хоть обстоятельствами это называй, хоть судьбой, но я говорю это, потому что уверена на двести процентов, — затихает и несмело касается руки Шастуна, и он за этот жест благодарен ей так, что ком встает в горле, потому что кто-то наконец озвучил то, что терзало его мозг долгое время.        — И что делать? — голос у Антона сейчас сиплый, он его даже не узнал бы, если бы услышал со стороны.        — Принимать, — пожимает плечами Грам, будто скидывая с них навалившийся груз. — Дай этим изменениям шанс, может быть, они и впрямь того стоят. Как говорится, не попробуешь…        — Не попробуешь, — Шастун не дает ей договорить, вставляя свое дурацкое продолжение, а следом улыбается так, будто этот разговор открыл для него какую-то сверхмирскую истину, от которой зависит едва ли не все человечество, потому что просто хочется улыбаться, он натянутой струной просидел с самого утра, пока его так и эдак зажимало к грифу, заставляя чувствовать столько всего, что впору ужаснуться, что человек в принципе на такое способен.       Аня улыбается в ответ — говорить здесь больше нечего, да и делать уже тоже, она для Шастуна все самое необходимое на данном этапе, кажется, сделала и теперь может спокойно выдохнуть.        — Я поеду. Сам понимаешь, дела. Пиши-звони, — они, наверное, оба не знают, откуда в ее голосе столько легкости, потому что у Антона в глотку по ощущениям будто цемента залили — ни вдохнуть, ни пискнуть.       Он не понимает, что им движет в следующую секунду, но просто сокращает расстояние и обнимает ее — благодарно и искренне, и это кажется ему самым большим, что Аня позволит себе от него принять.       Они расходятся скомканно и даже смущенно, Антон — в машину, чтобы поехать домой, по пути накрутив себя до паники, Аня — решать сложившуюся ситуацию с Аленой и искать Арса, который сейчас может такого говна наворотить, что разгребать придется до конца жизни. Этот разговор для них обоих останется чем-то, что они никогда никому не расскажут, настолько он не к месту личный для чужих друг для друга людей, а еще какой-то до противного киношный, и им бы обоим отплюнуться.

***

      В квартире с момента последней сказанной Русланом фразы висит тяжелое молчание. Ира сидит напротив сгорбленной маленькой фигуркой, и как бы ни хотелось списать это на неудобство или неловкость в счет того, что она впервые находится здесь, сделать этого не получается — получасовой разговор до этой тишины шансов не оставляет.       Белый думает, что расставаться всегда сложно, но нет ничего невыносимее расходиться, когда по сути-то и не сходились, и на плаву его держит, кажется, лишь то, что сейчас, в этом разговоре, в этой квартире он был с Ирой впервые настолько честен — захотел бы солгать — не смог, потому что он в своем доме привык быть искренним и откровенным как с собой, так и с гостями, даже если до этого правды между ними не было и быть не могло априори, учитывая, что формат их связи был полноценно выстроен на поле вранья не друг другу даже, а всему вокруг.       Этот разговор зрел над ним и в нем долгих несколько дней с момента осознания, что это все надо заканчивать, с самого возвращения в Москву, с открытия и того диалога с Андреем, ставшего буквально точкой невозврата в его голове, а после томился еще пару дней, пока сама Кузнецова была поглощена в какие-то свои дела, откладывая его во времени.       Сейчас все сказано и решено, и они обездвиженно сидят друг напротив друга, наверное, в необходимости принять случившееся.       Будто прочитав его мысли, Ира резко поднимается на ноги и срывается в коридор, по звукам надевая куртку и обуваясь, и Белый почему-то не может не выйти за ней, чтобы элементарно попрощаться.       Едва он оказывается в небольшом коридоре, Ира без слов вылетает из квартиры так быстро, что Руслан не успевает даже вскинуть руку в прощальном жесте — на удачу — ему это кажется чем-то важным и милым. Это в целом первый раз за все время, когда Руслану захотелось сделать для Кузнецовой что-то милое — наверное, так работает фраза об ответственности за тех, кого приручили. Белый сейчас чувствует себя до невозможного свободным — даже вон цитаты какие-то в голове всплывать начали — он думает, что это определенно к добру, и закрывает входную дверь. Бросает взгляд на время на экране телефона и отмечает, что совсем скоро должен заехать Андрей, а после этого ему нужно будет выдвигаться на встречу с Аней, поэтому он следует на кухню, чтобы сварить себе кофе перед визитом Бебура.

***

      Лифт по меркам морально разбитой Иры едет слишком медленно. Ей кажется, что еще несколько минут, и она потеряет сознание, потому что ноги подкашиваются от нервов, и как бы ни хотелось ей сейчас приложить голову к холодному металлу кабины лифта, сделать это она себе не позволит. На эмоциях мысли складываются в такие поганые картинки, и ей чудится, будто этот дом засосет ее и не оставит даже оболочки, потому что внутренности она уже оставила в квартире несколькими этажами выше. Даже не по своей воле, они как-то сами остались там, где обитает человек, который долгое время эти внутренности формировал, сам того не зная. Ира только сейчас понимает, насколько много в ней было от Руслана и в целом его самого.       «Это все было невсерьез», — блядские четыре слова из уст теперь уже бывшего любовника набатом звучат в голове, отпрыгивая от стенок черепной коробки, как мячик в какой-то старой компьютерной игре, где нужно было держать его навесу, не позволяя свалиться в аут. Ира больше всего сейчас хочет выкинуть этот мячик с игрового поля, но только сейчас, кажется, понимает, что всю игру изначально запускала и вела не она, являясь тем самым мячиком, и от этого каждое движение воображаемого металлического шара ощущается в сотню раз больнее.       Она вылетает из подъезда, на ходу запахивая плащ, и врезается в кого-то, не уследив за происходящим вокруг. Огромные, по ощущениям, ладони удерживают ее за предплечья, не позволяя полететь на землю, и она скорее интуитивно поднимает глаза на стоящего перед ней человека, чтобы заполошно выпалить: «Извините» и убежать как можно дальше от этого дома.        — Ира, ты в порядке? Ира? — голос воспринимается как через толщу воды и кажется ей отдаленно знакомым.       Внезапный знакомый встряхивает ее за плечи, и она наконец фокусирует взгляд на том, кто перед ней стоит. Бебуришвили смотрит действительно взволнованно, потому что, наверное, уже успел понять, что произошло и почему Ира в таком состоянии. Ей почему-то кажется, что все всё знают и что она сейчас даже грязнее, чем есть на самом деле. Андрей немного сжимает ладони на ее плечах, и Кузнецова каким-то чудом находит в себе силы кивнуть, а следом не успевает сконтролировать эмоции и чувствует на щеках горячие капли. Он снова зовет ее по имени скорее для того, чтобы убедиться в ее сознательности, но она лишь прячет лицо, опуская голову.        — Так не пойдет, — Бебуришвили больше волочит ее на себе, чем позволяет идти самостоятельно, потому что, наверное, понимает, что сама она с момента столкновения, кажется, перестала ощущать под ватными ногами землю. Он «доводит» ее до припаркованной в паре метрах машины, на ходу снимая сигнализацию и открыв переднюю пассажирскую дверь, усаживает ее, а затем несется к водительской, чтобы как можно скорее помочь ей прийти в себя.        — Ты как? — Андрей не церемонится, сует ей в руки неполную бутылку воды, которую незаметно достал с заднего сидения, и снова немного сжимает ее левое плечо.       Кузнецова едва заметно качает головой, принимая воду, но пить не спешит. Ставит бутылку на собственное колено, потому что сил держать ее на весу не находит. Андрей, видя это, хочет покрыть Руслана самыми последними словами за то, что довел ее до такого состояния, но вовремя вспоминает, что виноватых здесь, по сути, искать бессмысленно. Эта мысль немного отрезвляет, но не дает чисто человеческому сочувствию уйти окончательно, а еще так не к месту вспоминается гиппократовский принцип медицинской этики, и Бебуришвили чувствует никому не нужную ответственность перед ослабленной девушкой.        — Попей — полегчает, — сипло просит ее Андрей, и этот загробный голос, судя по всему, работает, потому что Кузнецова тянется к горлышку, делая маленький глоток. — Лучше? — он заметно расслабляется, когда чувствует, как под собственной ладонью хотя бы на мгновение успокаивается дрожь.        — Спасибо, — шепот Иры позволяет Андрею успокоиться, если не окончательно, то хотя бы на ту часть, которая дает завести автомобиль.        — Давай отвезу тебя домой, скажи только, куда ехать, — Бебуришвили вкладывает ей в руку крышку от бутылки и смотрит на цифры на передней панели, предполагая, сколько времени займет внеплановая поездка по вечерним московским пробкам.       Андрей сквозь трясущийся голос разбирает в ее речи улицу и номер дома и вбивает их в навигатор, отмечая, что дорога должна занять не больше получаса. Выезжает со двора и думает, что сказать, если вообще должен что-то говорить. Ему чисто по-человечески хочется поддержать, сказать, что жизнь на этом не заканчивается, и озвучить прочую муть из книжек про отношения, но он осекается, когда пытается посмотреть на ситуацию Ириными глазами.       Андрей думает, что она, наверное, сейчас его ненавидит. Белого в силу эмоциональной истощенности не может, потому что уже и так спустила на него чрезмерно много чувств, да и мозг в таких ситуациях начинает оправдывать человека, ища причины разрыва, а вот его самого может и ненавидит — он ведь, по сути, сидит сейчас рядом с ней косвенной проекцией бывшего любовника, потому что сознание в подобном состоянии отказывается воспринимать других людей, формируя рецепцию вокруг объекта, ставшего корнем переживаний.       Светофор загорается красным, как раз когда Бебуришвили решает для себя ничего не говорить, однако слышит тихий шепот со стороны пассажирского сидения.        — Ты ведь в курсе всего, да? — тихо, но с горькой уверенностью интересуется Ира. Она спрашивает это скорее для начала разговора, чем ради положительного ответа, потому что и без него уже понятно, что, если бы тот не знал, не повел бы себя с таким уровнем участия и в какой-то мере заботы. Андрей не считает нужным отвечать, потому что тоже это понимает. — У него кто-то появился? — ее голос предательски срывается, становясь выше минимум на октаву.       Андрей как-то нездорово ухмыляется, улавливая взглядом смену свечения светофора слева от себя и слухом — отсутствие всхлипов справа, — это для него тоже своеобразный зеленый свет.        — Ир, послушай, дело совсем не в этом, — Андрей прикладывает титанические усилия, чтобы начать не с рубящей правды, укладывающейся в простую фразу: «Он тебя никогда не любил». — Он просто наконец-то разобрался в том, что ему не нужны ваши… — у Бебуришвили язык не поворачивается назвать это «отношениями», поэтому он утихает на секунду, чтобы подобрать слова, — Ваша связь, — он снова берет паузу, потому что из головы вылетают все адекватные объяснения. — И понимаешь, — снова пауза на тяжелый вдох. — Человека нельзя осуждать за нелюбовь. За отсутствие чувств и прочее, — очередная спасительная для Андрея секундная тишина. — Можно за то, что это было пользование. Прости, что так грубо, но это самая честная из формулировок, и я думаю, прежде чем осуждать его именно за это, тебе стоит посмотреть со стороны, нет ли за тобой похожих поступков, — Андрей наконец-то выдыхает и позволяет себе расслабить ладони на руле.       Ира в ответ грустно ухмыляется, потому что, если уж по-честному, что ей еще остается. На нее сваливается осознание, насколько осведомлен ее собеседник, и в конкретно данную минуту ее это иррационально радует, потому что вся обида переходит на саму себя. Потому что обухом по голове бьет мысль о Руслане: «Ты сама перед ним все карты открыла, забыв перед этим удостовериться, хочет ли он открывать тебе хоть одну». А еще, потому что Андрей, несмотря на всю правду, сейчас не обвиняет, а старается успокоить и разложить по полочкам вину, в которой ей бы стоило заживо закопать себя.       Она впервые за все это время смотрит на него ясным взглядом, отмечая такие мелкие детали, как побелевшие от напряжения костяшки пальцев на руле, ослабленный синий шарф вокруг идущей красными пятнами шеи, вздымающийся воротник пальто из-за тяжелого дыхания, испарина на висках, так не подходящая к идеально уложенной челке. Ира думает, что любить нужно именно таких мужчин — справедливых, честных, заботливых, а потом пропускает еще одну вымученную усмешку, осознавая, что и Руслан, и Антон тоже такие, просто не с ней и не для нее, и от этой до неприличия простой истины снова начинает жечь глаза.       Она переводит взгляд в окно, стараясь сморгнуть опять накатившие слезы, и отмечает, что они уже недалеко от дома — буквально в десяти минутах. Проверяет телефон и, как по заказу, видит лаконичное сообщение от Антона — «Ты где?». Не раздумывая, отвечает: «Дома», потому что по времени до возвращения Антона еще минимум несколько часов, а максимум сообщение: «Задерживаюсь. Ложись без меня».        — Ир, я сейчас скажу одну вещь, ты только восприми ее правильно, хорошо? — Андрей отвлекается от дороги, только чтобы удостовериться в готовности Кузнецовой слушать, выражающейся в слабом кивке. — Я не знаю всего до конца, но на основе того, что есть, понимаю, что ты запуталась. Не в выборе своего мужчины, я не об этом, — Андрей замолкает, закуривая непонятно откуда взявшуюся сигарету прямо в салоне. — У нас у всех есть цели и средства, и очень важно не путать их. Я примерно представляю, какую цель ты хочешь достичь, и мы оба понимаем, что Антон — это не она. Антон — средство, которое ты выбрала для достижения. А Руслан… — выдыхает дым в приоткрытое окно. — Руслан стал средством для более благоприятного восприятия тобой другого средства, которое ты ошибочно начала считать целью.       Бебуришвили не знает, зачем говорит это, прекрасно понимая, что Кузнецова сейчас явно не готова для рефлексии своих поступков, но он осознает, что сказать это нужно и насущно, а другой возможности у него не представится, поэтому скорее для себя и своей совести хочет довести мысль до логического завершения.        — Нам с детства вдалбливали, что цель оправдывает средства и прочие якобы единственно верные истины, но сейчас ты, наверное, больше других понимаешь, насколько больно оказаться просто средством, — Бебуришвили выкидывает окурок в окно, въезжая в Ирин двор. — Поэтому, пока не поздно, подумай об Антоне, не уподобляйся Руслану и попробуй правильно расставить приоритеты, — заканчивает свой, едва ли нужный кому-то, кроме него, монолог Андрей и оборачивается к Ире, чтобы впервые за всю поездку посмотреть на нее полноценно, а не мельком.       Ира неожиданно для Андрея улыбается и держит зрительный контакт. Смотрит тепло и сочувственно, с каким-то едва заметным снисхождением, которое, как она надеется, Бебуришвили воспримет за согласие, потому что где-то на затворках разума не может не согласиться с тем, что Андрей до дотошного прав. Только она уже давно все расставила в отношении Шастуна, давно определилась, как будет действовать. Сейчас она особенно однозначно понимает, что поведение Руслана для нее не станет плохим примером, потому что ущемленные самозначимость и достоинство слишком сильно режут и сжимают внутренности. Ей кажется, что, поступив так же, она станет к нему ближе, хотя бы мысленно, хотя бы призрачно и косвенно, поэтому лишний раз убеждается, что в отношениях с Антоном она поступает правильно. Всем ведь рано или поздно будет больно?       Однако показывать это Андрею она не станет. Не хочет и не может из элементарной благодарности, поэтому тянется обнять его и шепчет сдавленное: «Спасибо» где-то над ухом. Держит его в объятиях несколько секунд — дольше, чем должна — чтобы ощутить еще раз его внезапную заботу и спонтанную доброту, а затем отстраняется и безо всяких прощаний покидает автомобиль.       Андрей ждет еще пару минут, пока фигура девушки спрячется за подъездной дверью, и срывается с места с противным лязгом шин, не замечая молчаливого зрителя в нескольких метрах.

***

      Квартира встречает Антона неожиданной тишиной, в которой звук поворота замка по ощущениям раздается громом. Думать о том, что Иры нет дома, хочется меньше всего после сегодняшних слов Попова и поведения Стаса. Хочется надеяться, что она просто спит или читает, или засела на балконе за рисованием, или за хоть, блять, чем-нибудь, что она обычно выставляет в свои до опизденения эстетичные сториз в течение дня, но все эти желания и надежды пропадают сами собой в полумраке квартиры из-за выключенного света, который, казалось бы, должен гореть хотя бы в одной из комнат за счет внезапно пасмурного для середины марта дня. У Шастуна в голове перекати-поле, потому что все мыслительные ресурсы, видимо, растратились по пути домой, поэтому он без лишних сомнений достает из кармана ветровки телефон и открывает диалог с Ириной.       Вы (14:24)       Ты где?       Ира (14:25)       Дома       Антону хочется нервно засмеяться, потому что, даже если это все блядское совпадение, интересное стечение обстоятельств, и Ира просто выбежала в соседний супермаркет, легче не становится ни на толику. Диалоговое окно с экрана телефона неприятно светит в глаза в сумерках коридора. Шастун прикидывает, что будь у него немного больше сил, он бы наверняка написал что-то комичное, в духе: «Я тоже», только смеяться от этого хочется не искренне, а скорее истерически, потому что даже малая часть надежды, что девушка прямо сейчас появится на пороге с пакетом продуктов, не кажется спасительной и решающей.       Антон разувается и прежде чем снять куртку, хлопает себя по карманам в поисках сигарет, но в следующую же секунду вспоминает, что на нервах оставил пачку в боковой панели автомобиля.        — Блять, — голос Антона больше напоминает шипение, чем внятную речь, однако на этот звук из спальни сонно и размеренно шагает Люк, подходя к ногам хозяина. И это тоже заставляет поверить в мысль о том, что Иры нет дома уже достаточно долгое время, потому что их слишком ручной и преданный питомец обычно всегда провожает и встречает хозяев.       Люк ластится и наверняка оставляет на темных штанинах Шастуна свою шерсть, которую по-хорошему перед выходом стоило бы убрать стоящим на обувной полке роликом, но Антону слишком все равно, он скорее неосознанно переобувается в более удобную и любимую пару кроссовок и выходит из квартиры, чудом не забыв закрыть дверь.       Уже в лифте Антон задумывается, что возвращаться домой не хочет еще как минимум до темноты, если хочет вообще. Он на мгновение рисует в голове образ Арсения, который черт знает как так быстро посеял в его голове сомнения в собственной второй половинке, которые сейчас могут оказаться чистейшей правдой, и от этого ненависть к нему вспыхивает с новой силой, даже несмотря на свой сегодняшний поступок, открывший Попову такую больную для него информацию. Антон думает, что если слова Арса об Ире окажутся правдой, то это будет честно, и чертыхается, покидая душную кабину.       Свежий мартовский воздух немного отрезвляет. Антон нащупывает в кармане ключи и до автоматизма доведенными действиями снимает блокировку, прыгая на свое законное водительское кресло. Закуривает и мысленно пропускает смешок, что после сегодняшнего дня ему явно придется проветривать салон, а потом немного поворачивает голову и замечает остановившийся неподалеку смутно знакомый ниссан. Он бы и не придал значения увиденному — мало что ли таких разъезжает по Москве — если бы не зацепился взглядом на дисках, презентацию которых Бебуришвили устроил ему не так давно на парковке офиса, когда они вместе выходили на перекур. Пытается разобрать номера, но отбрасывает эти попытки, потому что, откровенно говоря, сама мысль о том, что Андрей что-то забыл в их дворе, кажется блажью, но все-таки вглядывается в лобовое стекло и чуть не роняет из пальцев сигарету — Ира улыбается и тянется обнять Андрея, застывая на некоторое время в таком положении, а потом спешно ретируется, забегая в подъезд.       Случившееся занимает меньше минуты, но Антоном ощущается непозволительно большим промежутком времени, поэтому он, даже не успев от шока сообразить, что нужно делать, провожает взглядом автомобиль Бебура, слишком быстро покинувшего территорию двора. И теперь, кажется, все становится на свои места.