Безотносительность невозможного

      Сложно отрицать тот факт, что с точки зрения объема проводимых исследований окружающего мира в любом его проявлении, человечество проживает свой лучший период, и это закономерно так же, как постоянность констант, неоспоримость аксиом или как факт того, что розы красные, фиалки голубые, а дальше можно придумать любой собственный пример.       Одно из самых занимательных когнитивистских исследований в области изучения человеческой памяти — это анализ процесса распознавания и запоминания лиц людей. В настоящее время доказано стопроцентно, что человек способен идентифицировать объекты окружающего мира в течение нескольких миллисекунд.       Такая невероятная скорость распознавания возможна потому, что мозг постоянно создает некие предположения и проекции в отношении того, что находится в зоне его видимости, и сравнивает эти прогнозы с поступающей информацией извне.       Если объективно посмотреть на результаты таких исследований, можно сделать вывод, что в голове человека к середине жизни, а то и ранее, формируется огромнейшая база данных из примерно 90% человечества, потому что, так или иначе, нужно делать поправки на погрешности работы серого вещества, но в этой ситуации это даже играет на руку — у человека, помимо существующих образов, в голове хранятся еще и те, которые были когда-то давно и которые только появятся, потому что небольшие изменения даже, к примеру, в разрезе глаз одного человека могут сделать из него проекцию совершенно другого.       Более того, в арсенале знаний о человеческом мозге на основе таких же исследований мы имеем факт того, что когда человек, биологически являясь животным, хоть и дважды разумным сапиенсом, видит перед собой объект, способный синхронизироваться в биохимических процессах с собственными, один из его глубинных уровней восприятия, активируя лимбическую систему, отвечающую за чувства, посылает сигнал в кору головного мозга и включает все сенсорные каналы восприятия — обонятельный, акустический, зрительный, — заведомо заставляя выделять нужных и подходящих.       Значит ли это все, что любовь — это выдумать человека еще до того, как, непосредственно, встретить?       Утро субботы — как первого дня, не обремененного перелетами, разбором вещей и прочей исключительно путешественнической рутиной — встречает Арсения необъяснимым ощущением, будто он что-то забыл или упустил, а потому с самого утра, едва разлепив глаза, тянущее состояние беспочвенного дискомфорта, корнями идущего из дотошной взвинченности, обрекает его на закономерные оглядки на каждое свое действие на предмет перепроверки, все ли в порядке.       Самое обидное, что все действительно оказывается нормально — обыденные телодвижения после возвращения домой, в целом, уже доведены до автоматизма — заказ клининга и готовых блюд на три ближайших дня, проверка машины на отсутствие критических неполадок, поездка за продуктами, повторный проход с тряпкой и метафоричной лупой в руках и заднице после ухода тех же клинеров, осмотр почтового ящика, прослушивание автоответчика — все как всегда.       Где-то после обеда, закончив с обязательным списком будничных дел, он на не поддающемся объяснению суматошном порыве даже наведывается в кофейню в здании напротив, чтобы проверить, нет ли там каких-то изменений в сотрудниках или содержании четырех приблудившихся к заведению котов, которых владелица сердечно любит и заботится иногда даже лучше, чем о работниках, но и там все в порядке.       Разве что любимец Арсения, большой рыжий кошак по имени Хэйт — кличка, как объяснили Арсу бариста, когда он только-только переехал, связана с тем, что этого негодяя любят все, в то время как он сам склоняется к полярно-противоположному чувству как к завсегдатаям, так и к залетным посетителям — умудрился ободрать себе лапу, когда спрыгивал с карниза, погнавшись за чрезмерно интересной ему птицей, и теперь вынужден ходить с белой бинтовой повязкой на задней лапке — Арс даже берет его в руки, пока ждет свой кофе — все равно же зашел, почему бы не воспользоваться возможностью взять напиток и кота — и харáктерный паршивец прокусывает ему большой палец, но после отчего-то слишком покладисто зализывает кровящую ранку, и Арсений под гипнотизирующим взглядом зеленых глаз с вертикальными зрачками добавляет в банку на кассе с надписью: «A can of cat;)» пять фунтов, прекрасно понимая, что содержание котов здесь и так на высшем уровне — но как тут отказать таким глазам.       Ранним вечером Арсений — обычно это происходит стабильно три раза в неделю — выходит на пробежку, потому что идти в зал за полноценной тренировкой отчего-то не хочется, хоть и находится тот в одном из соседних кварталов, но неуемные ноги по-прежнему готовы бежать впереди планеты всей, а потому подошвы его красных кроссовок стабильно топчут Ларквуд-авеню, когда он оббегает дом и выруливает на Парксайд сквер, пробегает по Льюишам-роуд и Морден Хилл, огибая церковь Вознесения на Дартмут Роу, и летящей походкой — побежкой — мчит по Блэкхет Хилл, чтобы оказаться в Гринвичском парке, добежать до его центра и вернуться той же дорогой домой, намотав при этом пять километров — привычный маршрут. Арс любит бегать под Тимберлейка и Продиджи в одну сторону и под Питбуля, Тейлор Свифт и Леди Гагу в обратную — у него своя беговая классика, кто бы что ни говорил.       На самом деле, Арсений соврет, если скажет, что не любит месторасположение своего дома, потому что при объективной близости к шумному «ландан сити» вокруг все равно тихо, а еще народ разношерстнее некуда, и ему нравится чувствовать себя представителем этого местного колорита, потому что какой бы образ на день он не выбрал, все равно свой — выделяется, не сливаясь, и это, наверное, то, почему он в том самом две тысячи семнадцатом выбрал Гринвич и правобережье Темзы, хоть и даже вспоминать страшно, что отвалить за покупку пришлось весь гонорар сразу за пару сезонов, и это при том, что свою квартиру он выкупал по удачному знакомству с почти неприличной скидкой.       Она у него вообще чудесная — Арс отгрызет головы всем несогласным, — потому что в ней ничего лишнего: спальня с выходом на незастекленный балкон, попасть в который можно так же из угловой кухни-гостиной, и совмещенный санузел, все вместе расположившиеся на неполных семидесяти квадратных метрах, и если на гостевую зону Арсений забил здравый болт, то спальню сделал такую, как всегда хотел — зарытый где-то под слоями взрослости и опыта омский мальчик в первую ночь пищал и боялся описаться под себя от восторга.       Он возвращается в квартиру с почти пустой головой, потому что пробежка для этого и нужна, и думает о том, что день в целом получился неплохим — заурядным немного, но куда без этого, — а еще о том, что если не сядет учить сценарий сегодня, то ни черта не выучит с приездом Антона к концу апреля, когда должны начаться последние подготовки и сами съемки. На завтра серьезных планов у него нет — опять же, отпуск да и воскресенье до кучи — план действий по сути тот же, разве что без уборки и продуктов, а потому времени на сценарий будет чуть больше.       Арсения даже забавляет сложившаяся ситуация — он в своем, по сути, городе сейчас один; без работы, потому что она появится только с возвращением Ани и то — не в полном масштабе; без самой Грам, за которую почему-то хочется сейчас переживать просто от малой осведомленности, как она там; да и в целом это напоминает какую-то странноватую фикцию — приезжаешь, а здесь все так же, и вписываешься, разумеется, как влитой, потому что дом же, но что-то не так, — складывается иррациональное ощущение, будто снова нужно доказать, что это место по-прежнему в тебе и важно так же, как и раньше, будто почти изменил своему городу с другим и теперь почти выслуживаешься, забиваешь день бытовухой, как бы говоря: «Не важно, что было там, сейчас я здесь, как и был, как и должен, я и не думал тебя предавать», и такое мысленное обращение к городу даже выглядит смешно, но Арсу почему-то кажется необходимым и очаровательным.       То самое чувство, будто он что-то забыл — стихает, и это радует ровно так же, как и факт того, что ситуацию с Антоном за этой суматохой мозгу логично пришлось отодвинуть на второй план.       Единственный период, когда он все же вспоминает о Шастуне основательно, наступает уже в квартире, после ужина, потому что как обухом по голове ударяет осознание, что Антона, наверное, хотя бы из вежливости по приезде стоит пригласить к себе — на чай там, или зачем люди в гости ходят, — а потому на собственное жилище начинает смотреть чуть придирчивее, потому что появится человек, который просто вхож в дом и у которого не будет кредита доверия к этому месту, но с этим можно будет разобраться позже.       С облегченной радостью Арс вообще отмечает, что от той вчерашней — почти помешательской — концентрации на Антоне в нем не осталось ровным счетом ничего, кроме здоровой симпатии. Даже утром, увидев в шторке уведомлений такой желанный вчера ответ от Шаста, он не почувствовал ничего, кроме подначивающей теплоты в груди, заставившей только улыбнуться и как-то смягченно выдохнуть, и черт его знает что послужило тому причинами — может, все-таки Аня, которая посоветовала разбираться с проблемами по мере поступления, может, суматошный день, а может, спавшая, наконец, с глаз блажь, — но это однозначно к лучшему, с мыслями ведь всегда нужно просто переспать, чтобы попустило, и Арс гордится собой, что к тридцати восьми, теперь уже, годам отчетливо понял, что спать нужно именно с мыслями, а не с тем или кем, что попытается от них отвлечь.       Потратив еще около пары часов на отработку сценария, Арсений засыпает с четкой убежденностью, что все хорошо, и даже будильник не ставит — знает, что проснется не позже девяти, — вернуться в режим всегда проще в привычной обстановке, дома ведь и стены помогают.

***

      Воскресное утро втаптывает это убеждение в землю, как подошва ботинок докуренный бычок, потому что просыпается Арс от череды телефонных уведомлений от менеджера его бренда, и это не то, что он хотел бы видеть вместо «доброго утра», потому что содержание сообщений гласит, что своевременный выход новой весенней коллекции футболок, о которой он вообще умудрился забыть за время нахождения в Петербурге, сейчас под большим вопросом из-за проблем на производстве — брак целой партии из-за некачественного нанесения принта.       Арсений тратит всего час на утренние сборы и несется сначала на встречу с менеджером, а после и на само производство, чтобы оценить масштабы трагедии, подсчитать убытки, которых оказывается по минимуму, и придумать, что делать дальше.       В сухом остатке после разрешения проблемы он имеет только просранный день, потому что человеческий фактор — это самая большая заподлянка от реальности, а потому стоя в вечерней пробке уже почти час, он мусолит в голове все прошлые загоны, которые на благодатной почве из подпорченного настроения и безделья за рулем роятся, как пчелы в улее — им вообще немного надо для активации, Арсу, к сожалению, тоже.       Среди всего этого вороха после, кажется, сотни раз произнесенного за сегодня слова «брак», он цепляется за один единственный сильнее прочих, потому что его мозг — заядлый каламбурист со стажем, а хорошую вещь браком не назовут, и это все напоминает о том, что разговора с Аней об Алене и ребенке не избежать, а еще о том, что ощущал в квартире Сережи во время эфира — хочется наконец любить, и весна в Лондоне за окном лобового, как и приезд Антона, разрешению проблемы не помогают.       Дома, после легкого душа, уже за ужином Арсений рассуждает о том, что, может, это вообще знак откуда-то свыше, мол, хватит уже играться в «молодого дизайнера», а потому спешит зайти на аккаунт собственного бренда в инстаграм, но тормозит, когда первой же публикацией в ленте красуется свежее фото Антона, на котором тот стоит на сцене рядом с какими-то ребятами, и свитшот на нем не его. Арсений вспоминает, что и футболка под ним — тоже, и если тот якобы знак с браком партии поддавался каким-то сомнениям, то этот горит неоновой красной вывеской, что пока, наверное, рано, пока лучше не рубить с плеча, а обдумать серьезнее, посоветоваться с Аней и даже с тем самым менеджером, который был сегодня вместо «доброго утра».       Арсений смотрит на фото и чувствует что-то еще, что-то детско-восторженное, а еще снова внутри селится эта взвинченность, и он не понимает пока, как ее трактовать, но уже спустя пару минут, споласкивая тарелку, отвлекается на мысль о том, что сам до одури любит таскать чужие вещи, потому что в его представлении это что-то интимное и доверительное, а потому выходит на то, что, даже если Шаст пожелает вернуть вещи, он не хочет забирать, более того, рад бы и больше отдать, потому что пробудившееся чувство никуда не делось, вот оно, теплится внутри и подбивает на всякие безрассудства, которые путем недолгой логической цепочки из воспоминаний о том, что отпуск Антона, по его словам, обусловлен днем рождения и необходимости дарить подарок, оформляются в идею сделать для Шастуна какую-нибудь уникальную и только с ним связанную футболку, и какое уж тут закрытие бренда, когда есть еще порох в пороховницах и краска в станках для нанесения принта — «Еще повоюем».       На придумывание идеи, что вообще должно быть на этой подарочной футболке, уходит около двух часов, минута из которых была потрачена на осознание, что она обязательно будет белая с какими-нибудь вкраплениями теплых цветов — может, желтый, коричневый, оранжевый, что-то, определенно, такое, — и даром что это выбьется из общей стилистики, потому что он вообще не хочет выставлять ее на продажу — потом еще может быть, а пока нужны только две, ему и Антону, с остальными будет решать коллегиально.       Арсений звонит — не пишет даже — менеджеру, хоть и понимает, что поздно уже, но теперь уже его очередь стать вместо «спокойной ночи», да и новости у него поприятнее, а после пишет иллюстратору, рассказывая задумку, и это все, наверное, могло бы подождать до завтра, но, как водится, не сегодня, потому что Арс помнит про человеческий фактор, из-за которого сегодня полетел коту под хвост весь день, и про свой собственный, который лебезит по грудной клетке словом «Скорее».       Ответа он, разумеется, не дожидается ни через пять минут, ни через час, а потому, будучи морально и физически вымотанным, просто идет в кровать, потому что время уже объективно позднее, да и потому что завтра прилетает Аня, и что-то ему подсказывает, что спокойствие ему может только присниться.

***

      За прошедшие выходные Антон устает так, как не уставал даже после самой дрочной тренировки, хоть у него и было их буквально по пальцам пересчитать в своей жизни, но ощущения действительно именно такие — ноги и руки гудят так, что в пустой квартире их становится почти реально слышно, а может, это просто непривычная тишина усиливает органы слуха, подкидывая всякое, черт его знает, но факт остается фактом — Шаст, не раздевшись, сидит на диване в гостиной и просто переваривает последние два дня.       Ира, как и обещала, в субботу с утра занялась поиском квартиры, и кто ж, блять, знал, что найдет она ее так скоро — хороший вариант через пару улиц подвернулся вроде и удачно, а вроде и так внезапно, что заразил своей скоростью Кузнецову, которая — Антон надеется, что только поэтому — захотела так быстро съехать именно туда, а потому уже субботним вечером они сидели на кухне ее новой квартиры и подписывали договор с арендодателем, внося следом нужные залоги и стоимости и вынося тем самым Шасту мозг и содержимое кошелька — Антону не жалко, он и думать о таком не смел, он за Иру по-прежнему пока чувствует почти нездоровую ответственность, но просто все действительно слишком скоро и на бегу, а потому внимательность была выкручена буквально на максимум, чтобы ничего не упустить, не оплошать с деталями и не остаться в итоге лохами у разбитого корыта.       Все прошедшее воскресенье они перевозили вещи и занимались обустройством квартиры, докупая все необходимое для нормальной жизни от продуктов и всякой бытовой всячины до комода и штор, потому что их отсутствие — это, в целом, был единственный минус найденной квартиры.       Икеа — это ад, ни для Антона, ни для любого здравомыслящего человека это не новость, но и исключить ее из переезда было нельзя, и Шаст, стягивая наконец с гудящих плеч куртку, старается думать, что цель оправдывает средства.       Антон откидывается на диван, прокручивая в голове сегодняшний вечер и выдыхает, когда понимает, что все закончилось — вот так, блин, быстро и по-дурацки, но закончилось, а потому внутри не болезненно, но все же тянет, потому что в его собственной квартире теперь слишком тихо и пустовато с непривычки. Он вспоминает, ничего ли они не забыли за суматохой, сам не понимая, зачем, но лучше думать об этом, чем о почти таком же грядущем понедельнике, который видится ему ни капли не спокойнее.       Квартира Кузнецовой действительно оказалась на удивление хорошей за свою адекватную, относительно московских расценок, стоимость, да и расположение неплохое — и это не иначе как какое-то благо от вселенной, что все сложилось так удачно, потому они, наверное, правда, это заслужили. Антон вспоминает, как уже перед самым его отъездом они сидели на той самой кухне и посмеивались с происходящего за бытовыми хлопотами — разбором пакетов, подключением техники, — и по-прежнему не может сказать об Ире ничего плохого.       Она в этой свежей однушке выглядела так уместно, что у него язык не повернется усомниться в правильности событий, а еще как-то по-особенному красиво — Шаст, кажется, с самого того последнего серьезного разговора не мог не заметить за собой слишком частую мысль о том, что Ира красивая, и это ощущается странно, потому что последний год, а может, и больше, он об этом даже не вспоминал, будто бы не считал нужным, потому что она была рядом и, хоть и частично, как выяснилось, но его, а теперь все иначе, и он искренне желает ей счастья, думая, что она, как и любой другой человек на планете, его заслуживает. Фактом, который как был железным «не иначе», так и остается, для Антона является то, что он ее, даже такую красивую и ладную, больше не хочет любить в романтическом смысле, потому что, даже с учетом того, что она отзывается и в голове, и в сердце коротеньким импульсом, это другое, — Антон совсем не видит ее рядом с собой.       Они попрощались нелепо и скомканно, стояли на пороге, как два дурака, бегали глазами друг по другу и улыбались неровно, но тепло:       « — Ну, я поехал тогда, — ее кивок. — Не молчи, если что-то понадобится, мы не чужие друг другу люди.       — Не буду, — его кивок. — Антон! Спасибо, — шепотом».       Шаст достает из памяти все это, и сам не знает, почему губы снова немного дергаются в улыбке; хочется выдохнуть все произошедшее до спазма в легких, но вместо этого он наконец поднимается с места, включает телевизор, создавая хотя бы видимость жилого шума, идет к полупустому шкафу, чтобы повесить туда куртку, а после следует в душ, не взяв даже сменных вещей — зачем теперь — по квартире без зазрения совести можно расхаживать в любом виде.       Перед сном у Антона в голове чистый лист, на который он залихватски — буллет-джорналинг совсем не его тема — ляпает планы на завтрашний день, заключающиеся в визите в агентство насчет визы и билетов, поездке в офис и вечернем сборе того самого, купленного сегодня комода в квартире Иры — звучит лайтово вообще, но Шаст уже ученый, что от таких дней и стоит ждать говна на лопате, а потому откидывает от себя любые мысли о нем, но полусонный мозг предательски ухватывается за другое — если завтра понадобится написать Арсению по поводу новостей о поездке, то ему будет неловко начинать диалог вот так, прямо и с сути, нужно будет хоть мем, что ли, какой-нибудь вбросить, а то не по-людски это как-то, но серьезно задуматься об этом он не успевает, наконец вырубаясь после тяжелого дня.

***

      Потратив наконец все утро на сценарий, к обеду понедельника Арсений ходит по квартире с листами в руках, потому что так легче учится, когда Аня пишет ему о том, что через пару часов им нужно встретиться, и она будет ждать его на их месте в пять часов — Арс улыбается, блокируя телефон, потому что это короткое сообщение будто бы последним пазликом встает в нормальную картину мира — Аня в Лондоне, у них все еще есть их место, и ему нужно быть там через пару часов, а потому он идет в душ, чтобы собраться по-человечески, а не на бегу — сегодня почему-то хочется выглядеть особенно хорошо.       За сборами он думает лишь о том, что утром ему все-таки ответила та девушка-иллюстратор и взяла проект в работу, пообещав справиться со всем не дольше, чем за неделю, и это обнадеживает — мысленно Арс уже прозвал будущую шмотку «Батошей» и каждый раз чуть улыбается с этого, как идиот.       Вот и сейчас, в последний раз оглядывая себя в зеркале перед выходом, он замечает собственный вздернутый уголок губ, отмечая, что это, наверное, хороший знак.       Потратив на дорогу запланированные полчаса и входя в излюбленную ими кофейню на Бердкейдж Волк, Арс видит на веранде Аню, которая наверняка пришла парой минут ранее, потому что вешает на кресло свой кардиган и сумку, и он подкрадывается к ней со спины не с целью напугать, но Грам все же дергается от его шепота на ухо: «Одна здесь отдыхаешь?» и лупит его по плечу рукой, закатывая глаза и едва слышно выдыхая: «Идиот», а после смеется, тянется обнять и чмокнуть в щеку, потому что она любит делать это при встрече, если они не виделись дольше дня.       Они ждут заказанный кофе и Анин ролл с креветками, потому что: «Арс, я буквально с самолета, блять, к тебе, и если ты хочешь взять это за традицию, то не мешай есть хотя бы в перерывах, я не святым духом питаюсь, в отличие от некоторых!», и хихикают с мужчины за соседним столиком, по традиции обсуждая его на чистом русском, потому что у него из кармана классического плаща торчит игрушка в виде динозаврика.       Арсений знает, что соскучиться за несколько дней невстреч — глупо, но смотрит на нее, лопочущую что-то о новой соседке по лестничной клетке, и думает, как же сильно ему ее не хватало. От нее пока еще пахнет Питером — это вранье и блажь, но Арсению нравится думать так — и Грам в целом какая-то другая, преувеличенно неловкая и дерганная — «Что-то случилось за эти несколько дней».       Они заканчивают этот недоланч, делая вид, что жизнь кул, топ, кайф, а потом выходят прогуляться и направляются в Сент-Джеймский парк, на углу которого и располагается «их место», и Арс заранее знает, чем все закончится.       Аня лежит у него на коленях, пока он сам сидит прямо так — задом на газоне, — и она не надевает очки, делая вид, что слезинки на щеках от солнца, пока Арсений верит и старается не смотреть на ее трясущийся подбородок. Речь Грам сложно воспринимать в условиях общего прогулочного гула, потому что она и сама говорит быстро и сбивчиво — просто выпаливает, как на духу, все, что происходило за эту поездку — «Арс, ты знаешь, я даже задумалась, а вот если бы не так, вот если бы я осталась когда-то в России...», и Арс знает, тоже ведь думал, но она начинает уже другое: «Я не жалею, просто...», и это он понимает тоже, потому что думает: «Просто».       На мгновение он теряет нить ее повествования, отвлекаясь на уток, а когда возвращается, Аня, думая о чем-то своем, говорит, что любовь не приходит одна, и Арсений отгоняет от неё дотошных божьих коровок, потому что, если бы та хотела подхватить венеричек, не рассуждала бы о любви в принципе.       А любовь, наверное, действительно одна никогда не приходит, потому что в кармане брюк вибрирует телефон, и доставая его, Арс видит, что Антон неожиданно прислал ему в директе какой-то мем, который он даже не успевает разглядеть, потому что следом сообщения начинают сыпаться, отодвигая изображение вверх. Антон спрашивает о том, в каком районе, в случае чего, лучше выбирать отель, заставляя улыбаться — бог с ним с мемом, тут картина рисуется многим забавнее и теплее.       Замечая, что сам Арс ее больше не слушает, Аня подбирается и, на секунду заглянув в экран телефона, смотрит почти осуждающе — так не смотрят люди, которые в принципе верят в любовь, хоть и болтали о ней мгновением ранее, так смотрят люди, которые думают: «Сказал «А», говори «нтон»; сказал «Б», говори «лин, он скоро приедет»; сказал «В», говори «от такие новости» — Аня все знает, Арсению вообще не нужно было открывать рот с первой буквы алфавита и двух имен действующих лиц.       Это все закономерно выводит на то, что слова теперь уже не перестают литься из самого Арсения, потому что рассказать хочется хотя бы ради того, чтобы глаза напротив перестали слезиться, сменившись нахмуренностью бровей и дергающимся уголком губ, после которых вопль: «Господи, а я вот как знала, какой же ебучий случай!» разрезает монотонный мирской гул окружающего их парка, распугивая потерявших бдительность уток.       Когда с рассказом покончено, Арсений замолкает и, глядя на молчащую подругу, вспоминает, как они сидели в Дюжине после открытия, и Аня смотрела на него тем взглядом, который он сам трактовал как обещание: «Мы поговорим обо всем, когда станет совсем невыносимо, а пока давай наошибаемся до рвоты, они оба того стоят», и думает — «Вот и наошибались, вот и поговорили».       Единственное, что гнетет сейчас Арса, это непонимание, стоит ли дать знать подруге о том, что люди, о которых они сегодня так бесперебойно рассказывали друг другу, связаны не только общими знакомыми, но прийти к какому-либо выводу не успевает.       Телефон вибрирует снова, и Арсений хмурится, потому что если это снова Антон, то непонятно, к чему такая срочность, но следующим же сообщением Шаст объясняет все сам, заставляя словить фейспалм — при подаче документов целиком собирается пакет с информацией о билетах, бронированиях и прочей, якобы обезопасывающей посещаемое королевство, мутью.       Под испепеляюще-оценивающим взглядом Ани, Арс пишет короткое: «Привет, лучше Гринвич» и уже после отправки думает, что идиот, потому что: «Кому лучше-то? В каком вообще смысле лучше?».       Антон почти сразу же лайкает сообщение и больше ничего не пишет, выходя из сети, поэтому Арс тоже прячет телефон обратно в карман и переводит взгляд на недовольную Аню, которая едко бурчит: «Картина Репина «Проебали друга», ты бы видел свою рожу!» и смеется следом беззлобно, развеивая всю прежнюю напускную немилость.       Они молчат недолго, а потом Грам все же рассказывает об Алене, руша какой-то романтично-ебланичный арсеньевский настрой, потому что ему становится не то чтобы стыдно, скорее просто не по себе — историю нарочно не придумаешь, — но его успокаивает лишь то, что Аня заверяет, что у них все отлично, и Арсений не считает нужным всерьез задумываться над тем, что подруга не выглядит убедительной, сразу по двум причинам: первая — из слов Грам, он сам им не нужен ни на толику, каким бы биологическим отцом ребенка не являлся, вторая — это все нужно оставить в прошлом, где оно и лежало до всей этой поездки.       Их встреча заканчивается буквально через час на доброй ноте, даже несмотря на то, что вылили они друг на друга многое и всякое, и Арс, уже прощаясь, просит ее лишь о том, чтобы она подняла с глубин или сместила все, что касается работы, на эти две недели, потому что безделье еще никого до добра не доводило, а самого Арсения оно обычно вообще склоняет к всякому ненужному дерьму и загонам на пустом месте, и Аня в ответ хохочет с лукавым: «Ой, признайся, что просто не хочешь размениваться на работу, когда здесь будет этот твой Шастун!», и Арсений ни за что, ни за какие коврижки не признает, что процентов на шестьдесят она оказывается права.

***

      Арсений ощущает всю исполнительность своего любимого агента в лице лучшей подруги, когда к концу недели доползает до квартиры с языком на плече, жопой в мыле и головой в цветах — последнее в прямом смысле этого слова, благодаря новой съемке для презентации мужского парфюма — и это какой-то кромешный ад, он и забыл, когда в последний раз так забивал себя работой.       Черт знает откуда взявшиеся пробы, четыре рекламных съемки, интервью, одна благотворительная встреча, и это все на уже имеющиеся у Арсения в арсенале дела, тренировки и просто бытовые обязанности, поэтому к вечеру воскресенья Арс хочет, как в том меме, простого человеческого напиться и плакать, свернувшись калачиком на каких-нибудь — в идеале костлявых — коленях, владелец которых с того самого понедельника не подает признаков жизни, чем бесит страшно, заставляя сомневаться в реальности будущей встречи и необходимости всех этих насилующих Арсения и в хвост, и в гриву проектов.       Он каким-то чудом находит в себе силы на душ и, стоя перед зеркалом в ванной, думает, что цель пока что ни на толику не оправдывает средства, потому что в отражении на него смотрит настолько изможденное и усталое лицо, что впору заказывать новое вместе с хоть какой-нибудь едой на вечер, потому что за всей этой свистопляской, он забыл, когда в последний раз за эту неделю ел дома — в холодильнике до сих пор стоят пара контейнеров с уже просроченными блюдами, которые хотелось бы съесть только в том случае, если они подействуют как смертельный яд, но на деле же, если Арсений не сообразит себе нормальный ужин и поживится содержимым холодильника, он просто здраво даст себе просраться, а этого добра ему и так метафорично хватило за неделю — вот уж спасибо, Анечка, вот уж удружила.       Прекрасно понимая всю бесполезность, Арсений лепит себе на лицо какую-то маску, черт знает откуда взявшуюся на полке, и думает, что, если это холодное силиконовое нечто красного цвета не сделает из него Алена Делона в лучшие годы, не разгладит ставшие более явственными морщины и не избавит от синяков под глазами, Арс разнесёт в щепки его производителей самым душным и отрицательным образом из всех возможных, благо с этим даже стараться не надо — он сейчас готов мандеть на всех и вся, просто потому что заебался так, что нет сил даже подбирать выражения.       Выровняв последний край на лбу, Арсений фокусируется на собственном лице целиком и несдержанно нервно прыскает от своего же вида — с зеркала на него смотрит Красный Череп с растрепанной, как после взрыва на макаронной фабрике, мокрой челкой, некоторые прядки которой до сих пор на свету переливаются перламутровыми блестками — с образом для рекламы они, конечно, сегодня постарались на славу, — вот только, как смывать теперь эту мерцающую поносом единорога красоту с волос, непонятно, Арс и не хочет понимать, просто будет надеяться, что через пару помывок головы все смоется само собой.       Скорее по привычке в холодильник Арсений все же заглядывает и забирает оттуда чуть почерневший банан и бутылку подаренного на благотворительном вечере в среду красного вина, потому что завтра наконец-то выходной и потому что голову хочется облегчить хотя бы таким мещанским занятием, как распитие пинотажа в гордом одиночестве прямо в кровати.       Арс, на самом деле, не особо любит вино и в обычное время взял бы с той же полки уже початый джин, но сегодня на съемках Аня в ответ на его собственное возмущение о том, что после какой-то жгущей кожу под глазами блестящей пудры у него снова может начаться раздражение, сказала ему, что он «ебучая королева драмы», и это неправда. Точнее правда лишь на толику и не в такой формулировке, потому что, когда Арсений устает, он действительно начинает вести себя как говно и срываться на всех по любому поводу, но такое замечание на протестном порыве — опять же, усталость не самый его лучший коллега — позволило закрепить этот озвученный образ на себе до самого окончания работы и, судя по всему, не отпустило до сих пор — Арс вообще-то хороший актер и роли привык отыгрывать качественно, — поэтому прямо сейчас он шлепает босыми ступнями по полу с маской на лице, бутылкой вина в одной руке и пустым бокалом в другой — сегодня хочется вот так, и Арс даже боится поднимать глаза от собственных ног, чтобы не увидеть в отражении над кроватью, как это выглядит со стороны, и не заржать, сбивая тем самым этот блядищеский и драмаквинский настрой.       Едва он удобно усаживается в кровать, подложив под спину пару подушек, налив вино и включив заранее «Джентльменов удачи», телефон, лежащий на небольшой полке в изголовье, пищит уведомлением о сообщении, и Арс вытягивает руку, чтобы достать его вот так, не разворачиваясь и не меняя положение, чтобы по-прежнему не смотреть на собственное отражение по уже определенным причинам, рассчитывая, что это наверняка очередная рассылка или комментарий в инсте, поэтому, когда он видит миниатюру сообщения в директе и его отправителя, первым делом спешит напомнить себе, что вообще-то пока не пил.       anton.shastoon: Арс, привет, мы можем созвониться?

***

      Если у человека и бывают проклятые кем-то, не иначе как свыше, дни, то это те самые пара недель перед отпуском — сегодня Антон убеждается в этом стопроцентно, потому что, проснувшись утром, даже не по будильнику, а по привычке, выработанной за прошедшую неделю, в девять недружелюбных утра воскресенья, шлет ко всем чертям происходящее и с полным осознанием, что сегодня у него вообще-то выходной, заваливается спать дальше, надеясь задушить и искоренить в себе не только усталость, но и тяжелую от мыслей голову.       Обычно Шаст, находясь в этом предотпускном костре из вереницей стоящих съемок, держится лишь за мысль, что нужно потерпеть до, непосредственно, самого отдыха, его первого дня и поездки куда бы то ни было, а остальное время забивать сном по максимуму, но в этот раз все идет по такой нечеловеской в размерах пизде, что даже сон в выходной день не помогает, и причина тому, что тоже потрачено, заключается как раз-таки в поездке.       Чудом продрав глаза в пятом часу вечера, Антон первые несколько минут после пробуждения еще лежит на спине и тупо смотрит в потолок, стараясь дышать глубже и чаще, потому что, даже несмотря на то, что ему, вроде как, удалось отоспаться, голова от мыслей не полегчала ни на грамм — и это нонсенс, проблема, раздражающая и давящая так сильно, что единственным ее разрешением становится желание реально действовать, а не просто спать по направлению решения.       Антон даже не знает, реальный ли этот головняк с точки зрения объективности, но с точки зрения уклада жизни его самого — это пиздец, который, если не разрешить сейчас, приведет к тому, что он откажется от всей этой затеи с отпуском и поездкой в Лондон по щелчку пальцев.       Эта самая проблема заключается в том, что ему неловко ехать вот так вот просто к чужому, по сути, человеку, и если раньше на каком-то прикрытом ширмой очарования уровне принятия все было в порядке, все казалось нормальным и правильным, то вот уже несколько дней он мусолит почти в каждую свободную минуту, коих, к счастью, оказывается немного, мысль о том, что, даже несмотря на прямое приглашение и разговор в ванной, в котором сам Шаст на эмоциях наговорил Арсу об их знакомстве столько, что впору вписывать в какой-нибудь бульварный романчик, ехать к Арсению — даром что сам Антон тогда заверил его, что не к нему, а просто в город — странно и неловко.       В общей сложности они знакомы несколько дней и знают друг друга лишь по одному совместно проведенному вечеру, который Антон, если честно, даже не до конца помнит, потому что последние часы, с момента ухода Матвиенко спать, и сам находился в полусонном состоянии. Да, Шаст прекрасно понимает, что осведомлен почти обо всей подноготной Арса из статей, которые прочитал залпом перед съемками Контактов, но это совсем другое, и этого предельно мало для того, чтобы ехать в чужой город с целью хотя бы какое-то время проводить вместе, потому что одно дело — знать сухую биографию, и совсем другое — общаться с человеком уже без дымки эмоций и облегчения от перемирия, предшествующие события которого тоже дружественности не добавляют.       «Это все ебучее говно», — думает каждый раз Шаст, когда возвращается мыслями к поездке, до которой на сегодняшний день вообще осталась ровно неделя, а потому начать делать хоть что-то с этим вопросом нужно как можно скорее, желательно сейчас, а в идеале еще вчера, и способы решения рисуются перед Антоном, до последнего старающимся не терять оптимизм даже в такой объективно провальной ситуации, буквально былинным вещим камнем, как в сказке: направо поедешь — женатым будешь; налево поедешь — богатым будешь. Только женатым Антон не будет по понятным причинам, которым вчера перевешивал гардину в новой квартире, а богатым, потому что в попытках сэкономить взял невозвратные билеты, так что эта поездка ему в любом из вариантов развития событий бьет по кошельку так сильно, что он невольно начинает рассматривать и третий сказочный путь, хоть и плохо помнит, что там было по тексту, но даже коня потерять или смерть свою сыскать звучат сейчас целесообразнее и реальнее, чем прошлые два варианта.       Откидывая от себя попытки решить проблему с юмором, перед ним сейчас действительно остается только один вариант — постараться наладить контакт с Арсом до того уровня, чтобы значиться в отношении друг друга хотя бы приятелями, не говоря уже о дружбе, и достичь этого можно только путем примитивного человеческого общения, которое доступно либо по перепискам — что в понимании Шаста хуйня из-под потерянного где-то в сказке коня, — либо через созвоны, но это тоже выглядит слишком странно.              «Привет, Арсений, слушай, я тут к тебе прилетаю через недельку, а мы с тобой знакомы только на уровне мордобоя и напускного гонора, может, поговорим? Ну как дела? Чем живешь?», — в голове Антона это так и видится и выходу из затруднительного положения однозначно не способствует, но оставаться сидеть сложа руки уже невыносимо — последние три дня обдумывания обстоятельств каким-то чудом не довели до ручки, но довели до того, что голова перестала отдыхать даже во сне, поэтому Шаст, засунув все предубеждения куда подальше, решает все-таки созвониться, но перед этим элементарно подняться с кровати, сходить в душ и поесть. Еще бы выпить, конечно, для храбрости, но это уже совсем небывалая роскошь и тупая затея, потому что под градусом можно и сказануть чего лишнего.       Выпить Антон все же решается, когда не найдя в холодильнике чего-то съестного на ужин, выходит в ближайший супермаркет за продуктами и оказывается у стеллажа с алкоголем по чистой случайности — по привычке пошел в отдел кошачьего корма, но остановил себя по пути, и вот мы здесь, как говорится, — а потому укладывает две бутылки пива — не больше и не крепче — в корзинку и идет на кассу, попутно набирая Арсению сообщение в директе.       Дорога до дома занимает чуть больше времени, чем обычно, потому что Москва строилась не то чтобы не сразу, а буквально прямо сейчас, и привычный обратный путь оказывается перекрыт ремонтниками, из-за чего приходится обходить дворами, по ощущениям, теряя с каждым лишним шагом всю былую уверенность в правильности собственного решения. Более того, Арсений отчего-то молчит уже десять минут, хоть и прочел сообщение почти сразу же, и это все напрягает, а потому, едва раздевшись в коридоре и разобрав пакет, Антон открывает первую бутылку пива и усаживается на диван, захватив с собой пачку чипсов — нормально поесть от нервов перехотелось.       Примерно после второго глотка, Антона прошибает осознанием, а что он вообще будет говорить, когда — или уже если — они все-таки начнут телефонный разговор, потому что за всем этим маринованием решения именно вопрос тематики диалога Шаст умудрился упустить, а потому ему требуется еще пара глотков, чтобы судорожно вспомнить о том, что ему говорили ребята из агентства уже просто в формате бесцельного трепа.       Не иначе, как по заказу, стоит Антону задуматься об этом, ответ от Арсения приходит сразу в двух сообщениях: в первом — предложение перейти в ватсап, а во втором — английский номер.       В Шастуне полбутылки пива и иррациональное негодование на Попова за то, что тот так долго тянул с ответом, а потому он тратит жалкую минутку на создание нового контакта и само совершение звонка, после чего в трубке после установки соединения слышится мелкое копошение и будто бы осторожное: «Антон?», после которого как-то резко пропадает весь запал. «Хуйтон!», — хочется вторить ему, но вместо этого он молчит, заставляя Арса снова подать голос.       — Ша-аст? — произносит еще вкрадчивее, и если это не помехи, то Арсений, кажется, сипит.       — Да! Да, алло! — после собственного ответа Антону хочется залепить себе промеж глаз, потому что это ведь он был инициатором всего этого действа, значит, и ответственность за первую фразу, по уму, должна быть на нем. — Арс, слышишь меня? — «Еблан, господи, ну какой еблан».       — Что-то случилось? — тон Арсения становится серьезным, но по-прежнему не теряет настороженности.       — Нет, я... — «Струя», — думает Антон, а следом подмечает, что если не прекратит вести диалог внутри своей головы с самим собой, то дальше своеобразной проверки связи они так и не уйдут. — Я в общем-то по делу, — тоже старается настроить диалог со своей стороны на серьезный лад.       — Я тебя слушаю, какие-то проблемы с поездкой? — если Шастун еще не до конца тронулся умом или потерял слух, то Арс звучит расстроенно — ну или Шасту просто хочется так думать, учитывая суть вопроса.       — Нет, с этим все в порядке, билеты куплены, я вообще не по этому поводу, — большим пальцем руки, в которой сейчас зажата бутылка, Антон начинает отдирать уголок этикетки, подбирая слова. — В общем, я хотел с тобой посоветоваться по поводу одной идеи, потому что ты в этом вопросе будешь явно прошареннее, — мысленно вешает себе на грудь медаль, потому что старается звучать спокойно и незатейливо, будто вопрос, который он придумал буквально минуту назад — дело государственной важности.       — Да, конечно, я с радостью, — оживляется по ту сторону звонка Арс, и если перед сказанной фразой не звучал облегченный выдох, то Шаста все-таки подводят собственные уши.       Повисает недолгая тишина, пока Антон старается сформулировать свой объективно высосанный из пальца вопрос так, чтобы не спалиться, и Арс снова подает голос, окликая: «Антон?».       — Да не перебивай! — излишне резко — он и сам это понимает — вскидывается Шаст, потому что в голове мешанина из формулировок, среди которой нет ни одной нормальной, зато храбрости, благодаря пиву, кажется, хоть отбавляй. — Извини. Короче, мне просто чуваки из агентства, через которое я все оформляю, сказали, что, раз уж я еду на почти две недели, то это хорошая возможность устроить поездку по какому-то до пизды живописному автомаршруту для туристов, я не запомнил название, что-то типа Норфак, Норфок, ну ты понял, — он прерывается на мгновение, чтобы набрать воздуха в легкие для окончания фразы.       — Норфолк, да, — поправляет его Арсений, заставляя согласно промычать.       — Так вот, я хотел спросить, это вообще того стоит? Ну, типа, если бронить тачку, тратить на это прям пару дней, потому что там вроде есть какие-то прям точки, которые нужно посетить и все такое, — он заканчивает скомканно, но все равно остается собой довольным, потому что только сейчас, кажется, понимает, что по факту, цель-то достигнута — они разговаривают, а это уже что-то.       — Ты предлагаешь устроить прям роуд-трип, я правильно понимаю? — после паузы спрашивает Арсений с некоторым смятением в голосе, и Антон думает, что нихуя он неправильно понимает.       В каком вообще месте Шаст умудрился предложить, и с какого потолка Арс это взял — загадка, но выглядит так, что у Антона немного сжимаются доселе храбрящаяся гордость и проснувшийся запал, потому что вот уж чего он точно не подразумевал, так это сделать из излюбленного тюленьего отдыха какой-то там трип, и если он не бэд от прекрасной травы с лондонских полей, то Шастун настроен негативно, — «Нет, ну а что?».       — Не совсем, я просто спрашиваю, стоит ли оно вообще того, — осторожно старается вернуть в бесплановое русло разговор Шаст и по вздоху в трубке понимает, что, кажется, не вышло, не фартануло.       — Да, это отличная затея. От района, где я живу, это всего в паре часов езды, да и, чтобы все посмотреть, хватит буквально уикенда, а насчет машины можно вообще не париться, на пару дней мы можем сорваться туда и на моей, — воодушевленно лопочет Арсений, пока Антон, закатывая глаза и отхлебывая пиво, убеждается в том, что инициатива все же губит инициатора.       — Нет, что ты, я не хочу тебя отвлекать, — последний шанс. — Я просто для себя спрашиваю.       — Да ты не отвлечешь! Говорю же, хватит и пары выходных, чтобы спокойно просмотреть всю береговую линию, останавливаясь хоть у каждого пляжа и пролива, хоть поесть, хоть даже в лес можно зайти, там такой красивый лес, два даже: Сетфорд и Брекленд, я и сам давно хотел туда смотаться. Там водные проливы двести километров, красотища невероятная! Думаю, можно будет выехать в пятницу, а к понедельнику уже вернуться, — слова из Арсения льются не хуже тех самых водных проливов, а Антон вообще не любитель таких долгих заплывов и бурных вод — у него в бутылке плещется пиво, и этого, если честно, уже достаточно.       — Арс, я просто спросил, подожди ты, блять, с планами своими, — это звучит осуждающе и немного жалко — Антон надеется лишь на то, что Попов этого не заметит.       Арсений в ответ почему-то молчит, и Шаст хочет докопаться до самого себя с вопросом: «Действительно, блять, почему?», потому что ему становится почти стыдно — Арс буквально выложил не иначе, как сводку из туристической брошюры, подкрепив это тем, что сам всеми руками и ногами «за» такой — как он там это обозвал? — роуд-трип, а он ему «просто спросил», «подожди ты» да еще и через «блять» — за последнее осуждать себя, кстати, не хочется, потому что Антон объективно понимает, что история складывается именно с таким эпиграфом.       — Если ты просто хотел узнать, стоит ли оно того, то да, однозначно стоит, — нарушает тишину Арсений, и Антон ставит сотню, что слышит какие-то сучьи интонации.       — Спасибо, — брякает в тон ему.       — Это все? — еще более скотски и холодно интересуется Арс, заставляя Шастуна выдохнуть в потолок едва слышное: «Сука».       — Да, — будто бы смиренно соглашается он, потому что другими вариантами ответа собственный мозг не балует.       — Тогда пока? — Арсений спрашивает чуть мягче и, если Антона снова не подводит слух, даже грустнее.       — Нет, стой! — оживляется. — Э-э, а как у тебя вообще дела? — Шастун даже рад, что Арсений его не видит, потому что он без зазрения совести прикрывает лицо рукой от собственной тупости.       Первые пару секунд из трубки снова не доносится ни звука, а после Арсений, кажется, прыскает и громко пьет, стукаясь зубами о бокал или кружку, или откуда он там вообще что-то глыщет, пока Антон исходится на говно в ожидании ответа.

***

      Отметить факт того, что Антон интересуется его делами, и стукнуться передними зубами о бокал, отпивая вино — это такое позорное фиаско, что Арсений натурально представляет, как резная корона королевы драмы сменяется на его голове картонной короной из бургер кинга или просто пластиковой бутафорией из детсадовского реквизита, нарекая королем неловких ситуаций — вот теперь в сторону образа драмы квин ему точно можно не соваться даже на один маломальский вечер, — прекрасно.       — Ты тут? — слышит Арс в трубке заискивающий, но будто бы безнадежный голос Антона, и ощущает на языке что-то мелкое и твердое, будто крошку.       — Если я скажу тебе, что, кажется, отколол зуб, ты будешь сильно ржать? — весь запал и гонор в ответ на такую неблагодарность Шаста за подробный рассказ о потенциальной поездке куда-то пропадают, вместо этого Арсению хочется не то смеяться, не то злиться, когда он осторожно достает с языка действительно крошечный осколок и чувствует языком небольшую неровность на переднем зубе.       Антон, ожидаемо, заходится заливистым хохотом, заражая самого Арса негромким хихиканьем, и за это Шастуну стоит отдать должное — если бы не его смех, Арсений бы уже подорвался рассматривать в зеркале нанесенный ущерб с видом самого униженного, оскорбленного и несчастного человека на планете, потому что зубы у него вообще больная тема с самого детства. Впрочем, увидеть последствия Арсений все же хочет, поэтому осторожно ставит треклятый бокал на полку в изголовье и наконец поднимает глаза на зеркало.       — Господи, блять! — не удерживается он от вопля, когда в отражении на него смотрит тот самый Красный Череп — он за всеми этими разговорами вообще забыл о том, что налепил это безобразие себе на лицо.       — Что там еще? — спрашивает Шаст взволнованно, хоть и до сих пор со смешинками в голосе.       Арсений ставит вызов на громкую и умещает телефон к бокалу, но, прежде чем удариться в оценивание масштабов трагедии, все же решает ответить, даже не задумываясь, как это прозвучит.       — Да я в зеркало посмотрел.       Комната погружается в переливчатый фальцетный смех Антона, пока Арс думает про себя, какой же он кретин.       — Прекрати, пожалуйста, ржать, иначе я вообще брошу трубку, — Арсений старается звучать внятно, но с приоткрытым ртом это получается плохо.       — Блять, да что ты там делаешь такое? Ты серьезно пялишь на свои зубы? — Антон по звукам безошибочно угадывает происходящее по ту сторону разговора, даже находясь в другом месте — другой стране, если быть точным, — и снова хохочет. — Арс, что ты за человек такой? — на этот раз ему хватает пары секунд, чтобы угомонить смех. — А что там с тобой стряслось, что ты так заорал? Сомневаюсь, что этот ор был реакцией на зуб, — уже спокойно задает логичный вопрос, размышляя вслух, Шаст.       Арсений думает, что если скажет еще и про маску на лице, то количество шуток при встрече, которая теперь уже точно и железно будет, просто не унесет даже в обеих руках, но разговор заканчивать не хочется совершенно, тем более когда Антон вот такой — просто смеется и несет всякую чушь, иногда прерываясь на, видимо, тоже распитие чего-то, судя по изредка глотающим звукам.       — Если ты сейчас не скажешь, я позвоню по видеосвязи, — если бы не явные нотки напускной серьезности, Арсений бы даже поверил.       Арс на секунду даже задумывается, а что было бы, если бы Антон реально позвонил с видео, и почему-то чувствует от одной только этой мысли такой зверский прилив эмоций, что у него даже учащается дыхание — на чувство, плавающее где-то между симпатией и влюбленностью, накладываются выпитые на голодный желудок полбутылки вина, и это заведомо плохая идея, но Арсению отчего-то интересно и азартно так, что он готов даже забить на этот кошмар на лице, который сейчас кажется больше смешным, чем ужасным, только бы стереть еще одну маленькую стеночку между ними.       В конце концов, Антон, судя по потихоньку замедляющейся речи, тоже пьет что-то алкогольное, ну или просто перестает нервничать, во что верится многим меньше. Арс еще раз проходится взглядом по собственному отражению, и в голову на каком-то остаточном действии былого сучьего образа приходит дурацкая фразочка в духе «если вы не любите таким, то не заслуживаете другим», и это смешно настолько же, насколько абсурдно, но Арсений немного пьян — «Чертово вино!» — и много очарован — «Чертов Шастун!», а потому решает, что это будет забавно, и рушит молчание лаконичной, нарочно произнесённой с вызовом фразой:       — Ну, звони.       Тишина повисает снова, а после из динамика слышится негромкое копошение, и по спальне разносятся звуки окончания разговора, а Арсений берет телефон в руки, ожидая, — надеясь — увидеть на экране новый входящий вызов.       Спустя несколько секунд, за которые Арс успевает вернуться в сидячее положение, экран загорается, и он, не размениваясь на ожидание и правила выдержанного ответа, придуманные им же, принимает вызов.       Изображение прогружается недолго, и почти в следующее мгновение он видит усталое, но довольное лицо Антона и не может не улыбаться в ответ.       Либо у Шастуна какие-то проблемы со связью, либо он все же старался рассмотреть, не почудилось ли ему, но ржать он начинает не сразу — Арсений даже на секунду сомневается в адекватности собеседника — мало ли, вдруг Шастун за прошедшие полторы недели успел рехнуться, и увиденное — это нормальная для него ситуация.       — Ублюдок, сука, ебучий, ой, блять, уебан, — с трудом различает Арс сквозь хохот собеседника и ловит себя на мысли, что это оскорбительно, о чем и спешит уведомить нахала.       — Это вообще-то обидно, Антон, — делает это замечание по всем признакам несерьезно.       — Прости, просто... — Арсений ждет, пока он снова просмеется. — Просто это вот вообще самая неожиданная хуйня, которую я мог увидеть, — Шаст, кажется, смахивает не бутафорскую даже слезу.       — Ну, теперь понял, чего я заорал? — эта фраза действует на Шастуна, как спусковой рычаг, потому что он снова ржет, и Арс не может не растянуться в улыбке в ответ, просто потому что ему нравится наблюдать за смеющимся Антоном, пусть и причиной этой истерики является он сам — алкоголь творит ужасные вещи, в любое другое время Арсений бы не позволил себе такого компрометирующего непотребства.       Пока по комнате разносится смех, Арсений продолжает смотреть на Шастуна на экране и думает, что, может, все-таки и не алкоголь вовсе виноват, а простое желание увидеть вот это смеющееся лицо, временами размывающееся из-за неполадок соединения — даром вообще, у Арсения хорошее воображение и память на лица, а на такие, как у Шаста — отчего-то особенно.       — Господи, я давно так не ржал, фух, Арс, иди ты нахуй, аж свело все, — Антон действительно прикладывается ладонью куда-то, наверное, в область живота, потому что там уже обзор камеры из-за трясущихся от смеха рук видеть не позволяет, но Арсению достаточно.       — Ну, а если серьезно и возвращаясь к изначальной теме разговора, то ты подумай. Норфолк рил потрясный, особенно сейчас, ну, в начале весны, — он говорит это скорее за тем, чтобы не прекращать беседу, хоть происходящее последних минут и сложно назвать таким громким словом.       — Вот заладил-то, а, — качает головой Антон, опуская голову с улыбкой на губах. — Давай я хоть почитаю побольше про это все, а то я к тебе с вопросом, а ты мне сразу: «Если поедем в пятницу...», — смешно коверкает голос, пародируя самого Арсения, и это забавно.       — Да я не тороплю, боже упаси, — Арс вскидывает свободную руку в безоружном жесте, а ля он здесь вообще не при делах, и Шаст дергает бровью, когда поднимает взгляд.       — Завтра тебе напишу про это все, идет? — склоняет голову вбок, изредка продолжая посмеиваться.       — Можешь даже позвонить. Ну, мало ли, — Арсений даже не закапывает себя этой фразой, а буквально заливает цементом, но ничего не может с собой поделать.       — О, это только если ты мне снова устроишь такое представление, Арс, вот только так, — на последних словах Антон для убедительности даже говорит медленнее и, кажется, понижает голос, добавляя ситуации еще большей комичности, нежели серьезности.       — Я подумаю.       В ответ Антон согласно мычит и снова дергает бровью, после чего повисает недолгая тишина.       — Я, наверное, спать пойду, — как-то неловко произносит Шаст, глядя четко в камеру.       — Да, мне тоже надо бы, — соглашается Арс, не отводя взгляд ни на миллиметрик — ему почему-то кажется, что Антон больше не позвонит, даже несмотря на сказанное ранее — хочется насмотреться на всю неделю до самого его приезда, хоть и сам понимает, что это так сильно бредово и слащаво, что получается вовсе не по-мужски.       — Тогда спокойной? — поджимает губы в улыбке Шаст.       — Спокойной, — вторит Арс и наблюдает за тем, как Антон тянется пальцем к экрану, намереваясь закончить вызов.       — Ты мне скинь в сообщении название, что гуглить, а то я найду еще что-нибудь не то, и поедем мы к черту на хуичики, а не в этот твой... — говоря это напоследок, Шастун подмахивает рукой в попытках избежать названия.       — Норфолк, Сусанин ты недоделанный, — смеется Арс в ответ, потому что хуичики — это смешно, а еще потому, что ему, даже если это и не так, нравится думать, что Антон не хочет класть трубку.       — Ага, он, — Шаст заразительно зевает в камеру, а после показывает ладонь, салютуя на прощание. — Все, давай, — и отключается.       Арсений откладывает телефон на подушку, думая, что Красный Череп он теперь вовсе не потому, что сидит в этой маске на лице, а потому что без нее, наверное, мало что бы изменилось, предполагая, как сильно он под ней сейчас заливается румянцем.