Безотносительность невозможного

      Когда человек знает, чего он боится, он не боится, он с азартом постигает границы и природу своего страха, готовясь вести с ним торги и вступать в переговоры — вот так вот просто. На первый взгляд, может показаться, что это совершенно безумная и нечестная мысль, сказанная тем, кто либо никогда в жизни по-настоящему не боялся, либо психически не здоров, и первое будет не верно в корне, а второе — правдиво лишь отчасти, потому что, во-первых, любой человек по своей природе запрограммирован испытывать страх, а во-вторых — в какой-то степени безумен.       Все дело в том, что в основе всех наших чувств лежат семь эмоций, настолько древнейших, что корнями идущих еще из дочеловеческих времен; их можно отнести к так называемым психологическим инстинктам, и, как уже было сказано несколькими главами ранее, три среди них положительные — радость, удивление и интерес, и три отрицательные — грусть, гнев, отвращение, но седьмая — страх — неограненный алмаз — находится будто бы на границе хорошего и плохого, белого и черного, и является одной из лучших, потому что принимает на себя облик нейтралитета, способного дать возможность человеку самому окрасить себя в нужный цвет палитры.       Для примера — да, бояться неприятно, но куда деть тот факт, что люди готовы даже платить за испуг, потому что страх — это не только о потере дара речи, седине в волосах и трясущихся поджилках, но и о ценностях, о том, что действительно может выступать с ярлыком «дорожить».       Негативным страхом является лишь тот, который даже называть будет правильнее, совсем по-другому — экзистенциальной тревогой, основанной на неизвестности, своеобразном страхе небытия, а если причина страха известна, то это уже положительная ипостась.       Зона обитания страха находится в миндалевидном теле височной доли, и его ни в коем случае не стоит путать с первичным испугом, который очень сильно на него похож, но разница в первую очередь заключается в сроке действия; испуг краткосрочен, в то время как страх — прошаренный долгоиграющий засранец, которого люди так по-мазахистски любят, причем вполне оправдано, потому что ведущая причина любить страх — биохимическая.       Страх всегда настроен на то, чтобы сделать из человека пессимиста, готовящегося к худшему, а худшее в простейшем его понимании рано или поздно способно нанести как физические, так и ментальные увечья, и оттого организм, боясь, готовит биохимическую подушку безопасности из гормонов и нейромедиаторов, которые поставляют человеку счастье.       Страх — это своего рода законный дилер удовольствия, потому что «пс, парень, хочешь немного эндорфинов», которые после норадрелина и дофамина выходят в центр сцены и на уже стоящих там выносливости и азарте полностью лишают боли, а потому в конечном итоге все заканчивается счастьем.       Торговаться надо уметь, это полноценное искусство, к которому кто-то имеет врожденный талант, кто-то нарабатывает скиллы, но так или иначе, торгуются все и, первостепенно, со своим собственным организмом, и для этого, опять же, нужно заведомо знать как минимум законы конкретного рынка, но есть в этом всем одна невообразимая прелесть — абсолютно все знают их с самого рождения, потому что метафоричный родильный дом в самом человеке во множество раз гуманнее материальных, которые пишут на бирках рост и вес, ведь первые на своих бирках коряво царапают ту самую записку: «От бессознательного, с любовью».

Nuteki — Дни, километры

      Скрежещущий звук доносится до ушей как под водой, и на границе сна и пробуждения Арсений, как за спасательный круг, хватается за последки дремы, потому что там определенно было что-то хорошее — что-то спокойное, как море в безветренную погоду или озеро, или даже река с не бурным течением… Арсений подрывается из лежачего положения так резко, что ломит шею, и тянется к полке над кроватью, желая схватить хоть вотчи, хоть телефон, пока в затуманенном мозге, как на батуте, пружинит по стенкам мысль: «Только бы не проспал». ​      На смену скрежету приходит противный шорох, а за ним и единичный скулеж, пока Арс неверяще разглядывает время на экране — семь проклятых утра, когда будильник стоял на пять, — это повод для внутренней паники? Арсений не успевает ответить себе, потому что следом утреннюю тишину квартиры разрезает хриплый вопль Антона из гостиной: «Баки, блять, уйди от его двери!», заставляя буквально подорваться с кровати и выбежать из спальни, даже не задумываясь о внешнем виде. ​      Антон сидит на диване, потирая ладонью глаза, пока Арсения одолевает чувство отдаленного дежавю — он уже стоял так в дверях перед заспанным Шастуном, упершимся локтями в коленки, в квартире Матвиенко после того вечера, когда и была размыто оговорена возможность приезда Антона, — а сейчас он в квартире Арса, на его диване, сидит и со вздохом отнимает ладонь от лица, поднимая взгляд на открывшийся проём в спальню. ​      — Бля, разбудил все-таки? Сорян, я просто не хотел вставать одергивать его, чтобы он не скребся к тебе, — растягиваясь в смущенной улыбке, щурится Антон, наверное, даже не различая до конца картинку перед глазами, и Арсения топит этот вид всеми волнами накатывающей нежности и мягкости, заставляя порадоваться только тому, что у него — них — действительно нет на это времени.       ​— Если б не он, мы бы еще сильнее проспали, — бурчит Арс в невозможности паниковать или злиться, потому что никуда эта теплота изнутри не делась — репутацию только подмочила, но и то спорно, это же сам Арсений выбежал из спальни в одних трусах, а потому сейчас спешит вернуться обратно, чтобы элементарно накинуть халат, так как все равно нет смысла влезать в домашние шмотки. ​      — Да ну сука, ну я ж ставил будильник, — почти обиженно тянет Антон, едва Арс снова показывается в дверном проеме, только тот его не замечает, стоит спиной, согнувшись к рюкзаку, и это не то, что Арсений хотел бы видеть, но той неловкости от полунаготы, которая была в то питерское утро — нет, есть только накатывающая тоска, потому что, каким бы это утро не казалось их, это не так. ​      Вся эта одомашненность утра с обоюдными просыпаниями, сборами в спешке, заспанными видами и необходимостью вместе торопиться куда-то — выглядит как насмешка от жизни — «Я покажу тебе невозможную картинку, а ты посмотришь, но не больше». Шаст, уже разогнувшись и подняв рюкзак с пола, продолжает копаться в нем, а Арсений полупарализованно стоит, наблюдая за его спиной, по которой расходятся сухие мышцы при каждом, даже минимальном шевелении.       ​— Блин, ты свой тоже не слышал, получается? — Антон оборачивается, отбрасывая на пол сумку с какими-то вещами в руках, и черта с два Арс признается ему, что он сам виноват в пропущенном будильнике, потому что вчера после ухода еще час переписывался с Аней, отключив звук, а после вырубился, так и не озаботясь необходимостью снять беззвучный режим.       Чувствуя себя застигнутым врасплох, он согласно мычит, ныряя в карман белого махрового халата, утащенного давным-давно из какой-то гостиницы, за телефоном и утыкаясь в него лицом, разглядывая иконки на главной странице — уведомлений куча, надо бы проверить, но некогда; вместо этого Арсений думает о том, что Антон почему-то не двигается и никуда не идет, хоть и не может поднять глаза, чтобы проверить, чем он занят и почему стоит на месте, ориентируясь только на звуки.       Баки, выходя из-за спины, запрыгивает на диван с развороченной постелью, заставляя перевести наконец взгляд за его перемещениями, а после и коротко — на Антона, и они сталкиваются глазами всего на жалкую миллисекундочку, после которой оба опускают глаза.       — Я в душ сейчас быстренько, ок? — Арсений старательно пялится в телефон, слушая шастовский вопрос.       — Давай, я с вещами пока доразберусь, — бурчит в ответ, надеясь, что этот парад идиотизма, неловкости и сухих, нарочно осторожных и топорных фраз Антон закончит своим уходом в ванную.       После шумного выдоха так и происходит — Арс наконец остается в комнате один, по-прежнему топчась в дверном проеме, а после одергивает себя, что времени нет и, в целом, это все глупо, шагая к дивану, чтобы согнать Баки и убрать чужую постель, — в голове ни одной окончательно оформленной мысли, кроме наставления самому себе, что он не должен приплетать к их общению ни свою не прошенную излишне драматичную тоску, ни ставшую вчера известной из их недоигры информацию, потому что на суть каждого из этих запретов есть должная объективная аргументация.       Первая — легко разбивается об основанное на опыте убеждение, что сейчас все воспринимается так остро только из-за новизны — недели через полторы должно успокоиться, — подогреваемой еще и близким контактом.       Вторая — аннулируется простым пониманием, что, что бы он там не узнал, это все не имеет значения, учитывая невыигрышность и их изначальное непопадание в страны, города, деятельности, графики, прогнозы погоды и вообще друг в друга — все, наверное, могло бы быть иначе, но не было, Арсений не хочет представлять для себя другую жизнь, вспоминая слова Матвиенко.       Рутина сборов отвлекает; собирая собственный рюкзак и сумку с необходимой в дороге мелочевкой, Арс ловит если не дзен, то смирение, гоняя в голове вчерашнюю переписку с Аней и убеждаясь в том, что она права — ему нет смысла лебезить, что-то делать и как-то разбираться с собственным плачевным положением, потому что это все временно — пройдет, как и все в этом мире, едва они вернутся из поездки, и Арса затянет первая рабочая неделя после отпуска, — все пройдет, осталось пережить некогда желаемый роуд-трип, не словив трипа похлеще, но постаравшись действительно взять от него все, ради чего вообще когда-либо туда хотелось, а после — по-свински, сам знает, но по-другому, видимо, не умеет, — оставить Антона добивать отдых одному, не появляясь на горизонте вплоть до самого его отъезда, и то только, чтобы попрощаться и поздравить с днем рождения.       Арсению кажется, что он все рассчитал, все должно пройти хорошо, если он засунет куда подальше все эти никчемные «если бы», от которых в поговорке на носу растут грибы, — грибы у него на носу не растут, но растет болючий прыщ на самой кромке ноздри от непривычно большого количества алкоголя в последние дни, и это тоже причина, почему поездка не кажется такой уж плохой — он не собирается пить в эти выходные, даже если душа внутреннего лирического героя потребует горячительных напитков.       Снося к выходу сумки, Арсений мысленно ставит в голове галочку не забыть забрать из ванной парочку предметов личной гигиены, когда сам доберется до уборной, и отшатывается к двери, затихая, когда, как по заказу, перед его носом открывается дверь, заставляя почти полностью скрыться за ней и дожидаться, пока Антон свалит в комнату, чтобы незаметно прошмыгнуть следом.       — Фух, блять, ты больной, что ли, нахуй? — Шаст испуганно теребит в руках полотенце, когда в попытках прикрыть дверь, упирается взглядом в притихшего Арсения, и это не смешно; он и сам немного испугался от его воплей. — Не делай так больше! — Антон шумно выдыхает и смотрит в упор несколько секунд, а после бросает короткое и тихое: — Прости, — и уходит по коридору в комнату, не дожидаясь ни ответа, ни реакции.       Это, думает Арсений, даже к лучшему — отвечать ему все равно нечего, он вообще не предполагал, что может кого-то напугать, а потому тихо проскакивает внутрь ванной, забыв закрыть дверь, потому что обычно не составляет себе труда на эти лишние телодвижения, если просто хочет умыться, потому что зачем оно нужно, живя одному, и старается не думать, чего ради Антон перед ним извинился в конце, если, по сути, ни в чем не виноват.       Доведенные до автоматизма действия — намочить лицо; дотянуться до флакона с гелем; не глядя, нажать на дозатор; размазать все по лицу и смыть — возвращают какое-никакое равновесие и едва пошатнувшееся смирение, потому что с закрытыми глазами жить легче — нет никакой проблемы, если ее не видеть, а из звуков слышать только журчащую воду из крана.       Еще одно привычное действие — так же, не открывая глаз, дотянуться до полотенцесушителя, — и Арс утыкается лицом в мягкую махровую ткань, думая, что хотя бы одно небольшое полотенце стоит тоже на всякий случай кинуть в сумку, а после открывает глаза, сразу же вглядываясь в отражение, и чуть не вздрагивает, когда видит за своей спиной молча стоящего Антона, наблюдающего, видимо, за всеми этими водными процедурами.       — Я-я… — мямлит, теребя в руках зубную щётку и телефон. — Я щетку в сумке забыл, за ней ходил, а ты дверь не закрыл, — оправдывается Шаст под грузным взглядом Арсения, снова упирающемся в него через зеркало — место встречи изменить нельзя, а на манеже все те же, и разница только в координатах местоположения.       Не считая нужным что-то отвечать во избежание начала диалога, Арсений кивает ему, по-прежнему держа зрительный контакт исключительно через зеркало, и тянется к своей щетке в стакане, меньше всего ожидая, что Антон не просто не уйдет ждать своей очереди — даром что сам Арс нагло влез без соблюдения порядка, пусть и не знал об этом — незнание не освобождает от ответственности, — а осторожно подойдет сзади и протянет проклятую щетку к крану.       Вода, разбиваясь о керамику, шумит не хуже, чем поток мыслей в ушах, сталкиваясь друг с другом, и, судя по виду, Антону неловко тоже — плечи сгорблены сильнее обычного, локти прижаты к корпусу, и дело, наверное, просто в небольшом метраже уборной, но тот зачем-то негромко бормочет:       — Не против? Так быстрее будет, — и протягивает свою щетку рядом с арсеньевской, которая провела в застывшем на весу положении около минуты, чтобы тот выжал на нее пасту.       Арсений думает, что это идиотизм; что это неудобно; что Антон не должен был заходить, смотреть, чистить зубы рядом, но кто бы его самого спрашивал, — Шастун спросил, конечно, и Арс сам виноват, что не сказал, что против.       Паста выдавливается на две выставленные щетки с его легкой руки, а Антон бурчит: «Спасибо», уже с занятым ртом, глядя в зеркало. Арсений думает, что, кто вообще чистит зубы, уже одевшись, даже учитывая, что Шаст пояснил, почему так произошло; что самому пора хотя бы тюбик с пастой вернуть в стакан; что Баки наверняка резвится в какой-то из двух так и не заправленных из-за нехватки времени постелей; что они вкрячатся в пробку на выезде из города, потому что пятница; что у Антона смешные зубы, и косточка на запястье почему-то левой — правша же — руки, еще не скрытая ни одним из шумных браслетов, выделяется очень очаровательно; что колец нет тоже; что левая скула немного краснеет; что капелька воды с мокрой челки катится по виску к щеке, а после теряется в сгибе шеи; что Антон выше; что…       — У тебя паста сейчас упадет, — невнятно бормочет он, сплевывая следом в раковину.       Арсений думает, что ему бы самому отплюнуться, но это будет странно, учитывая, что он даже щетку к губам не поднес за все это время и спешит это исправить, пока Шаст начинает отчего-то тихо посмеиваться.       — Бля, я вшпомнил, как ты отколол жуб, — снова склоняется, чтобы теперь уже промыть рот, набирая в ладонь немного воды.       Переводя в отражении взгляд наконец на самого себя, Арс почти готов засмеяться с собственного выражения лица — серьезность вкупе с настороженностью выглядят так, будто туалет ему нужен совсем для других целей, — но вместо этого он просто моргает чаще нужного, чтобы сбросить пелену и быстро водит щеткой, будто вспоминая, зачем он здесь. Что-то мокрое касается внутренней стороны сгиба колена, заставляя дернуться и вскинутой рукой пройтись по боку Антона, который вздрагивает от неожиданности не хуже; Арс опускает взгляд, сталкиваясь им с усевшимся у их ног псом, а после до слуха доносится смешок уже разогнувшегося Шастуна, который тоже смотрит на Баки такими добрыми глазами, что почти завидно.       — Братан, давай выпускай меня, а то Арсений еще час будет стоять, а потом наорет, что это из-за нас с тобой мы везде опаздываем, — тянется рукой к собачьей макушке, заставляя Арса буквально вжаться в бортик ванной, чтобы не коснуться его даже полой халата. — Да ну ты чего? — Антон смеется, когда Баки заваливается на спину, отнимая еще больше места, намекая, видимо, почесать живот, и Арсений сопит так громко, что перебивает шум воды.       Не достучавшись до пса, продолжающего блокировать вход своей тушей, Антон поднимает извиняющийся умиленный взгляд, мол, я не виноват, посмотри на него, но Арс его настроя не разделяет настолько, что, видимо, все это написано на его лице, потому что Шаст старается не давать улыбке так быстро сходить с губ, но не справляется — Арсений его понимает, ему уже до рвотных позывов хочется сплюнуть пасту изо рта, а потому он наклоняется к раковине из своего максимально неудобного положения и упирается одной ладонью в ее бортик, чтобы удержать равновесие.       — Баки, фу, место! — Антон старается звучать серьезно, но в голосе все равно слишком много мягкости.       — Да где здесь его, блять, место-то? — скорее риторически и невнятно из-за щетки во рту вопрошает Арс, умудрившись встать более или менее удобно и устойчиво.       В ответ следует шумный выдох, будто Шаст смиренно согласен с глупости сказанного собой же, а после тот садится на унитаз, потому что Баки под ногами вошкается и крутится, лежа на спине, не позволяя даже шагу через него сделать, чтобы ненароком не наступить, и места становится значительно больше, пока Антон сгибается в попытке, видимо, его подтолкнуть, чтобы тот встал — Арсений уже не видит, склоняясь, чтобы быстрее закончить с чисткой зубов.       Положение максимально неловкое, Арс прикидывает, что Антон сейчас где-то на уровне его коленок и торчащих из-под халата икр, и, памятуя о его вчерашнем замечании про ноги, Арсению почему-то хочется засмеяться, пока в голове вертится поговорка, что все бы было так смешно, если б не было так грустно.       Как можно незаметнее стараясь посмотреть, что происходит внизу, Арсений, снова сплюнув пасту, уже хочет было опустить взгляд, но замечает боковым зрением, что Антон теперь просто сидит и смотрит на него, сложив руки на коленях в замок, куда упирается носом Баки — шумный выдох вырывается сам собой.       — Долго вы здесь сидеть будете? — не оборачивается, но оставляет себе возможность наблюдать за Шастом сбоку.       — Мешаем? — Антон спрашивает это так, будто действительно не знает ответа, и не он ютился здесь на жалком свободном метре минутой ранее, а смотрит — будто с чем-то смиряется: Арсений рад, что сам справился с этим еще до этого клятого умывания.       — Торопимся, — пасовать не хочется, хоть и держать лицо и голос затруднительно.       — Почему нам вообще надо выезжать в такую рань? — то ли суть вопроса, то ли интонация, но Арсений только сейчас обращает внимание на то, что Шаст объективно выглядит так, будто уснет, едва примет горизонтальное положение.       — Нужно успеть до пробки, плюс у нас заселение в два, и вообще там ночью делать нечего, днем надо все смотреть, — будто почуяв чужое состояние, Арс позволяет себе тоже ненадолго побыть просто невыспавшимся и уставшим, опускаясь на бортик ванной.       — А ехать сколько?       — Около восьми часов.       Синхронный вздох Антона перемежает собственный, и Арсений ловит себя на мысли, что, если тот попросит сейчас никуда не ехать, сам он согласится без пререканий, а еще почему-то выхватывает в голове, что у них добрая половина нормальных разговоров в обоюдной честности происходит в уборных — это ужасный сюр, Арс не сдерживает смешок, роняя голову в подставленную ладонь; усталость безжалостно проезжается по нему катком.       — Успеем все, не ссы, — предложения не ехать не следует, Антон улыбается Арсению так, что это Баки теперь должен завидовать, и этого, наверное, не стоит делать, но Арс не отводит взгляд и не отворачивается, позволяя себе буквально впитать это выражение лица Шаста, чтобы потешить забитую влюбленность, стараясь не прослеживать ни одну из причинно-следственных связей. — Встаем? — Антон и сам сдерживает короткое хихиканье от этого вопроса, но, видимо, понимает уровень арсеньевской измотанности и после ответного согласного мычания поднимается на ноги, с теплой улыбкой протягивая руку, предлагая помочь подняться.       Взгляд снизу и вложенная ладонь — это последнее, что позволяет себе Арсений из списка проявленных за утро слабостей, потому что у него в голове есть максимально тупое, но в их случае действенное оправдание: пока они в любой из ванных комнат этого мира — можно.

***

      Неудобно взятый поводок немного пережимает мизинец, заставляя поморщиться, потому что на улице Баки ведет себя еще отвратительнее, чем в помещении — Антон ни за что в жизни не пожалеет, что они взяли его на передержку, но теперь всецело осознает, почему Арсений изначально был настроен против этой затеи.       Скидывая собственный рюкзак в багажник, едва Арс его открывает, Шаст наконец перехватывает поводок и придерживает крышку, позволяя теперь уже Арсению избавиться от двух сумок и рюкзака, а после тянется в карман за сигаретами, намереваясь отойти к газону, чтобы гиперактивный пес сделал свои дела.       — Арс, а где пакеты для говна? — Антон, закуривая, вовремя вспоминает об еще одной не самой приятной издержке содержания Баки.       — В его сумке, — кивая подбородком на пса, Арсений останавливается у уже открытой водительской двери, но, замечая занятые руки, сам молча возвращается к багажнику, за что Шаст благодарен ему до чертиков. — Давайте только быстрее, — протягивая пакет, смотрит так серьезно, будто речь идет не о собачьих какашках, а о плане по спасению мира, Антон бы посмеялся, если бы эти серьезность и задумчивость Попова не были незваными гостями в их компании.       Чем это настроение вызвано, остается только догадываться, но вариантов немного, учитывая их вчерашние вопросоответы и поведение Арсения на протяжении всего утра, которое в самом Антоне вызывает не тревогу, но осторожность, помноженную на внезапно свалившуюся на голову собственную боязливость. Шаст не может сказать, что по своей природе является последним трусом, но сейчас отчего-то переживает, хоть и старается подавить в себе это чувство, потому что оно мешает и давит, не позволяя реализовать вчерашние планы касаемо разговора и разборок, что вообще между ними происходит, и самое идиотское — подбивает думать, что все эти попытки в обсуждение им не нужны, пока вид Арса говорит об обратном.       Антон вообще рассчитывал, что это их утро пройдет не так; что оно будет будто бы добрее или снисходительнее, потому что они пусть и не напрямую, но озвучили друг другу интересующую их информацию, и, раз уж она подавалась под таким соусом, то и игнорировать ее сейчас, наверное, не стоит, но по-другому не получается — Арсений грузится, сам Антон лебезит, а сопутствующие им обстоятельства — та же спешка от позднего подъема — и вовсе делают ситуацию максимально дебильной, будто бы намекая на то, что произошедшее стоит игнорировать, и, если честно, Антон уже в крошечном шаге от того, чтобы поступить именно так.       Единственный момент в голове, который все же пытается бороться с этим решением, это их столкновение в ванной, куда Антон залетел просто по дурости, потому что торопился, а уйти отчего-то не смог — на Арсения хотелось и даже сейчас хочется смотреть, — и, как выяснилось, это было даже к лучшему, потому что позволило им впервые за утро переброситься не просто одной фразой, а соорудить подобие диалога, который неожиданно оказался слишком нужным в первую очередь самому Шасту — если бы не тот разговор, он бы вообще поставил здравый крест на необходимости что-то выяснять, потому что Арсений с самого момента их пробуждения выглядел так, будто в компании Антона не просто не заинтересован, а хочет максимально ее избежать, — чтобы понять, что даже если Арсений и недоволен чем-то, то это можно списать на усталость, которая ощущалась им самим так четко, почти физически, что спросить что-то серьезнее проходных вопросов о поездке было бы садизмом в чистом виде.       Последующие минут двадцать сборов после выхода из ванной полностью проходили в молчании, потому что Арсений сначала одевался, потом проверял квартиру, потом перекладывал и доносил в свой рюкзак что-то из ванной, и вид у него был такой, что говорить ему что-либо не хотелось в принципе. Шаст оправдывает себя тем, что не хотел отвлекать, но на деле же успел оформить в своей голове одну простую мысль — даже если какой-то разговор и должен между ними состояться, то позже; его не будет, пока Арс не прекратит смотреть на него затравленным взглядом — раз, и не даст понять хоть немного, что ему тоже это нужно — два.       Лай Баки заставляет обратить на него внимание и увидеть, что тот, как порядочный, сидит рядом с кучей, которую Антону сейчас придется убирать, и если это не бюджетная артхаусная версия трансляции текущих событий в собственной жизни, то Шаст ни за что не поверит. Донося на вытянутой руке мешочек до урны, он успевает докурить и в итоге выбрасывает все это добро вместе, стараясь, как можно скорее уйти к машине, у которой Арсений и сам справился с сигаретой за то время, что они с Баки отлучались, — Антон не следил, просто заметил краем глаза, но галочку в голове поставил, учитывая, что курит тот все-таки не так часто и скорее за компанию, а потому это тоже ситуацию не улучшает.       Запуская Баки в его автогамак на заднем сидении, Шаст пытается понять, а стоит ли что-то говорить, когда он сам сядет в машину, и из максимально нейтральных тем в арсенале находятся только уже привычный спор о музыке в машине и просьба заехать куда-то за хоть какой-нибудь едой, но в салоне уже негромко играет что-то отдаленно напоминающее собственный плейлист, а Арсений, едва Антон усаживается на пассажирское, заговаривает первым.       — Я хочу заехать за кофе сейчас, ты будешь что-то? Там в принципе я покупал какие-то булки, но пока есть возможность взять нормальную еду, то скажи сразу, чтобы я понимал, куда ехать, — тараторит, блокируя и откидывая телефон в подстаканник, Арс, пока Шаст отмечает, что тот даже сейчас нервничает, хотя, казалось бы, из-за чего — они уже в машине, осталось только доехать.       — Мысли читаешь просто, — старается улыбнуться в ответ, но Арс на него не смотрит даже, выезжая с парковки. — Я со вчерашнего обеда нормально не жрал, так что куда угодно, где есть еда, — постукивая пальцами по коленке, Антон старается не думать о том, что, если все восемь часов дороги будут такими, он без зазрения совести поменяется с Баки местами.       Буквально через десять минут, за которые никто так и не сказал ни слова и не прибавил музыку, Арсений останавливается у какой-то, судя по виду, бургерной и впервые за это время переводит взгляд.       — Ты так скажешь, что взять, или тоже пойдешь? — Арсений забирает телефон и хлопает себя по карманам.       — Не хочу выходить, возьми любой самый обычный бургер и картошку, — зевая от долгого молчания, прерванного необходимостью говорить и шевелиться, тянет Шаст. — И соус еще, сырный, — ленца в собственном голосе того и гляди доведет Арса до дергающегося глаза, но Антон знает, насколько это все напускное — слишком свежи еще в голове воспоминания из ванной, где тот даже шевелиться не хотел, а сейчас косплеит самого продуктивного и активного человека в мире.       — Чай, кофе? — бросает он небрежно, вытягивая шею, чтобы проверить в окнах и зеркалах, когда можно будет выйти без опасности остаться без двери.       — Потанцуем? — Антон — идиот, он даже спорить не станет, но эти выбивающие из колеи нервозность и напряжение Арсения, прикрытые якобы незаинтересованностью, злят, подбивая нести чушь; Арс вынужденно и криво улыбается, прикрывая и — Шаст ставит сотню — закатывая глаза с тяжелым вздохом. — Чай.       Едва Попов выходит из машины, становится легче; как бы Антон не старался убедить себя, что им обоим нормально настолько, что хватит доехать, не поднимая тему общей напряженности, это не работает, и от разговора его отговаривает только внутренний голос, который внезапно вспоминает о том, что не все в мире крутится вокруг их вчерашних недооткровений — может, у Арса вообще случилось что-то, что касается работы или семьи, или Ани, или вообще все ограничивается просто плохим самочувствием — Шаст старается убедить себя, что не стоит предлагать Арсу меняться в процессе вождения, когда они уже выедут на трассу, хоть и железно уверен, что тот не попросит, если в этом действительно появится необходимость.       Арсений возвращается с бумажным пакетом и подстаканником в руках, заставляя Антона, успевшего откинуть голову и по возможности вытянуть ноги, вернуться в нормальное положение, и тормозит у своей двери, прикидывая, как лучше открыть ту, учитывая занятые руки, но Шаст находится быстрее — дотянувшись до ручки, позволяет тому спокойно сесть в открывшийся салон и забирает из рук пакет, сразу же ныряя туда после негромкого, но искреннего: «Ебать, еда, спасибо», на которое Арс только сдавленно улыбается, поджав губы.       — Сколько я тебе должен? — Антон вспоминает об этом уже с полным ртом, когда Арсений заканчивает попытки вклиниться в поток, наконец выезжая на дорогу.       — Если не засрешь обивку, то можешь просто расплатиться на заправке, — напускная язвенность и отстраненность Арса могли бы встать Шасту поперек горла, но он слишком хочет есть, а потому только мычит, давая себе время прожевать и придумать ответ, раз уж Попов расщедрился больше, чем на три слова по делу.       — А если засру?       — Пешком пойдешь, — прикладываясь к своему стаканчику с кофе, усмехается Арсений, и Антон боится сглазить — «Довел, блять», — но вроде бы у них есть шанс перестать строить из себя просто попутчиков.       — А Баки?       — Пойдет на вольные хлеба, — оба бросают взгляд в зеркало заднего вида, но пес мирно спит.       — Все за всех решил? — Антон не знает, почему этот незамысловатый и сказанный в контексте шутки вопрос вызывает у Арсения такую реакцию, но вид сбоку отлично демонстрирует, как у того вскидывается бровь и напрягаются желваки, отчего весь настрой заставляет прокачать внимательность.       — Ага, — старается звучать легко и бесхитростно, но это нарочитое выделение гласных и придыхание раскатывается внутренним Станиславским Шаста на раз-два.       — Пиздато живешь.       — Не жалуюсь, — прочищает горло, едва успевая договорить.       Антон хочет опрокинуть на него этот чертов стаканчик с кофе, которым Арс уже во-второй раз после собственных фраз скрывает лицо, больше не позволяя следить за изменениями в мимике, но останавливает себя только тем, что уже по опыту знает, что после этой сучливой бравады обычно следует выход на нормальный разговор, если не свернуть диалог, а сказать что-то, что заставит его стушеваться.       — Твоя пиздливость выглядит жальче жалоб, — игнорируя кривую формулировку и преувеличенный объем грубости, который в собственной голове воспринимался меньше, Антон забрасывает упаковку от бургера в пакет и откладывает тот на приборную панель, потому что самому становится тошно от сказанного, и даже чай, которым хочется перебить это ощущение, не помогает.       Арсений замирает всего на секунду, вцепляясь в руль, а после усмехается и принимается неискренне хохотать, будто не согласен, и Антону хочется влепить себе пощечину за эту фразу, потому что, даже если он действительно так считает или даже если это правда, этого не стоило говорить сейчас и такими словами.       — Ты в психологи заделался, Шаст? — Арсений почти добивает этим обращением в конце, потому что произносит его после короткой паузы.       — Ну ты же не говоришь ничего, вот я и копаюсь в твоем говнище, чтобы хоть что-то понять, — не стараясь больше звучать в тон разговору, Шаст произносит то, что давно пора было сказать — с самого утра, — и думает, почему, если он хотел пробить стену в Арсе, голо и развалено ему самому.       — А зачем тебе что-то во мне понимать вообще? — Попов недовольно ощетинивается, звуча выше обычного голоса, не переставая натянуто улыбаться, будто насмехаясь.       — Подумай, — роняет так просто и уже неприкрыто ни одной из ширмочек и занавесок, что снова становится боязно.       — Вот я и думаю, что незачем.       На этот негромкий и теперь уже, если доверяться интуиции, честный ответ, Шаст хочет снова спросить, мол, неужели Арс все за всех решил, но осекается, понимая, что незачем, и такое совпадение формулировок на разные вопросы почему-то укалывает куда-то в ребро, заставляя перейти сразу к следующей фразе по уже накинутому парой минут ранее сценарию.       — Пиздато живешь.       Арсений от сценария почему-то отклоняется, так и не озвучивая во второй раз свою же реплику.

***

      Поскуливания Баки — это первое, что слышит Шаст, ерзая в откинутом сидении, хоть и не помнит, чтобы как-либо двигал то перед тем, как задремать после их с Арсением перепалки — Антон думает, что если это милость Попова, то ему действительно абсолютно искренне стоит сказать спасибо, но не говорит, только укладывается удобнее, чуть поворачиваясь набок. Через мутный спросонья взгляд удается разглядеть, что Арс теперь сидит многим расслабленнее, чем раньше, держит руль всего двумя пальцами у самых колен и сосредоточенно смотрит на дорогу, не замечая, как за ним наблюдают — это даже к лучшему, Антону все еще стыдно за сказанное, пусть это и было для него самого правдой.       Сейчас, когда все эмоции немного притуплены сонной дымкой, Шасту кажется, что, несмотря на стыд, он все сделал правильно, — грубо, язвительно, но через все эти слои восприятия — по делу, потому что со своей стороны шагнул еще чуть вперед, чтобы приблизиться к тому обсуждению, которое теперь — уже со стороны чужой — не кажется необходимым.       «Какая же хуйня», — мысленно усмехается Антон, когда примерно прикидывает расстановку сил; даже если со стороны Арсения и был какой-то интерес, то он тому не нужен, потому что — как там он сказал? — он думает, что незачем, и это почему-то не злит, почти не обижает и совсем не хочется опровергать, потому что Арс имеет на это отношение полное право, да и собственный азарт и рвение что-то там обсуждать кажутся сейчас успокоившемуся и почти трезвому, не считая сонливости, мозгу смешным — что он сам вообще собрался обсуждать: интерес, симпатию? Этого всего настолько мало для какого-то даже маломальского разговора, что действительно незачем — Арсений оказался прав, сам того не зная, — потому что непонятно, что в представлении Антона должно было после этого поменяться в их общении, потому что ну, сказал бы он Попову, что тот ему нравится — это даже звучит по-детски, — и что должно было произойти следом?       В голове самого Шаста этот самый Попов после услышанного пожимает плечами и в лучшем случае спрашивает: «Как человек?», чем ставит в неловкое положение их обоих.       Антон думает, что сам не понимает, какого свойства это оформленное в голове не так давно «нравится», и приходит к тому, что Арсений нравится ему в первую очередь как персонаж — не картинка, это глубже, — но, так или иначе, пока только образно, как герой фильма или книжки, и Шаст, кажется, уже когда-то давно думал об этом, но не придал серьезного значения, а стоило бы.       Для чего-то более масштабного Арс должен вызывать в нем какие-то физические эмоции и хотелки, явно большие, чем просто желание смотреть, и Антон, получив то, что хотелось прежде, наблюдает сейчас за ним и пытается понять, хочется ли чего-то еще и, если хочется, то чего, а потом как-то неожиданно для самого себя приходит к тому, что находит.       Арсения хочется касаться — трогать будет сказано грубо, правильнее будет именно касаться, — осторожно и аккуратно, но везде — волосы, лицо, шея, плечи, руки, спина, ноги, Антон готов анатомию вспомнить ради перечисления, но вместо этого думает, что это абсурд окончательно приходить к этому пониманию только сейчас, потому что Арсений по-прежнему абсолютно другой, интересный, красивый, необычный — куча других эпитетов, как при выборе кота, — и он не эфемерный герой из книжки или фильма, он живой, и сидит сейчас на расстоянии вытянутой руки — протяни и коснешься. И Шаст до перебирания пальцами хочет это сделать, но тормозит себя, потому что после их стычки, да еще и будучи в чужих глазах спящим, это будет как минимум неожиданно, а как максимум — и вовсе пугающе.       Глубокий вдох, как знаменатель перехода еще одного рубежа в своей голове, заставляет вновь постараться посчитать, нужно ли им какое-либо обсуждение, и Антон готов рехнуться, не выходя из машины и, что называется, не отходя от кассы, где расчеты ведутся на каких-то старых деревянных счетах из собственного детства, которые валялись без дела и пугали до усрачки, если падали в тишине со стола.       От мыслей отвлекает Арсений, который, видимо, замечая или просто слыша, что Шаст проснулся, выпрямляет спину и дышит чаще, но тише — по грудной клетке, находящейся сейчас на уровне глаз и прикрытой только тонкой нежно-розовой тканью футболки, это слишком хорошо заметно, — и чуть двигает рукой, лежащей на подлокотнике, сея в голову Антона максимально логичную, по собственному мнению, мысль.       Немного не рассчитав — на старых, видимо, счетах — Антон закидывает собственный локоть не рядом с арсеньевским, а буквально на него, заставляя его дернуться и сдвинуть руку к корпусу, чуть сжавшись всем телом. Шаст думает, что так не пойдет, и придвигается ближе, уже не нападая, а просто держа руку так, чтобы соприкасаться ребром ладони и мизинцем, — так значительно лучше, и едва заметная улыбка ползет по губам сама, а после, когда Антон замечает сначала на положении рук, а потом и на своем лице арсеньевский взгляд, растягивается шире, не заставляя даже постесняться.       Часы на приборной панели показывают почти час дня, а значит, до места им осталось ехать около полутора часов, и даже тот факт, что Антон за своим сном мог пропустить какие-то прекрасные виды, настроения не омрачает.

***

      Возможность последней остановки перед тем, как они въедут в туристическую зону, буквально заставляет Арсения затормозить и выйти просто подышать — слишком притягательный пустырь почти зовёт через лобовое, и Арс съезжает на обочину, не объясняя ничего уже явно с полчаса неспящему, но упорно делающему вид, Антону, и просто выходит, каким-то чудом не хлопнув дверью, чтобы не вызвать вопросов.       Тот факт, что Шаст позерствует, когда якобы неосознанно старается всячески дотронуться, прикрываясь сном, после почти шести часов дороги, проведенной в спокойном состоянии без взаимодействия, снова заставляет Арсения нервничать и, видимо, доходит до крайней точки, учитывая последний их разговор, если его можно так назвать.       Слова Шастуна, что самому Арсу стоит подумать о том, зачем тот хочет его понять, активизируются в голове вместе с проснувшимся Антоном и подбивают высказать ему все, но здравый смысл упорно бьет по рукам в лице таких намерений, потому что если это и случится, то явно не в самом начале поездки — Арсений уже даже не спорит с таким потенциальным развитием событий.       Отходя на несколько метров от машины, у него наконец получается задышать полной грудью, без опасности быть услышанным и необходимости дышать общим воздухом, а после на периферии слышится хлопок двери — видимо, Шаст решил подышать тоже, перестав разыгрывать этот театр одного спящего актера. Арсений рассчитывает по шагам, что перед тем, как Антон подойдёт к нему, есть буквально несколько секунд и вдыхает, так и застывая, когда слышит позади щелчок камеры, звучащий в этой тишине как выстрел и расходящийся по пустырю эхом.       Арсений думает: «Первый и сразу в спину, как предатель» и выдыхает судорожно, с перебоями, но оборачиваться не спешит, даже несмотря на интерес. Антон подходит действительно спустя секунд пять, не больше, и усмехается, глядя так же, как сам Арс, вперёд.       — Прости, — смешок. — Ты стоял просто так красиво, я подумал… — дальше не договаривает, потому что оба, наверное, понимают, что ни разу он не подумал. — Звук забыл выключить, прикинь, и так спалился, — неловко хихикает уже дольше единичного смешка. — Но ты просто правда красиво стоял, — переходит наконец на серьезный тон и выдыхает, заканчивая эти свои обрывки фразы.       Что отвечать на это, Арс не знает; приятно ли ему от — чего, кстати? — комплимента? Да. Интересно ли ему, оставит ли это фото Шаст в своей галерее? Хотелось бы. Хотел бы он посмотреть на снимок? Нет. Но хотел бы увидеть себя его глазами? Бесспорно, да.       — Долго нам ещё? — Антон спрашивает о поездке, а у Арса рвётся совсем другой ответ: «Чуть больше недели, если я не выскажу тебе все раньше, вынуждая уйти прямо сейчас».       — Меньше часа, — вместо этого сипит из-за долгого молчания Арсений в ответ.       — Здесь красиво, завораживает, — прерываясь на прикуривание сигареты, считает, видимо, нужным озвучить Шаст.       — Снимать не будешь? — Арсений не знает, зачем напоминает о той неловкости, но оно слетает с языка само вместе с усмешкой.       Антон снова коротко смеётся, а после замолкает, и тишина рискует затянуться снова, заставляя Арса воровато повернуться; прищуренный взгляд и косая улыбка на левую сторону — туда же, куда наклонена голова, — меньшее, что ожидалось увидеть, но большее, на что хватит внутренних сил, чтобы стерпеть и не сказать сейчас все, что оформлялось до этого в собственной голове — честное: «Мне тяжело на тебя смотреть»; сиюминутное: «Ты красивый, знаешь об этом?»; мечтательное: «Мне двадцать будто»; обиженно-детское, эгоистичное и нездоровое: «Я тебя себе хочу» и извиняющееся: «Прости, что я так ебано свалю, когда мы вернемся, я сваливал и раньше и лучше бы не возвращался, мне не привыкать, тебе — тоже».       — Арс, — окликает Антон, снова поворачиваясь после, чтобы проверить, готов ли он его слушать; Арсений думает, что тот факт, что он даже не отводил головы прошлую минуту, красноречивее любого ответа. — Все норм? — вопросительно кивает без намека на улыбку.       О чем этот вопрос, одному Шастуну и известно, но тот факт, что он задает его с таким серьезным видом, спокойствия не внушает, однако, Арсений просто пару раз кивает, прикрывая глаза и силясь улыбнуться не натянуто, а хотя бы мягко, не говоря уже о большем.

***

      Английская речь персонала отеля — если этот трехэтажный домик почти на самом берегу вообще можно назвать таким громким словом — доносится до слуха нечетко, потому что Антон заведомо не стал даже утруждать себя близким контактом с девушкой на ресепшене, стоя чуть поодаль, буквально в паре метров, и наблюдая за Арсением, который сейчас оборачивается и показывает ладонью на них с Баки, заставляя Шаста кивнуть администратору, которая после этого жеста начинает улыбаться, бегая взглядом от Арса к нему, а после выдает ключи и указывает в сторону лестницы, где стоит какой-то парень, который, видимо, приставлен помогать гостям с вещами и нахождением номеров.       Арсений не оборачивается, но замедляет шаг, будто ожидая, что его нагонят, и это пытка — торопиться и догонять, — но никто не говорил, что будет легко — у него на плече собственный рюкзак, в левой руке сумка со шмотками Баки, в правой — сам пес и его пиар-менеджер — пиздос, если не подавлять желание напевать песню, которая играла у Арса последней.       Антон хочет курить, Антон хочет подойти наконец к воде, которую увидел только издалека, когда они заходили, Антон хочет любого взаимодействия с Поповым и в целом дохуя хочет, а потому молча равняется с Арсением, стараясь не отпускать Баки от себя дальше, чем на метр.       Номер настолько обычный, что Шаст, вспоминая вопли Арса о нежелании переплачивать, почти соглашается, но ничего ему об этом не говорит — он вроде выглядит довольным, не хочется как-либо посягать на едва поднявшееся настроение.       Довольство Попова пропадает само, когда им показывают детскую комнату, в которой Арсений намеревался ночевать, чтобы избежать нахождения в одной кровати — по мнению Антона, прекрасной кровати, большую спальню они посмотрели пару минут назад, и это, пожалуй, единственное, что в принципе только укрепило в Антоне компромиссное отношение к стоимости номера.       Угловая кровать на вид длиной полтора метра, а шириной метр, в форме Молнии МакКвин становится почти кровным врагом Арсения, судя по взгляду, и Шаст проходится указательным пальцем по его запястью, неосознанно стараясь поддержать, но делает только хуже — теперь Арс смотрит враждебно на обезображенную Молнию МакКвин и на очарованного Антона Шастуна, который после осознания днем собственной суеверности сейчас готов и вовсе обратиться в любую религию, которая способна подарить им хоть односпальную кровать, хоть кособокую раскладушку.       — Арс, ну хочешь, я на ней посплю? — Антон не успевает подумать, прежде чем этот вопрос срывается с языка.       — Завали, просто завали, — проходя вперед за сотрудником отеля, почти по слогам проговаривает Арсений, переключаясь следом на английский, чтобы уточнить, если Антон правильно понял, могут ли им предоставить дополнительное спальное место.       У парня ужасный акцент — Шаст не лингвист и никто из этих, но тот факт, что он не понимает ни одного слова, кроме начальных извинений, а Арс будто бы чуть прислушивается в разговоре с ним, сомнений в этом не оставляют, — но мимика у него достаточно красноречива — настолько, что Шаст без слов понимает, что сказанное им значило что-то вроде «Хуй вам в масле, а не койка».       На этой невеселой ноте парень спешит покинуть номер, избегая других вопросов, которых у Арса, судя по лицу, много, и Антон думает, что будет, если спросить.       — Арс, что не так?       Арсений вдыхает так глубоко, насколько ему, наверное, позволяет объем легких, выдыхает, садясь в кресло-мешок в небольшой гостиной в номере, и прикрывает глаза — Шаст думает, что если это очередной акт актерства, то очень неплохой.       — Все так, Антох, — пауза. — Здесь не работает сраный кондиционер, я сегодня буду спать в ебучей машине, ты не сможешь курить на балконе, а в ванной только маленькие полотенца, которые мне только на хуй нацепить остается, — срывается к концу фразы, переходя не на крик, но на неприятную громкость, и Антон думает, что его пора смешить, чтобы отвлечь.       — Там рил такие маленькие полотенца, или у тебя такой большой хуй? — Антон заканчивает фразу уже скомканно, потому что выставляет руки, чтобы защититься от запущенной в него фигурки, которую Арс схватил с тумбы. — Да в чем проблема поспать на одной кровати? Ты видел эту махину? Мы там, даже если вместе ляжем, будем, блять, в метре друг от друга, — замолкает, но замечая, как Арсений готовится разразиться очередной тирадой, думает, что нет — не сегодня. — Я не сращиваю просто, типа, знаешь, что? Я, бля, заразный какой-то, что ли, что ты от меня шугаешься? Или ты ссышься во сне и боишься, что кто-то узнает? Или ты думаешь, что я приставать к тебе буду? Что не так с тобой, Арсений?       Шаст выпаливает всю концентрированную за сегодня злость почти на одном дыхании, и Арс в ответ только и может, как рыба, возмущенно открывать и закрывать рот, подскочив на ноги, а после и вовсе на бешеной скорости выходит из номера, буркнув в ответ: «Нахуй иди!».       За сказанное не стыдно, потому что Попов заслужил; Антон уже минуты три стоит на балконе, убеждая себя в этом и наблюдая, как тот широким шагом чешет по поляне к воде, а после садится прямо на песок, не подстелив ни одно из своих термоядерных покрывал.       Не успевая подумать, Шаст тратит минуту на переодевание пахнущей потом толстовки на первую попавшуюся в рюкзаке рубашку, подхватывает из сумки покрывало, собирает Баки и выходит следом, надеясь, что на ресепшене не будет этого несговорчивого парня, потому что тогда прекрасный план по извинению накроется медным тазом.       Спустя один поход в недоресторан этого отеля, объяснение на пальцах, что ему нужно, и минутное наблюдение за картиной «Арсений сучит», на которой изображен сидящий со спины с согнутыми в коленях ногами вышеуказанный персонаж, копающийся небольшой палочкой в песке.       — Это обидка? — Антон кидает в него виноградину, коих и так немного, и радуется, когда та попадает ему прямо в лопатку, но ближе не подходит.       — Шаст, отвали, я просто устал за рулем, дай посидеть спокойно, — с толком, с чувством, с расстановкой чеканит Арс. — Чем ты кинул так больно? — всё-таки оборачивается и смотрит почти зло, потирая место, куда приземлился «снаряд», заставляя подойти.       — Я из всего твоего реваншного списка запомнил только виноград, — припоминая их разговор в машине трехнедельной давности, Шаст возвышается над ним, протягивая салфетку с маленькой веткой, под по-прежнему нахмуренным взглядом, но уже не от злости, а, видимо, от попыток понять, о чем идет речь. — Здесь все пиздят так, что я их не понимаю, но вроде бы нам запишут его в счет, который надо будет оплатить при выезде, — зачем он говорит это все, подтягивая к себе за поводок Баки — непонятно, но это как последняя сводка новостей, мало ли, Арсений захочет быть в курсе. — И ты забыл свое оружие массового поражения, — смущение растет в невероятной прогрессии, когда Антон почти роняет на него покрывало.       Солнце слепит настолько, что даже через очки разглядеть выражение лица становится сложно, но Арс, судя по звуку, кажется, усмехается и встает, принимаясь стелить принесенный плед, но продолжает молчать, даже когда усаживается теперь уже на тряпку, а едва замечая, как Шаст опускается рядом, и вовсе отворачивается, рассматривая что-то в другой части берега — Антон силится разглядеть, но спустя пару секунд отводит взгляд.       — Ты так и будешь молчать?       — А что говорить? — Арсений прочищает горло, не переставая разглядывать что-то, что Шасту пока недоступно — либо у Попова какое-то супергеройское зрение, либо просто суперские очки, потому что через свои смотреть дольше нескольких мгновений почти невозможно.       — Ну, можешь сказать спасибо, можешь рассказать, какого хрена ты нервный такой, можешь всякую чушь свою душную начать задвигать, — перечисляя, Антон наконец ловит переведенный на себя взгляд, который не может как-либо расценить из-за тех же очков, но Арсений повернулся — это уже маленькая победа. — Хоть что, Арс.       — Есть книга Дика Фрэнсиса, в переводе «Дикие лошади», и там герой был в прошлом жокеем, а в период романа — кинорежиссером, снимающим голливудский фильм «Неспокойные времена», и в общем, там, типа, фильм об одном лорде, который был председателем Жокейского клуба и который после скандала с повесившейся сестрой жены вынужден был отказаться от карьеры политика, — после относительно долгой паузы выдает Арсений, чем снова вводит Антона в ступор не то от темы, не то от резкого желания поделиться такой неведомой историей. — Так вот съемки этого фильма по книге проходили в Норфолке, автор вдохновлялся всем вот этим, что вокруг, — разводит руками, будто показывая. — И после успеха книги, здесь есть небольшая локалочка типа прогулки на лошадях для гостей местности, и вон там, смотри, — указывает Арс пальцем туда, куда вглядывался до этого рассказа. — Там лошадь. Видимо, владельцы вывели в поисках туристов, — заканчивает Арс как-то неожиданно, что Антон даже не успевает подготовить, что на это ответить.       — Это вау, — первое, с чего начинает Шаст. — Нет, правда, я пока не пойму, что меня больше поражает: что ты зачем-то это знаешь, или что здесь после книги реально ввели такую штуку, — вглядывается напротив в Арса, который отчего-то слишком тепло улыбается, а после снова переводит взгляд в сторону лошади. — Но в любом случае это круто, и я про лошадей в целом сейчас, — старается подобрать слова. — Я никогда не садился на них даже, но со стороны это охуительно выглядит, ты сам-то катался? — Антон наконец заканчивает свой прерывистый монолог и думает, что ему под ночь определенно придет в голову что-то путевое, а сейчас то ли от неожиданности, то ли от сумбурности все получается скомканно и тупо.       — В детстве только, — едва успевает произнести Арсений, но оказывается перебит.       — Блять, какая ты жопа графская, а вместо вечеринок у тебя что было? Балы?       — Отстань, — переливчато смеется, даже, кажется, не обижаясь. — Ну, в лагерь когда ездил, там были всякие разные секции, и конная была, но я боялся раньше, — опускает глаза Арс.       — Так, сиди тут, — поднимаясь на ноги, впихивает поводок Арсению в руки Антон, думая, что, если тот хотел жесты, будут ему жесты.       — Куда ты?.. Шаст! — Попов подскакивает на ноги тоже. — Антох, завязывай, это не смешно!       — Блять, ты облезешь на одном месте пять минут посидеть? Подожди, говорю, щас я, — идя спиной вперед, почти уговаривает Шастун и, замечая, как Арсений усаживается обратно, наконец разворачивается и идет нормально в сторону мужчины, который держит коня под уздцы.       Это что-то очень порывистое и настолько концентрированное в моменте — и традиция здесь такая, и они сюда приехали, и Арс в курсе темы про лошадей, и лошадь в километре выведена для туристов, — что Антон надеется, что никогда не пожалеет о том, что сейчас, по сути, хочет привести Попову лошадь, чтобы тот прокатился, выдав это за равноценный романтический жест, чтобы сравнять счет — это настолько глупо и невозможно в собственной голове, что почти страшно.       На договоренность с владельцем животного уходит значительно меньше времени, чем Антон рассчитывал, готовясь к худшему после дурного опыта, но все происходит слишком быстро — он сует в карман чек, который нужно будет оплатить на ресепшене в течение суток — удивительно слаженная система по отмыванию денег с туристов, Шаст в восторге, — беря из рук мужчины узду, и шагает под его же присмотром в сторону Арсения, с каждым шагом ощущая все больше смущения, потому что даром вообще, что Арс — мужик, присутствие рядом животного слишком воодушевляюще влияет на мозг, заставляя оценить масштабы собственного поступка, который оказывается по собственным меркам романтичным настолько, что Антон, который из последних своих романти́ков помнит только план отвезти кого-то куда-то, мол, ну замечательный мужик, вывез бабу уже давно дороже и дальше, чем в Геленджик, но это все не то — цветы, столики где бы то ни было, поездки, это все и рядом не стоит с живым — «Какого хуя вообще происходит?» — конем.       Арсений не встает с места вплоть до момента, пока Шаст буквально не тычет его мыском кроссовки в подошву, забирая поводок, — только смотрит снизу вверх, щурясь даже сквозь очки, — свершилось — и улыбаясь так, будто не понимает, о чем речь.       — Блин, да что ты ту́пишь-то? Залезай давай, — почти злится Антон, ведь рассчитывал как минимум на воодушевление, и «почти» срабатывает только потому, что он по дерганности и дыханию Арса может ориентироваться, что все так, как должно быть в его голове.       — Умный такой, сам залезай тогда, раз это так просто, — пререкается, уже устанавливая ногу в стремя, и в этом, видимо, весь Арсений — душнить, даже если все нравится.       Едва Арс взбирается на лошадь, становится страшно по-настоящему не то от ответственности, потому что даже в присутствии хозяина животного, который в случае чего предотвратит любой форс-мажор, эта махина с человеком верхом пугает, не то от планомерно наступающего осознания, что происходит и что должно происходить дальше.       Пройдя в тишине уже добрых метров десять и отгоняя от себя ненужные мысли, Шаст выдыхает и поднимает взгляд, чтобы проверить, как там чиллит Арсений, и боится даже предположить, каким переполошенно-восторженным взглядом, наверное, сейчас смотрит на него, потому что в голове ни одной приличной мысли — Арс сосредоточенно держится, стараясь контролировать все, что происходит в радиусе метра, и то, что все же немного боится, заметно только по дергающимся пальцам — Антон цепляется за узду двумя руками, чтобы ненароком не погладить Попова по руке.       Хозяин лошади вовремя развеивает чересчур восторженную дымку от всей ситуации, уведомляя, что прогулка окончена, и Антон кивает, скомканно прощаясь и замечая, как Арсений, сделавший это первым несколькими секундами ранее, ждет его в паре шагов.       — Ну что, Арсений Сергеевич, спешились с коня? — Антон старается звучать не самодовольно, но это что-то из недоступного, а потому, поравнявшись с ним и двинувшись в сторону их клятого покрывала, которое не улетело лишь благодаря подложенному Арсом булыжнику на одной стороне, наверняка улыбается так, что тем самым булыжником не соберешь.       — Спешились, — тихо соглашается в ответ, но улыбается.       — Это заебись, потому что я голодный настолько, что готов сожрать того же коня, — не сбавляя градуса почтительности, начинает Шаст. — Поехали пожрем куда-нибудь, а?       Скептический взгляд Арса и вся напускная учтивость Антона спадают сами собой и тонут где-то в арсеньевском смехе, которым тот заливается, едва слышит последнюю фразу; Антон их в этом слишком хорошо понимает.