Безотносительность невозможного

      Нет ничего более жестокого, чем системы, за работой которой никто не следит, а если и следит, то со страшными поблажками всё по тем же причинам, и вне зависимости от того, что на ум приходит первым, есть такая система образования — внутренняя и существующая на разных уровнях в абсолютно каждом человеке, — которая так же, как и любая другая, объединяет в себе все институциональные структуры: садики, школы, колледжи, университеты, основной целью которых является конечная любовь к самому себе обучающегося — одного единственного, для которого она и создавалась, — и процесс воспитания и обучения там такой, что даже хорошо, что его никто не видит.              Там на удивление все элементы абсолютно привычные и классические — воспитатели, преподаватели, парты, предметы, звонки с уроков, — только методы чуть серьезнее, система оценивания честнее и документы об окончании работают так, как нужно, потому что, не пройдя это самое обучение, никто и не подумает их выдавать, сколько в конверте не предложи, а пройти его для нормальной жизни придется каждому, и в этом его проклятье, потому что «А где ты без бумажки нужен-то будешь?» в его случае совсем не пустые слова. Любовь к себе — была и будет нерушимым бэкграундом для хорошей жизни, потому что без нее не будет вообще никакой любви, да и всего остального не будет, в общем-то, но сейчас не об этом.               Моделируя самую примитивную жизненную ситуацию без элементарного аттестата об общем среднем уровне любви к себе, получится что-то примерно такое: найдется какой-нибудь невероятный вариант, которого захочется до зубовного скрежета, и начнется череда из звонков, договоренностей о встрече, собеседовании, куда обязательно найдется время, чтобы прийти, и разговор там будет из разряда:              — На какую должность претендуете? — спрашивает какой-то незнакомый еще будто бы HR-менеджер в пахнущей пылью и чужими духами переговорке, и, не дожидаясь ответа, давит: — Что, кстати, заканчивали?              — Тут такое дело, я, в общем-то, бросил, не доучившись, но, может, портфолио посмотрите? — отвечать почему-то неловко.              — Извините, вы нам не подходите, — даже без обходительного: «Мы вам перезвоним» отрезает тот, следом как-то извиняюще поясняя: — Вы поймите, наши процессы не терпят оплошностей, которые вы можете допустить и непременно допустите без должных знаний, даже имея минимальный опыт, потому что что вы вообще умеете? Будете денно и нощно угождать нам, когда мы сами даже не давали таких поручений? Потеряете себя в нас и наших процессах, так и не найдя себя? А потом что? Будете жаловаться и огрызаться, когда что-то пойдет не так? Перекладывать ответственность или, чего хуже, начнете жертвовать собой, скрыто манипулируя, чтобы мы чувствовали себя виноватыми? Да вы же покалечите нас не хуже, чем самого себя! И сами посудите, вот мы возьмем вас сейчас, а потом бросим после, в лучшем для вас случае, испытательного срока, вы оставите о нас кучу отрицательных отзывов всем, даже кто не захочет о нас знать! Боже, извините, но нет, попытайте судьбу в здании напротив, там вроде требовались разнорабочие на одну ночь, вас без любви к себе только к такому и допускать, и вам, кстати, понравится даже, поверьте! — собирает свои бумажки тот и уходит, оставляя только осознание, что в этой переговорке с самого начала никого и не было, а чужие духи — это так, миражное напоминание о том, что доучиться все-таки придется.              Это может показаться страшной несправедливостью, но только на первый взгляд, потому что, всё же решившись закончить хоть какую-нибудь школу любви к себе, с каждым днем всё будет чуточку яснее и роднее — появятся любимые учителя, как например, молодая радости́чка, которая после уроков всегда напоит чаем с какими-нибудь вкусностями в кабинете или будет советовать, как провести досуг, предварительно по-учительски молча замечая, что нравится больше всего; дотошная и требовательная заботи́чка, у которой все домашки будут отнимать кучу времени, но которые еще не раз всплывут в уже других дисциплинах, заимеет в глазах молчаливое одобрение; даже защищук, который так методично добивался умения прыгать через козла, не задевая ни «снаряд», ни собственные ноги, почему-то станет добрым наставником и почти другом, с которым можно будет после урока договориться походить в секцию, которую ведет его супруга — уважи́чка, которая до этого была не знакомой. С тучной уборщицей Рыдани́ей Ночевной, которая всегда моет грязной тряпкой, но почему-то не оставляет разводов, удастся найти общий язык и наконец раскусить, что ту стыди́чку из подготовительного класса, у которой чернила были отчего-то краснее, чем у других, не выгнали, а она сама ушла, почуяв невозможность развиваться.              Все станет проще и приятнее, даже напутствие с выпускного, мол, «постарайся нас не забывать за универскими трудностями» будет не в тягость, даже когда все захочется бросить, а может, на несколько лет и бросится из-за зверской нагрузки и ощущения, что всё не то и все не те, чтобы найти все-таки то, а после, забирая из рук ректора диплом, вспомнить все его лекции по некогда непостижимой и ненавистной любви и согласиться, что ревность редко, но бывает здоровой; жалость нужно упразднить, как явление, если хочешь любить; простить другому можно все, что позволил бы простить самому себе; что у любви, на самом деле, нет стыда ни в одном из проявлений, а страх не подойти, навредить и проштрафиться неоправдан просто потому, что ты не один варишься в этом всем, и не должен вариться один в принципе; вообще многое вспомнить и понять, что вот тот несуществующий эйчарник был прав, но и на метр к нему не подойти теперь, потому что это уже былое и прошлое, пусть и хорошее, а духи те найти у того, у кого они совсем не миражные, а пахнут с примесью пота с запястий и шеи, которые непременно будет нужно целовать в любую удобную для этого минуту, в какой-то момент осознавая, что этот запах уже не отделим от собственного.                     

      

MARKUL - 2 минуты

             Когда в нос ударяет свежий воздух, а плечо неприятно холодит сквозняком, Арсений тянет на себя одеяло, которое поддается не с первого раза, но привычной силы в руках в угоду разморенному пробуждением телу нет, а потому он бросает эти попытки и запоздало прикидывает, что могло бы стать преградой для его утреннего согревшегося тела и, вспоминая прошлый вечер — почти ночь даже, — понимает, — Антон. Глаза открывать не хочется, потому что так спокойнее — лучше не смотреть и не видеть чужой взгляд, пусть, судя по звукам, Антон еще вовсе спит и даже не притворяется, как некоторые. Арсу, наверное, могло бы быть смешно с себя, если бы не осознание даже не того, что вчера произошло, а именно последствий, которые случившееся может повлечь за собой, потому что, объективно, воспоминания сейчас кажутся скорее больным, но желанным сном, нежели действительностью.              Арсений помнит, как после посиделок на балконе они, согретые пледом и телами друг друга под ним, почему-то до неприличия цепко улыбаясь в затылки каждого попеременно, наперегонки выбегали курить в грозу; помнит: «Вон туда смотри, сейчас молния будет, да ну, Арс, куда ты смотришь, левее!»; помнит шквалистый ветер, не дававший нормально прикурить; лицо Антона в десяти сантиметрах от себя, когда зажигалку и вовсе пришлось спрятать в карман за ненадобностью, обходясь одной каким-то чудом зажженной сигаретой Шаста, который любезно щекотал ему лоб своей челкой, стараясь поделиться огоньком; помнит первые порывистые капли холодного дождя на щеках и под воротом халата; помнит, как кому-то из них — а может, и обоим — не хотелось уходить со свежего воздуха в номер; отчего-то восторженный взгляд на себе, когда приходилось слизывать стекающие на губы капли; помнит ссутуленные широкие плечи под тонкой футболкой с длинным рукавом, которая намокла спустя несколько минут; заливистый смех, когда оба рефлекторно вздрогнули от первого и громкого раската грома; помнит, как забегали обратно в отель; фразу на лестнице: «У меня кроссы намокли и чвякают, слышишь?», ради которой пришлось влететь в спину внезапно остановившемуся теплому Антону, который посчитал это информацией особой важности; помнит запах дождя и пота в тот момент, ударивший в нос; помнит Баки, который встретил их, хохочущих еще с коридора, лаем, и Шаста, который, не разувшись, присел на корточки, чтобы погладить по холке оживленного пса; смакует в памяти тяжелый взгляд на себе, когда с вещами в руках шел в ванную, чтобы сменить мокрый халат, полы которого чуть разошлись от бега; как ложился в кровать и влезал под одеяло, даже не стыдясь, что сбил чужую руку, заботливо придержавшую край с его стороны; помнит, как резко стало тепло, и дистанцию в меньше, чем полметра, которую Шаст так понимающе им подарил, и слишком легко верит в реальность произошедшего, потому что они с Антоном, наверное, все от и до вот в этом — неловкие, смеющиеся, смотрящие, робкие, огражденные запретами и прутьями каждого загнанного вдоха и выдоха, — Арсений хочет открыть глаза и посмотреть на спящего напротив Шаста, чтобы будто удостовериться лишний раз, что они всё еще здесь и всё ещё такие, но тормозит себя, когда осекается, что помнит ещё кое-что, во что верится уже опасливее и тяжелее. Выдыхая, Арс все еще держит веки опущенными, когда мозг буквально транслировать начинает другое воспоминание, которое больше походит на тот самый больной сон или выдумку какого-нибудь бульварного писаки, настолько оно кажется нереальным и готовым развеяться, стоит ему только открыть глаза:              Антон лежит напротив него в том же полуметре и смотрит отчего-то так вдумчиво и серьезно, будто не они резвились, как дети, у отельного парапета на глазах у охраны, и прочищает горло, готовясь что-то сказать, чем поселяет в Арсении желание закрыть ему рот хоть указательным, хоть всей ладонью, потому что он понятия не имеет, что тот хочет произнести.              — Если мы простынем, я, блять, крест на этом отпуске поставлю, в натуре, — старается улыбнуться Шаст, но это слишком неправдоподобно выглядит, и Арс думает, что он, наверное, просто таким образом маскирует желание не обидеть, учитывая смысл — Арсений бы и не обиделся, все понимает.              — Лежи, грейся, — отвечает лишь ради необходимости ответа, потому что говорить ему, очевидно, нечего — себе, может, и найдется пару ласковых, но не Антону. — Всем нужно греться, — добавляет, когда видит нахмуренность бровей в лице напротив.              — Прям всем? — левый уголок губ заискивающе тянется вверх и выглядит чуть непривычно, потому что Шаст так и не отнял голову от подушки, а потому и предстает перед ним чуть перекошенно, но это его не портит — одомашнивает и роднит, но не портит, — вызывая у самого Арса усмешку, потому что и без пояснений понятно, что он снова имеет в виду.              — Нам нужно перестать об этом шутить, — с неконтролируемой улыбкой, закатывая глаза под опускающимися веками, будто бы вскользь, замечает Арсений и слышит грузный выдох, приносящий им, как самое дорогое блюдо, очередную порцию молчания.              — Я не знаю, что нужно сделать, чтобы показать тебе, что я не в шутку это все, — Шаст звучит так смиренно и сухо, что Арсению мгновенно начинает казаться, что у него першит в горле.              — Дело не в нас, — давно пора было признать это вслух.              — Ты сейчас снова скажешь про обстоятельства, да? — Антон усмехается в том же тоне — першить начинает сильнее, — и Арс чуть елозит на подушке в попытках развеять это неприятное ощущение, прекрасно понимая, что бесполезно, но согласно мычит в ответ, чтобы не молчать. — Почему мы должны так серьезно к этому относиться? — Шаст, видимо, решает порассуждать вслух.              — К чему? — хриплый вопрос Арсения теперь уже не от першения, а от возможного ответа, метафорично вешает на него ярлык, как на дверь номера, что здесь необходима уборка — она ему давно необходима и в голове, и теле.              — Ко всему этому, ну, то есть мы же не можем быть уверенными, что эта близость что-то сломает, потому что что вообще можно сломать, я, правда, не понимаю, Арс, что между нами такое, что мы даже назвать не можем, но почему-то уверены, что оно обязательно сломается? — резкий вдох, будто Антон готовится сказать что-то, что Арсений не захочет услышать. — Мы ещё ничего не построили, чтобы сломать, ты понимаешь это? — после минутной паузы вкрадчиво и вразрез началу разговора серьезно говорит то, что Арсений так долго боялся признать — что в своей голове он за семь заборов прятал, отказываясь увещевать окончательно, — мол, между ними пока ещё действительно ничего, способного сломаться, нет, — и собственное правило, что проблемы не существует, пока её не озвучить, развеивается по сквозняку спальни, заставляя рябью идти тюль.              Арсений закрывает глаза и молчит, потому что Антон так сильно и неожиданно прав, что теперь все прежние убеждения падают по кирпичику на землю, образуя под ногами кучу обломков и заставляя почувствовать себя почти проигравшим, потому что на вершине буквально царем горы стоит Антон, но будто бы почему-то идёт в обход правил, не запрещая подняться туда ему, а протягивая руку, чтобы помочь вскарабкаться, и это подкупает, пусть и Арсению вообще нечем платить — у него в кошельке две стёртые монеты и фотография — он не хочет смотреть, чья.              — Я же, блин, в тебя не нарочно, — продолжает Антон осторожно, будто бы даже извиняясь, но целостно, как законченную мысль, потому что, видимо, надеется, что Арс поймёт — не от большого ума или поразительной ментальной связи, а от того, что здесь какой из глаголов не подставляй — всё о них, как с тем рядом кривых описаний происходящего.              Гонором своим плевался на первых порах — не нарочно; наверняка провалился в него, как под лёд — тоже; а сейчас не нарочно смотрит; впитывается; стремится хоть чуть-чуть урвать физического контакта — что угодно не нарочно, лишь бы не «влюбился», потому что с таким нужно быть осмотрительнее, однако это все выглядит ещё и так, будто Антон, несмотря ни на что, также не нарочно ещё и верит в него, мол, сам Арс тоже, только всё получается не до конца правдиво. Это что-то о балансе, Арсений вспоминает о нем и отвлекается, потому что всё, наверное, в любом случае будет правильно, судьба не позволит разрушить всё двум маленьким фигуркам, потому что сама их поставила так, чтобы в определённый момент — он их тоже выбрал сам, они не делали ничего, но должны сейчас, раз уж тот возложил на них такую ответственность, — столкнуть лбами; Арсу хочется смеяться с того, сколько он по ошибке взвалил на свои плечи, в попытках талантливо отыграть атланта, у которого, на самом деле, плечам даже одеяло сейчас держать тяжело, а возомнил-то, — и молчать после этого больше незачем.              — Везёт, — сдавленным шепотом усмехается Арсений, и у Антона в глазах что-то начинает в агонии лебезить и дергаться, потому что тот, очевидно, совсем не понимает, как расценивать этот ответ.              — Почему? — воздуха и спеси Шасту хватает на шесть букв, перевязанных вопросительной интонацией, как красной лентой самый настоящий подарок — Антон, как Арсу по собственному опыту кажется, наверное, никогда не умел дарить подарки просто так кому-то, кроме себя — разговор по телефону ещё до его приезда тому в подтверждение, — а потому и этот выглядит скорее как жест, чтобы получить ответный презент в виде хоть чего-нибудь обнадеживающего; Арсений клонит голову вниз, будто бы то, что он хочет сказать, имеет право как-то его пристыжать.              — Потому что нарочно тогда, получается, я, — смех Арса тихий, шипящий, как таблетка спазмолитика в воде, после которого им обоим должно полегчать, и Антон смотрит в него поражённо, с приоткрытым ртом, но это только потому, что так дышать получается глубже и тише — грудная клетка ритмично ходит ходуном, — что Арсений даже не поднимает головы на звуки, но вместо этого так же приглушенно спешит объясниться: — Закон сохранения энергии, физика, седьмой класс, — и вскидывает лукавый в своей честности взгляд, — «Ну вот, сказал. Прямо. Ты же этого хотел?»              — У меня училка была ужасная, я ей весь кабинет оборудовал чайниками, фенами, а она все равно три поставила, так что в физике я чайник не хуже того купленного... Научишь? — слова начинают сыпаться ворохом, как буря после затишья, и Шаст дышит сбивчивее, но спасает шёпот, насквозь пронизанный тем выпускаемым воздухом.              — А с биологией как? — Арсений щурится на левый глаз, поднимая правую бровь, и улыбается так, будто что-то натворил, но остался незамеченным, так, будто сейчас незаслуженно получает самый ценный приз — не подарок, но приз, и, видит бог, разница между ними ощущается слишком отчетливо.              — С теорией хорошо, — у Антона от слишком широкой улыбки того и гляди начнёт на подушку капать слюна, он хмурится на секунду, будто наконец вспоминая о том, что все это время с момента начала разговора лежит в сантиметрах пятидесяти неподвижно, и начинает вошкаться, не решаясь приблизиться к Арсению, потому что разрешения ему пока не давал никто — Антон сам себе в первую очередь его не давал, судя по виду.              — С практикой разберёмся, — кивает Арс не то Шасту, не то себе, не то всей ситуации в целом, показывая, мол, смотри, я все решил и решился, отнекиваться бесполезно, и Антон, кажется, принимает это за вполне себе достаточное разрешение, потому что хватает секунды, чтобы на лоб Арсения опустилась мягкая, растрепанная и еще не до конца просохшая после улицы челка, после прижатая уже чужим лбом к собственной.              — Я все эти дни думать ни о чем не мог, только о том, что за хуйня происходит, что меня так переклинило, прикинь? — беглым шепотом, будто секрет какой, признается Арсу в самые губы своей улыбкой, опуская левую руку ему на висок и чуть спуская ту, укладывая пальцы на загривок.              — Я с вечера открытия так живу, прикинь? — Арсений вторит ему в тон и темп, потому что уже ни на что не хватает сил, только копировать, чтобы не выбиваться из канвы происходящего — он в неё только-только вплёлся, как тогда на поляне те ленточки в волосы Антона, который сейчас пораженно рассматривает арсеньевское лицо, отчего-то хмурясь спустя секунду.              — Ты боишься? — вдох.              — Не тебя, — выдох.              — Я ударю тебя, если ты будешь об этом жалеть, — прикрывая глаза, заполошно вдыхает Антон.              — Ты не узнаешь даже, — синхронная усмешка проходится выпущенным горячим воздухом по подбородкам обоих.              — Заебал.              У Антона горячие губы и настойчивые пальцы, которые давят на загривок так, будто бы он боится, что Арс отстранится, — «Дурачина», — Арсений укладывает ладонь поверх его и переплетает пальцы, прижимая их к своей шее: — «Я никуда от тебя не денусь, может, и смог бы, если бы не от тебя», — чужой перстень на мизинце впивается в чувствительную кожу под мочкой уха, будто подавая пример, которому он следует безукоризненно — буквально впечатывается своими похолодевшими от нервов губами в чужие, но взятые будто бы сейчас в аренду — двух лысых монет больше нет в кошельке, есть фото — Антона, — и вторые руки обоих сплетаются на собственной шее с другой стороны так же, позвякивая кольцами каждого друг о друга. Губы начинает щипать от колючей щетины спустя жалкую минуту, в которую Арс и сам не понял, как поцелуй стал размашистее и глубже, пока Шаст сопит в местечко под носом, будто бы запрещая свежему — не их — воздуху поступать в легкие, и Арсения ведёт от его температуры, все горит и снаружи, и внутри, отзываясь всполохами собственных внутренних фитилей даже без спирта, — физику они, видимо, оба учили из рук вон плохо, — но руки Антона сейчас слишком умело перебирают чуть отросшие волосы на затылке, натягивая и заставляя запрокинуть голову и разорвать поцелуй, чтобы нормально наконец вдохнуть обоим, а после, всё же не желая отстраняться совсем, преобразовать тот во что-то, в чем Арсений уже почти не участвует, потому что Антон языком подцепляет его верхнюю губу, следом заменяя тот своей нижней, которая от щетины теперь уже самого Арса стала ещё пухлее и мягче. Шаст повторяет этот жест ещё разок, немного замедляя темп, когда кончиком носа снизу вверх ведёт по арсеньевским губам, которые следом успевают урвать миллисекундочку, чтобы вернуть нормальный поцелуй, после которого Антон, будто получив ещё одно разрешение, притирается всем телом — Арсению хочется пошутить про то, как тот рад его видеть, когда в бедро упирается чужой не слишком еще твердый стояк, но сил хватает лишь на улыбку, которую Шаст судорожно одаривает короткими безобидными чмоками, забирая этим с губ Арса общую слюну.              — Знал бы, что так ахуенно, не тянул бы — столько времени проебали, — облизывается, все ещё соприкасаясь губами из-за минимального расстояния между ними, и целует снова, но теперь уже жёстче и агрессивнее, будто стараясь нагнать упущенное.              Арсений согласно прикрывает глаза, принимая заданный темп и характер, всего Антона в себя, кажется, принимая — вместе с дразнящими своей аккуратностью и безобидностью толчками бёдер и горячим языком, который благодарно проходится по собственному, чуть осаждая, чтобы провести им по всей длине нёба к зубам, замедляясь на альвеолах, щедро награждаемых широким мазком, который неожиданно заканчивается таким же осторожным поддевающим касанием к верхней губе и — уже ожидаемо — очередью мимолетных поцелуев в уголки рта.              Как рыба, хватая воздух и по инерции следуя за отстраняющимся Антоном, Арсений открывает глаза и сталкивается взглядом с чужими, в которых столько восхищения и благодарности, что почти больно удерживать этот не законный всеми своими чувствами зрительный контакт.              — Пиздец, — неверяще качает головой Шаст, стараясь отдышаться, Арс и сам не замечает, как подстраивает собственное дыхание под его.              Это воспоминание заканчивается смазанно, потому что тогда Арсений слишком скоро начал проваливаться в сон, едва Антон, закончив cо всеми, кажется, видами поцелуев, которые только имел в арсенале, приобнял его, — перевернувшегося на другой бок спиной к груди, — за талию, утыкаясь губами в верхний позвонок, выглядывающий из-под натянувшейся футболки, и сейчас память подбрасывает отчетливое ощущение, что сам он засыпал, определенно, с улыбкой — почти безумной, — потому что они хотя бы постарались внести ясность, кажется, даже не усложнив ничего, как это происходило обычно, — он вообще отмечает, что их ситуацию легче получается не усложнять, когда Шаст рядом.              Арсений улыбается и сейчас, почти создавая копию вчерашнего вечера, где он лежит с закрытыми глазами, но если откроет, обязательно увидит Антона позади, и на каком-то внутреннем порыве, подогретом не успевшими забыться ощущениями, думает, что действительно хочет посмотреть сейчас на него, пусть и спящего, чтобы не просто удостовериться в реальности случившегося — это уже совсем глупости, Арс все еще в своем уме, — а, вспоминая, как сам отреагировал на утро после первой близости с человеком своего пола, понять, что Антон думает на этот счет, потому что его собственная реакция в те две тысячи лохматые годы была вполне однозначной — он свалил из кровати, а после и из квартиры того парнишки, до его пробуждения, хоть тот и был вполне себе достойным вариантом для Арсения образца того периода.              Природная хитрость и игривость не позволяют сейчас просто взять, открыть глаза и обернуться, а потому Арсений сначала полностью переворачивается, выравнивая дыхание, и медленно позволяет себе стать зрителем милейшей, по собственному предположению, картины, но, открыв глаза и потратив около минуты на нормальное восприятие света и фокуса, Арсу хочется почти так же безумно, как вчера, улыбнуться, но уже не тепло и не радостно, а смиренно и принимающе, потому что Антона ни в кровати, ни в комнате даже нет, и это, наверное, действительно значит больше, чем произошедшее ночью.       

      ***

      Баки неудобно натягивает поводок, когда замечает на берегу чуть поодаль какую-то, видимо, очаровательную, на его взгляд, болонку, и Антон, морщась от неприятных ощущений на кисти между большим и указательным, думает, что им уже, наверное, хватит прогулок — у воды уж точно, — штанины последних чистых джинсов, взятых с собой в поездку, местами в пятнах, и Шаст надеется, что те от воды, а не от песка или глины, в которой Баки решил устроить себе спа для бедных, извалявшись с ног до головы — еще и его мыть перед посадкой в машину, а у Антона, на самом деле, бодрость где-то на том же уровне, где волочатся сейчас мокрые, как хлющи, штанины.              Почему ему так и не удалось нормально поспать этой ночью — неизвестно, но, угомонившись наконец с попытками нагнать упущенные поцелуи, заснуть он не смог ни через полчаса, ни через час, что вообще нонсенс в его картине мира, причем даже больший, чем те самые поцелуи с Арсом, которые, видимо, впечатлили так, что провалиться в некрепкий сон получилось только спустя два часа — если быть точнее, то спустя три переворота Арсения с левого на правый бок, два одиночных похрапывания и один недовольный стон, когда тот сам завалился ребрами Антону на ладонь, после посчитав это вопиющей наглостью с его стороны, — и то ненадолго, а потому недовольный такой жадностью до сна мозг сейчас подкидывает столько обрывков выводов, никак не собираемых в одно целое, что Шаст ходит вдоль берега за Баки, который временами заводит их в самые пачкающие лапы — и мозги — местечки.              Рассвет, который они оба встретили, когда только-только выходили из отеля, сейчас и вовсе сменяется утренним солнцем с рябью мелких облаков, и Антон не хочет лезть в карман за телефоном, чтобы проверить время, но прикидывает, что сейчас где-то около семи часов, а на пороге отеля они стояли, когда доходило шесть, — и сам он ни капельки не жалеет, что не остался в номере, потому что голова, хоть и умученная тремя часами беспокойного сна, все же старается соображать, иначе как объяснить это кусачее и недотрожливое ощущение — совсем как Арсений, — и Антон только сейчас понимает одну простую вещь: все это поведение Арса слишком легко было объяснимо, но правила игры ему самому выдали будто бы только часом ранее, когда, выходя из номера, Шаст неосознанно задержался на пару секунд на пороге, бросив взгляд в сторону спальни — сомневался, надо ли все-таки уходить, но Баки, уже полностью собранный для прогулки, мгновенно развеял любые аргументы против, — и это слишком показательная аналогия с тем, что будет происходить уже совсем скоро — через жалкую неделю, когда придется улетать.              Возвращаясь милосердным мозгом к этим мыслям сейчас, Антон думает, как неприятно ему будет, концентрируясь именно на себе, а не на Арсении или них двоих, как это было, кажется, с самого момента приезда, — наконец-то исключительно на самом себе на все сто процентов, а не на ту нечестную двадцатку, что он отстегивал себе с барского плеча до этого момента, который знаменуется осознанием, что именно имел в виду Арс, говоря об обстоятельствах — сам Шаст, теперь уже распробовав, ощутив сполна и всем и вся вслух признавшись, может назвать это только последствиями, и удивительно даже, как сильно от формулировки меняется атмосфера, хотя речь идет по сути об одном и том же, с поправкой лишь на то, что Антон все еще ни о чем не жалеет и не позволит себе этого после.              Арсений ведь — черт его знает умышленно или нет, — даже формулировки всегда подбирал сглаженные и в тон мыслей самого Антона — «мы разъедемся», «мы не увидимся», «мы не будем даже друзьями», — и это «мы» только сейчас, когда его таки получилось ощутить физически, дробится в голове на единственное число будто бы из-за перейденного рубежа, перерастая в «я уеду», «я не смогу тебя видеть», «я не буду тебе даже другом», и Шасту становится почти физически тяжело идти — оно ведь все было до обидного просто, как он сам любит, а умудрился в итоге упустить из вида, и протестующе лебезить все внутри начинает уже сейчас, будто бы в демоверсии прощания, которое теперь воспринимается вселенским предательством, пусть оно и слеплено их собственными руками, а после запечатано губами, от температуры которых спокойно мог бы поплавиться сургуч безо всякого огня, — потому что во всем том, за что Антон обвинял Арсения, будто бы тот думает за двоих, на самом деле, стоит обвинить и себя тоже — человек ведь всегда осуждает в других то, за что должен, но не может осудить самого себя.              Закурить внезапно хочется так сильно, что начинает казаться, будто пачка в кармане впивается в бедро, и Шаст старается переложить эту внезапно осенившую его мысль на все их общение — Арс говорил, что Антон усложняет; что зря пытается кому-то что-то доказать; что те попытки в признание были зря; что нужно советоваться, пока сам Шаст упрекал его в молчании; в страхе; в том, что он бесконечно стремится отыграть чью-то роль; в том, что Арсений ему не помогал, когда было сложно разбираться в себе, — Антон даже ужасается, сколько всего они говорили себе, говоря друг с другом, и сколько не слушали, думая, что их это не касается, что в итоге чуть не потеряли и себя, и друг друга для каждого из них — все эти «я», «ты», «мы», когда всё, на самом деле, об одном, они оба об одном, пока одно и то же — о них, потому что им все еще не нужно ничего делить, и сигарета заканчивается как-то слишком вовремя. Не будучи мастером всех этих головоломок человеческих отношений, Шаст внезапно думает о том, как, помимо всей положительной стороны вопроса, на самом деле, сложно быть с человеком равным себе по силе и уровню, если так вообще можно выразиться, главенства в отношениях — Арс никогда не поставит его перед выбором среди обстоятельств, Антон не позволит себе вмешаться в собственные последствия, но на стыке точек соприкосновения определенно образуется компромисс, — после почти пяти лет с Ирой явно ощущается контраст, — и ему до спертого в легких дыхания слишком нравится то, как это чувствуется — если достичь определенной стадии доверия, то для него это, видимо, максимально комфортные условия, — это ведь так просто, — и от этого осознания Антон не хочет отпускать Арсения еще сильнее.              Не понимая до конца, что именно из всех этих маленьких выводов так воодушевило, и уж тем более не стараясь теперь что-то вычленять — все вкупе, — Антон втаптывает бычок в песок и тянет за собой Баки по направлению от пляжа в более урбанистическую часть городка, чтобы перед возвращением в отель забежать еще и за кофе для Арсения, — тот обмолвился, что в гостиничном ресторане варят отвратительное пойло, — и он пока понятия не имеет, что нужно делать дальше, но знает, что не нужно, и это уже половина, а остальное будет понятно дальше из всего, что сможет предложить ему Арс, — Шаст почему-то не сомневается, а потому несется в кофейню на другой стороне улицы от их отеля за американо и какой-нибудь вкусной булкой, которая, если что, полетит ему в лицо — нужно выбрать что-то сдобное и без острых краев, глаза ему еще пригодятся, не зря же в Арсения, который наверняка уже проснулся, природа вложила столько красоты.              — Баки, блять!              Антон почти перестает улыбаться, когда, выходя с подстаканником и пакетом в руках, видит, как этот паршивец ссыт на клумбу или грядку — что это вообще, — Шаст не силен в названиях, но этот вопрос резко отходит на второй план, когда взгляд скользит чуть выше и останавливается на мелких кустовых розочках, которые неожиданно слишком подходят под набор в собственных руках, и Антон будет не русским человеком, если проигнорирует внезапно оформившуюся в голове идею, пусть и не знает даже, как Арс относится к цветам, но на них вроде бы совсем нет шипов, а значит, если тот все же не ценитель, то получать ими — в лучших традициях дурацких ромкомов, а-ля тот, что они смотрели еще в лондонской квартире Арсения, — будет не так больно, да и в конце концов, Шаст еще помнит шары на автовышке, а значит, это будет честно, потому что дурной пример, как известно, заразителен, да и спихнуть все можно будет на прощальный жест от персонала отеля.              Аккуратно обойдя клумбу, чтобы сорвать цветы не с той стороны, на которую помочился Баки, Антон ставит подстаканник на асфальт, тянет на себя пса и наклоняется к нему, упорно создавая видимость заботливого хозяина, что поправляет своему питомцу ошейник, а после, почти не выпрямляя спину, наматывает ручку от шлейки на руки, забирает с земли подстаканник и подрывается с места с тремя ветками средней пышности в руках, — его все равно через несколько часов больше никогда не будет в этом городке, хоть и расставаться с ним будет отчасти грустно.              Всю провальность своей идеи Антон осознает ровно в тот момент, когда подходит к ограждению их гостиницы с поводком и чудом уцелевшим набором мамкиного романтика в руках — по дороге он обнюхал весь этот недобукет со всех сторон, чтобы не было и намека на то, что Баки сделал с клумбой — или грядкой, — и видит охранника, который еще вчера вынес предупреждение о том, что, если в следующий раз на территории отеля собака будет без намордника, все закончится очередным штрафом, и Шаст, помня, сколько он слил за все нарушения в Лондоне, действительно прислушался в отличие от Баки, который спустя пять минут носки был готов содрать его лапами, отказываясь куда-либо идти, а потому сейчас Антон имеет только занятые руки, намордник в кармане толстовки, выжидающе наблюдающего теперь уже за ними охранника и мысль о том, что, если Арс не оценит его труды, он сам отхлещет его этим веником.              Примерно после пары минут безуспешных попыток достать из кармана все необходимое, не уронив цветы, пакет и подстаканник, со стороны доносится тоненький голосок: «Can I help you?», и Шаст еще никогда так не верил в людскую доброту, как сейчас, а потому, мило улыбаясь новой незнакомке, вкратце соглашается и просит подержать цветы и кофе, принимаясь отыгрывать еще и роль добропорядочного гостя отеля.              — Come on, — подзывающе подмахивает рукой девушка, у которой Антон не удосужился даже спросить имя, и движется в сторону дверей. — I'll walk you out, — продолжает она с доброй улыбкой, видимо, замечая недолгое непонимание на лице Шаста, который тут же выдыхает и, кивая, идет следом.              Любезная незнакомка на удивление доводит Антона и Баки прямо до двери номера, а после тычет пальцем в номер, находящийся по другую сторону прохода, и такая помогающая вежливость становится вполне себе объяснимой — наверняка видела их раньше, — он на это лишь скомканно благодарит ее и, принимая из чужих рук собственную ношу, прикладывает ключ-карту к панели — благо на это уже не нужна особая моторика.              В номере тихо, но судя по сумкам у входа и открытой балконной двери, Арс уже не спит, а потому Антон осторожно заглядывает вглубь гостиной, в которой буквально через несколько секунд появляется Арсений, выходя как раз с балкона, и вид у него такой, будто ему претит все существование на одной земле с Шастом, не говоря уже о нахождении в общем номере — на неловкость от непонимания, как будет правильно себя вести, накладывается почти обида, потому что не так он себе представлял их утро, — а потому сейчас Антон старательно продолжает удерживать поводок, чтобы извозившийся в грязи Баки не ломанулся дальше коридора, и все то, что, собственно, и предназначается этому недовольному павлину — «Только бы снова не завел свою шарманку».       

      ***

             Предвыездные дела заканчиваются как-то слишком быстро, — отмечает про себя Арсений, когда, разобравшись с утренним душем и возвращением по сумкам всех вытащенных вещей, выходит на балкон, потому что в номере отчего-то некомфортно, и то ли дело в непривычной тишине, то ли в ней же, но уже немного под другим углом, — тишина — результат отсутствия Шаста и Баки, и Арс меньше всего хочет снова думать о том, почему не обнаружил в такую рань спящего рядом Антона, который в принципе далеко не фанат ранних подъемов, — наелся уже, напился и умылся, хочется домой, но перед этим еще необходимо будет завести Косте его любимца, а после созвониться с Аней по уточнению планов на завтра, — если он ничего не путает, не желая проверять, то завтра должна состояться съемка всего каста нового фильма для постеров, где ему нужно будет «улыбаться и казаться, между прочим, лучше всех», даже если в календаре будет немного не воскресенье.              На балконе становится полегче — Арсений и сам не заметил, как умудрился вспотеть, а потому легкий ветерок дарит сейчас в первую очередь физический комфорт, который легко подкрепляет еще и моральный — от вида на еще по большей части спящую улочку вдоль отеля: вот развозят почту, а вот кот перебегает тротуар, — Арс вспоминает о том, сколько времени не проведывал Хейта в кофейне у дома, и думает, что сегодня определенно нужно будет туда заехать, чтобы и отметиться — всё, мол, как всегда, здоров, свеж, светел, — и кофе взять хороший, потому что искать удобоваримый по дороге наверняка займет слишком много времени, которого у него просто нет, — Арсений не знает, как будет ехать с Антоном в одной машине, и растягивать это «удовольствие» не считает хорошей идеей, в отличие от необходимости найти любые планы на вечер — наведаться к Михайлову на подольше, чем просто вернуть пса, вытащить поужинать Аню, того же кота навестить, с Сережей созвониться или вообще поднять какие-то подослабшие связи — счетчик непрочитанных сообщений во всех мессенджерах на рекордной отметке, — но больше всего Арсу вообще хочется найти кого-то, на кого получится переключиться, чтобы обеспечить себе анестезирующий эффект от всего случившегося с Антоном, даже если сам Арсений прекрасно знает, что вытравливать одно сильное другим слабеньким — заранее гиблое дело, — как там было? — «...нерастворимо ни слезой, ни слюной, ни спермой»? — он все это прекрасно понимает, но и препятствовать себе не станет.              Поток размышлений обрывается ровно в тот момент, когда Арс переводит взгляд с верхушек крон деревьев по границе территории отеля ниже, замечая Антона, Баки и какую-то девушку с цветами в руках рядом, идущих ко входу с немного неловкими улыбками, и сатанелая мысль, что Шастун хорошо устроился, укалывает куда-то под язык, отчего во рту начинает горчить — «Хоть бы возвращения в Лондон дождался, что ли...».              Арсений ждет еще пару минут, за которые успевает хлопнуть входная дверь, и не знает даже, зачем, но выходит и думает, что хочется просто посмотреть в глаза человеку, который так долго старался доказать, что это все не в шутку, и его с себя почти распирает смеяться — развел же драму, — но все бы было так смешно, если бы не было так грустно: Антон оказался даже оперативнее в вопросах нахождения кого-то, чтобы перебить ночные события, и Арс думает, что даже знать не хочет, где тот её нашел, как скоро после его отхода ко сну и почему тот сейчас стоит перед ним с этим веником в руках — неужели эта пассия, судя по всему, живущая в их же отеле, настолько не одна, что даже цветы себе не может забрать, чтобы не вызывать вопросов.              Антон смотрит так, будто бы в чем-то провинился или чего-то боится, и Арсений снова вспоминает, что кошка всегда знает, чье мясо съела, но не может за это его осуждать — он имеет право на выбор, и шансов, что выбор будет в пользу его самого, изначально было слишком мало, какие бы песни тот ему в уши не пел, — злится только, особенно когда встает напротив, складывая руки на груди и смотря в глаза с чуть вздернутым подбородком — безбожно палит себя этим жестом, что защищается напускной спесивой бравадой, но это уже не имеет значения.              — Это они так воняют? — Арс кивает головой в сторону цветов, и, видит бог, он даже не составит себе труда постыдиться от того, как едко звучит этот вопрос, от которого Антон начинает сильнее хмуриться, опуская глаза на мелкие розочки.              — Это ты так воняешь, потому что тебе вечно что-то не так, — поджимает губы Шаст, переминаясь с ноги на ногу. — Молча забрать — не судьба же, надо обязательно поговнить? — Антон чуть перехватывает в руках какой-то бумажный пакет — видимо, с едой, — и коробку со стаканчиком кофе, на которые Арсений сначала даже не обратил должного внимания, а сейчас улыбается, лишь бы не сорваться на никому не нужное выяснение отношений. — Ты, может, возьмешь у меня это всё уже? Мне Баки надо помыть, — смотрит прямо, не отводя взгляд, даже положение головы немного копирует, но не сильно, потому что он и без того все-таки повыше, и Арс принимает из его рук поочередно подстаканник, пакет и — показательно кривясь — букет.              — И что мне с ним делать? — Арс, не двигаясь с места, наблюдает за тем, как Антон разувается, — ждет.              — Хоть выкинь, мне похуй вообще, это все равно персонал тебе передал, — выпрямляется и подталкивает Баки в сторону ванной.              — Ты бы хоть соврал поправдоподобнее, — сипло и несдержанно усмехается Арсений в спину Шаста, который на секунду даже замирает, так и остановившись на пороге, а после до ушей доносится хлопок двери в уборную.              Криво улыбающуюся гримасу с лица получается убрать только спустя минуту, когда Арс выливает кофе в раковину, отправляя стаканчик вслед за букетом и пакетом в урну, под так к месту всплывшую в памяти фразу — он даже не помнит, чья она, — что свежие розы в воскресенье, да еще и в такую рань, несомненно пахнут воровством, — и даже думать не хочется, что воровство здесь помножено на два: сначала с клумбы у кофейни — Арсений хотел в них сфотографироваться, потому и запомнил, — а после и у этой девушки, — «Интересно, ей было неприятно возвращать цветы? А получать?».              Снова сбегая на балкон, Арсений рушится на кресло, на котором еще вчера сидел, забросив ноги на колени Антону, и пишет Косте, что им нужно созвониться, старательно отгоняя мысль, что эта поездка, как он и предполагал, становится одновременно лучшей и худшей за его, если не всю жизнь, то за последние лет семь, которые по значимости ей не уступают ни на толику.       

      ***

             Баки ведет себя слишком послушно и спокойно, давая Антону возможность немного расслабиться хотя бы физически, раз уж морально не получается, — «Арсений невыносимый», — думает он уже около двадцати минут в разных формулировках и аспектах, а потому, когда наконец заканчивает с помывкой пса, даже выходить в номер не хочет, не зная, почему Арс снова включил этот высокомерно-недотрожливый тон и холодный взгляд; еще фраза эта в спину, которую Шаст понятия не имеет, как расценивать, потому что, даже если он соврал с персоналом, наоборот, это должно было сыграть на руку — это Антон принес Арсению цветы, и что именно не устроило его в таком положении дел – непонятно.              Единственное, в чем Шаст, в принципе, уверен железно — он не станет лезть к Арсу сейчас сразу по двум причинам: первая — он действительно с каждым часом бодрствования соображает все хуже, потому что невыносимо хочет спать, и вторая — Арсений не настроен говорить и черт его знает захочет ли потом, но то, что в ближайшее время конструктивного диалога у них не получится — это нерушимый факт, а потому лучшим решением будет вернуться в Лондон и обсудить всё уже там — на спокойную и свежую голову, — потому что в машине Шаст планирует спать, убивая двух зайцев, один из которых — дать Арсению время на избавление от гонора, хоть и верится в это, конечно, с трудом, но попытка — не пытка, тем более когда другого плана у него просто нет.              Пропуская вперед Баки, Антон выходит из ванной следом и слышит голос Арса, который, видимо, говорит с кем-то по телефону, эмоционально удивляясь чьему-то приезду — еще не хватало, чтобы вечером тот куда-то слинял, лишив их возможности поговорить, и Шаст, немного злясь, плетется собирать свои немногочисленные пожитки, чтобы не провоцировать арсеньевские недовольства еще и их задержкой из-за нерасторопности — какая вожжа под хвост попала, спрашивается.              Будто бы чувствуя скорое возвращение домой, Баки ходит за Антоном буквально по пятам и иногда слишком громко вздыхает, чем отвлекает и немного веселит, хоть и расставаться с ним Шасту действительно будет грустно — успел привязаться за эти выходные, пусть тот и вел себя временами как самый умелый говнюк во вселенной, — он невольно проводит параллели с Арсением и думает, что в какой-то из прошлых жизней, наверное, неплохо согрешил, раз ему досталась такая концентрация вредности в одном человеке, в которого он так по-дурацки вляпался, но самое забавное здесь то, что стоит только Арсу появиться на пороге коридора, уже закончив с телефонным разговором, Антон думает, что согрешил бы еще не раз, потому что тот сейчас выглядит уже многим веселее — видимо, кто-то сообщил ему хорошие новости, — и спокойнее, но с этим Шаст боится ошибиться, потому что улыбка у Арсения скорее снова тоскливая и смиренная, чем умиротворенная, и Антон еще раз напоминает себе, что всё — после его сна, потому что сейчас переубеждать и вступать в дискуссию с ним на равных он не сможет по определению.              Они тратят на молчаливые сборы еще около получаса, минут пятнадцать из которого Арс уделил перепроверке, всё ли они взяли, и единственный раз, когда они перекинулись разговором, был от необходимости уточнить, придется ли им задержаться на ресепшене, чтобы расплатиться по чеку за ту прогулку на коне, говоря о которой Арсений почему-то отводил взгляд, а после короткого ответа Шаста, что он со всем этим разобрался еще вчера, когда продлевал бронь, они излишне спешно покинули номер, будто находиться здесь Арсу было неприятно — его лицо, когда он окидывал взглядом номер перед выходом, Антон даже вспоминать не хочет, но ставит себе пометку уточнить еще и об этом за вечерним разговором, который теперь уже неоспоримо будет, — Шаст не простит себе, если не выяснит, почему они по ощущениям откатились в общении в гребанное двадцатое марта.       

      ***

             Дорога проходит слишком быстро и спокойно — Арсений почти не замечает тех семи часов за рулем, а потому въезжая сейчас в родной Гринвич, почти умиротворен этим ощущением дома, которое застилает словно пуховым одеялом. Антон и Баки спят, и это еще одна из причин внутреннего спокойствия, потому что в какой-то момент вообще почти удалось забыть о том, что в салоне находится кто-то еще, и Арс думает, что дорога — это все-таки его особый вид расслабления; он с каждым километром в себе что-то выравнивал, как валиком избавляются от пузырей на вздувшихся обоях, а потому сейчас все почти гладко, и даже накинутый от необходимости занять себя кем-то план на вечер в голове кажется слишком приятным времяпрепровождением, потому что из утреннего разговора с Костей было решено, что Баки он отвезет не Михайлову в бар, а сразу к нему домой и передаст в руки его будущей женушке, после чего сам махнет в «Октябрь», потому что сегодня, помимо обычных гостей, там неожиданно собирается небольшая компания из его хороших знакомых по случаю прилета их общего, еще питерского приятеля, и сбор назначен на восемь, а сейчас — еще только пять, поэтому у Арсения есть время, чтобы завезти Антона в отель и попрощаться с ним так, как прощаются многим больше, чем ненадолго, и малым тоскливее, чем навсегда.              Самым обнадеживающим в этой ситуации становится то, что всё это расхождение по разным углам теперь уже даже не вызывает каких-либо аггравированных эмоций; просто немного тянет внутри, но жить можно, — особенно если почаще напоминать себе, что он вообще-то всё это предполагал, да и наваял проблем себе тоже своими руками, чего теперь судачить, — а от встречи с ребятами, Арс надеется, что и эта тяжесть отойдет на второй план, позволяя нормально провести время с друзьями, и по возможности уехать после посиделок с кем-то, у кого нет мягкой челки и пухлой нижней губы; кто не живет за почти три тысячи километров; кто не спит сейчас на пассажирском, очаровательно приоткрыв рот; чья щетина не темнеет на щеках, призывая пройтись по ней ладонью; кто не станет размениваться на долгие расшаркивания, перейдя сразу к делу — не за ненадобностью, а от нежелания самого Арсения, — он все-таки нормальный здоровый мужчина, и не посмеет отказать себе в абсолютно естественной потребности организма; кого не нужно сейчас, подъезжая к отелю, будить и кому не нужно смотреть в припухшие от сна зеленые глаза, говоря, наверное, простое: «Приехали, спасибо за эту поездку, пока», — кто просто не Антон, и этим нужно было ограничиться еще вообще до начала всякого перечисления.              По-киношному тратить время на разглядывание спящего Шаста Арс тоже не считает нужным, чтобы элементарно не ляпнуть чего лишнего — как утром с этим проклятым веником и неправдоподобным враньем, — или, что хуже, сделать, а потому он вздыхает и выключает едва слышную музыку, которая играла ровно на той громкости, чтобы Антон не вошкался в поездке.              — Шаст, — хриплым от долгого молчания голосом зовет Арсений и нервно складывает руки на коленях в замок, чтобы не потянуться потрясти того за плечо — не нужно касаться даже по делу. — Антон, — уже громче, но не настолько, чтобы напугать или вызвать спросонья раздражение, тем более что тот уже начинает мелко ерзать на сидении. — Антон, вставай, мы приехали, — еще громче и четче проговаривает Арс, и это работает.              Антон слегка переворачивается в его сторону и, не разлепляя глаз, хмурится, медленно приоткрывая рот с причмокивающими звуками — наверняка хочет пить, но Арс не станет подавать ему бутылку, потому что та и так стоит в подстаканнике у чужого локтя, — а после тянется рукой на ощупь к Арсению и укладывает ту на его сцепленные руки, бросив первоначальные попытки найти ладонь, чем выбивает загнанный вдох, когда и вовсе стискивает руку сильнее — она привычно уже влажная, и Арс думает, что это надо заканчивать.              — Шаст, вставай, я тороплюсь.              К своему удивлению, Арсений даже почти не врет, потому что, помимо часа на возвращение пса хозяйке, ему еще в общей сложности добрых полтора придется провести в душе, за сборами и подготовкой себя к потенциальному продолжению вечера, — Арс, наверное, страшный параноик, но к вопросу собственной готовности к сексу на одну ночь подходит слишком серьезно — никто не обязан тратить на него время, которое можно провести с обоюдной пользой, да и вопрос доверия стоит слишком нерушимой доминантой, потому что одно дело — просто переспать, праведником он никогда не был, если это не оргия из них же, и совсем другое — вверять себя какому-то, в прямом смысле, херу с горы, вопрос рук которого даже не стоит, в отличие от нужной части тела, а как известно, нету ручек — нет конфетки, поэтому собственные руки всегда надежнее, на то он и читер по заявлению того же Антона, который, к слову, свои ручищи сейчас при себе не держит — опускает на арсеньевское колено, чуть сжимает, а после снова возвращается к сложенному замку и протискивает в него свою ладонь, обхватывая чужую уже по-человечески.              Чувство стыда внезапно проходится по кромке здравого смысла от понимания, что Арс только что думал о том, как переспит непонятно с кем — понятно, если перестать уже врать самому себе в голове и вспомнить, как переспрашивал у Кости: «А все будут?», выделяя голосом это «все», которое включает один старый добрый и проверенный вариант в лице бывшего с его палочкой-выручалочкой, — пока Антон так трепетно касается его, будучи в полусонном состоянии, в котором обычно не приходится задумываться глубже, чем неосознанное «хочу», и это отрезвляет, потому что Арсений напоминает себе, что Шаст делал утром осознанно, и скидывает его руку со своих, укладывая те на руль.              — Надо еду заказать или заехать куда-нибудь, а то аж башка трещит с голодухи, — потягивается, не размыкая рук и произнося это так, будто это что-то само собой разумеющееся и логичное. — Бля, только мне тогда переодеться надо в номере, если куда-то пойдем, — озвучивает Антон еще один факт, который, по его мнению, Арс должен невесть зачем знать — но знал бы он, не молчал бы, как сейчас, — и это все слишком сюрреалистично даже для их изначально гротескного общения.              Спустя один зевок, Антон все же открывает глаза и смотрит так, будто между ними не было сегодняшнего дня — тепло и нежно, — а после чуть посмеивается с прошлого фыркающего движения Арса и все равно возвращает свою ладонь на его колено, мягко поглаживая, и Арсений застывает человеческой статуей, бессильно опуская веки, а потому не замечает, как вторая рука Шаста — правая, что была подальше, — тянется к его щеке и ложится на нее, заставляя открыть глаза и увидеть лицо Антона в буквально пяти сантиметрах от своего — как только так тихо придвинулся, спрашивается.              — Так, — качает головой и жмурится, чтобы, видимо, проснуться. — Арс, что происходит? — хрипло шепчет в самые губы, и Арсению некуда бежать, не говоря уже о том, что он почти в парализующем испуге от неожиданности — «Зачем ты снова начинаешь это все?» — напрягается так, что даже отстраняться начинает с задержкой, но Шаст не позволяет — спускает пальцы на шею, тормозя.              — Убери, пожалуйста, руку, — сил на обретение спокойствия в голосе уходит столько, что Арс выдыхает в лицо напротив и напоминает себе, что ему нечего вестись на эту ни в одном действии не понятную теперь игру, — он был прав тогда, его правота подтвердилась и сегодня самым неприятным способом, и вопросов к Антону столько, что, если составить себе труда озвучить хотя бы один, остальные завистливо полезут из него, как овцы в узкую калитку загона, и Арсений готов на каждую из этих овец вести охоту, потому и молчит, держа их в отаре, чтобы не открывать по невиновным огонь на поражение.              — Почему я должен её убрать? — Антон вымученно вздыхает, закатывая глаза. — Мы же решили всё вроде, нет? Что опять начинается? — все же спускает руку, но держит её теперь на плече.              — Я не знаю, что и с кем ты там решал утром, — маленькая слабость, которую позволяет себе немного ущемленное эго Арса, цепной реакцией вызывает нахмуренность бровей на лице Антона, будто бы он не понимает.              — Поясни, — прочищает горло и усаживается ровно, на мгновение используя плечо Арсения как опору, отчего приходится проследить взглядом, что он собирается делать этой рукой дальше, потому что выглядит Антон непривычно — если не сурово, то отчасти угрожающе, — хоть Арс знает, что тот ничего ему не сделает.              — Шаст, я тороплюсь, — бросает нарочно так, будто ничего, кроме его планов, не имеет значения, даже голову склоняет к противоположному плечу от руки Антона.              — То есть ты щас тупо свалишь? — в голосе сквозит что-то между пренебрежением и обидой.              — Неприятно, согласись? — Арсений не успевает закрыть вовремя рот, чтобы то оскорбленное и задавленное утреннее чувство не вырвалось в этот резкий и излишне топорный для неформального диалога вопрос.              — Так, я нихуя не понимаю, и, если ты не объяснишь, какого хера с утра пораньше на меня сучишь, я и не пойму, — еще не кричит, но всё же немного поднимает голос, что действует на Арса красной тряпкой, но он сдерживается, лишь чтобы не начинать прямой конфликт.              — Я не собираюсь тебе ничего объяснять, потому что меня уже ждут, и ты только задерживаешь, — чеканит, вырывая плечо из-под ладони, и Антон укладывает руки так же, как сам Арс несколько минут назад — в замок на коленях.              — М-м, кто ждет? — Шаст даже не скрывает, как сильно злится — всё как на ладони: и брови эти вскинутые, и скулы сведенные, и даже возмущенно дернувшийся на мгновение подбородок.              — Друзья.              — А я кто?              Арсений каким-то чудом тормозит рвущееся наружу: «Хуй в пальто», потому что злость Антона сейчас из флакона тех, которые до этого ему даже на блоттерах не подносили к носу, а потому черт его знает что с ней делать, но лучше все-таки не искушать, потому что, если быть до конца честным, Арс не знает ответа на этот вопрос и знать не хочет — так будет проще; впервые так сильно Арсению хочется, чтобы все было проще, а потому и природу этого вопроса он не стремится угадать, хоть и хочется — зудящий интерес Антона, кто он ему, прямо после слов о поездке к друзьям, приправленный гневом, кажется чем-то важным, — но Арс продолжает молчать.              Тишина в салоне висит недолго — до пробуждения Баки, который поскуливает с заднего сидения от, наверное, затекших конечностей или еще чего, Арс — небольшой эксперт по собачьим болячкам, — он скорее по собачьей жизни или позе, тут уже смотря, в каком временном отрезке посмотреть.              — Мы сделали что-то не так? — после паузы Антон все же подает уже заметно более спокойный голос, озвучивая такой поразительный в своей многозначности вопрос, что Арсений усмехается.              — Все, Антох, — улыбается честно, глядя в глаза, потому что не хочет юлить после такой фразы, особенно если это их последний серьезный разговор — как бы то ни было, и что бы они в адрес друг друга ни творили, это был интересный опыт, Арсений планирует сохранить его в маленькой секретной папочке в груди.              — А ты говорил, что я не узнаю, если начнешь жалеть, — хмыкает Антон следом в том же настроении. — Хуйню щас скажу, но, Арс, я не хочу тебя отпускать, — сглатывает скопившуюся слюну. — Сейчас, по крайней мере, точно, — еще одна усмешка. — Правда, я всё утро думал про... — замолкает, хмурясь. — Про обстоятельства и последствия, и, блять, ты, наверное, даже представить не можешь, насколько я... — Шаст словно сам поражается тому, что и о чем говорит, и замолкает, будто бы в ожидании, если не ответа, то хотя бы помощи в подборе слов, которых у Арсения, кроме шальной мысленной просьбы, — «Скажи то, что ты говорил вчера, и я останусь» — нет тоже.              Помимо них, у него, в целом, и понимания ситуации где-то на донышке категоричного «нет», потому что здесь либо Антон не в себе, либо сам Арсений все-таки очень сильно что-то недопонял раньше, что стало причиной нынешнего повального ступора — просто, вопреки ожиданиям, не получается, — и он не замечает даже, как втягивает шею, будто бы в попытках отстраниться таким образом в небольшом замкнутом пространстве от всего сказанного Шастом, что не укладывается в голове и витает вокруг назойливым роем москитов.              Когда по салону разносится негромкий телефонный звонок, Арс усмехается от мысли, что есть, наверное, вещи, которые ему все же знать необязательно, и то, о чем Антон думал сегодня утром — одна из них, а потому он спешно принимает вызов, едва различает на экране контакт звонящего, совершенно забыв о том, что, пока Шаст спал, сам он подключил телефон, чтобы не слушать временами пропадающее радио; едва слышное «Блять» соседствует с шорохами из колонок.              — Ты на громкой, в машине я не один, поэтому давай по делу, — без прелюдий начинает он и краем глаза замечает, как Антон откидывается головой на сидение в нескрываемом недовольстве.              — Батюшки, серьезный какой, у меня аж очко поджалось, — хохочет Михайлов, и на его смех мгновенно реагирует Баки звонким единичным лаем. — Сы-ына, — умиленно взвывает, пока Арс закатывает глаза — просил, называется, по делу. — Ну, тихо, тихо, дома расскажешь, что там эти двое с тобой делали, — пауза, в которую у Арсения того и гляди начнет дергаться глаз, так и не вернувшись в нормальное положение. — Так.              — Кость, резче, — все же срывается от напряжения.              — Да не ори, что ли, а? Ты же с Антоном сейчас, кстати? Я просто по его душу и звоню, — объясняется Костя, и нервный тик теперь кажется даже не самым серьезным последствием собственной оплошности, особенно когда Шаст воодушевленно подает голос.              — Со мной он, да, здаров, — включаясь в разговор, вальяжно отвечает Антон, растягиваясь в кривой ухмылке на правую сторону, от чего Арсению хочется отплюнуться — что это еще за подбивание формулировки под себя, — пусть и неизвестно до конца, нарочно ли Антон произносит именно это.              — Вы же вдвоем приедете? Я просто тут с хавкой пытаюсь прикинуть, и мало ли, может, вы там чего-нибудь эдакого хотите, а я кухню распускать планирую, — сказанное Михайловым действует на Антона так, будто тот выиграл в лотерею, даже не покупая билета, а найдя тот посреди улицы в какой-нибудь подворотне — Арс прикладывает ладонь к собственной покачивающейся голове.              — Да не, Кость, спасибо, но я вроде всеядный, — самодовольно посмеивается Шаст, мельком бросая взгляд на Арсения. — Ну, Арсу разве что салатик какой-нибудь намути, а то он по виду сейчас с говном меня сожрет, — с вызовом вскидывает бровь, стараясь поймать зрительный контакт, и Арсений замечает это только потому, что исподтишка все же наблюдает за этим театром.              — Понял, принял, сделаем, — деловито ерничает Костя. — Жду тогда к восьми, всё без изменений, — Арс не знает, зачем тот повторяет эти уже обговоренные вещи, но железно уверен, что еще скажет Михайлову пару ласковых по приезде. — А, и, Арс, цепани с собой футболки парням, если есть под рукой, а то они полчаса назад тут жаловались, что ты им обещать — наобещал, но так и не подогнал в итоге, — вспомнив уже под конец об этом, Костя логично звучит громче, будто бы опасаясь, что не успеет сказать, и такая смена темы проходится по Арсению седативным эффектом, потому что заставляет умилиться, мол, помнят ведь еще, жуки, о том, о чем сам он умудрился забыть, и это приятно.              Разговор заканчивается спустя всего секунд десять, за которые Арс успевает обнадежить Михайлова, что все привезет, и свернуть диалог прежде, чем тот выляпается о что-нибудь ещё, и первые мгновения после окончания вызова в салоне висит многозначная тишина, в которой он не решается перевести взгляд на Антона, который все же не выдерживает этого молчания, привлекая внимание.              — Не такой уж он и неприятный тип, оказывается...              Напыщенная спесь пробивается в голосе и интонации Шастуна так, что глаза Арсения закатываются в черт знает какой уже раз за последние десять минут не только от его поведения, но и от возмущения на Костю, стечения обстоятельств и, в целом, всего того, из-за чего Антон победительски постукивает пальцами по коленке, гипнотизируя скулу Арса, упорно игнорирующего этот взгляд, потому что внутри такая свалка из ощущений и эмоций, что ему даже сказать нечего — мысленно он даже усмехается: «Где бы, сука, записать», а после все-таки переводит глаза на Антона, потому что тот говорит то, от чего хочется вышвырнуть его из машины.              — Я сейчас быренько переоденусь и вернусь, а ты пока подумай, кем представлять меня будешь, раз уж со мной разговаривать не собираешься, — и уходит сам, следуя озвученному собой плану — Арсений опускается головой на руль, чудом уследив за силой нажатия на клаксон — еще не хватало просигналить Шастуну в спину.       

      ***

             Антон не знает, что на него нашло, ни когда поднимается в номер, ни когда судорожно стягивает с себя грязные шмотки, ни когда засовывает голову под струю прохладной воды, чтобы привести в порядок примятые дорожным сном в машине волосы, — он ведь не хотел давить, но эта отрешенная морда Арсения, говорящего о каких-то друзьях, умудрилась ударить куда-то, где у людей хранится осознание собственной нужности другому человеку, а потому мысль о том, что в выборе между разговором с ним об их отношениях и какой-то попойке, Арс предпочел второе, раскаленным ножом прошлась по внутренностям. Сейчас ему и самому с себя смешно — что это еще за пубертатные замашки? — но так или иначе злость ему удалось поумерить только после звонка Кости, сменяя ту каким-то триумфальным облегчением, что он не отпустит Арсения сегодня, — если бы тот сказал ему ещё хоть раз, что ему нужно ехать, Антон не стал бы больше цепляться при всем желании, — потому что на каком-то шестом чувстве уверен, что если Арс сегодня свалит, то они даже то, что имелось у них в машине, потеряют, не говоря уже о прошлой ночи, которую Антон, смотря сейчас на себя в зеркало с потекшими ручейками воды по лицу и шее, хочет повторить так сильно, что сбивается дыхание, и это только усугубляет желание обсудить всё один раз окончательно. Мысль о том, что Арсению это может быть просто не нужно, Шаст даже рассматривать не собирается, — было бы не нужно, тот бы не позволил себе сделать еще один шажок, как не позволял и раньше, да и помня о том, как Арс цеплялся за его руки и перехватывал губы, стоило только Антону отстраниться дольше, чем на секунду, верить в то, что всё это горячная блажь, не получается, — потому что отбойным молоточком по вискам бьет арсеньевская фраза о том, что с ним это все творится еще с открытия.              Единственное, что поддается в голове шаткому и валкому самоосуждению — это собственная поспешность, но и её он слишком быстро отсекает в разряд ненужного, когда вспоминает, сколько времени они потеряли в общем, и сколько он дал Арсению на возможность всё обдумать еще разок — семь часов в дороге безо всякого посягательства с собственной стороны, — Антон считает, что этого достаточно, и согласен был бы пересчитать, если бы Арс сказал ему хоть что-то внятное и содержательное, а не предъявлял до кучи что-то, о чем Шаст понятия не имеет; не собирался бы снова спрятаться от него в свой кокон из недосказанностей и сожалений, да проще говоря, снова не строил из себя эгоистичную недотрогу, которую, на секундочку, меньше суток назад Шаст трогал так, что еще пару часов после не мог уснуть, и обоим всё нравилось, так что знает он таких, и повальное чувство усталости от всех этих догонялок, как в детстве, заставляет заколоть в боку. Самым неожиданно честным для Антона становится то, что сам он знает, что спокойно уйдет, если Арсений попросит, предварительно всё объяснив, — Шаст не станет напирать, не станет удерживать или творить еще кучу нездоровой околесицы, потому что зачем это все, особенно когда сам он по-прежнему придерживается правила, что в отношениях — пусть и таких несуществующих и криво-косоватых, как у них — всё решают оба.              Скидывая чистую одежду, в которую он сейчас не влезает только потому, что планирует предварительно сходить у Арса в душ перед поездкой в бар, в какой-то тряпочный мешок, подаренный персоналом отеля за продолжительное — ему и самому смешно, если подсчитать, сколько времени он был тут за неделю, — пребывание их гостем, Антон, абстрагированно от них с Арсением в угоду здравому смыслу, зачем-то думает о том, как живут люди, которые вынуждены поддерживать отношения на расстоянии, и первым делом почему-то вспоминает Димку, который перед тем, как обосноваться в Москве, пять лет жил с Катей на два города с учетом, что два года из этих пяти у них вообще была Савина, и справлялись же как-то, все перенесли, однако в одном Антон уверен даже больше, чем в том, что такая жизнь вполне сносима, — это вопрос не любви ни в одном из её контекстов, а именно выбора, потому что нужно иметь нечеловеческую смелость, чтобы сначала на такое согласиться, а после — терпение, чтобы в тяжелые моменты не плюнуть на всё это, отдавая предпочтение слишком легкому пути, а любовь в этом вопросе — это так, что-то непереводимое с книжечкиного на жизненный.              Окидывая взглядом номер перед выходом, Антон задерживается им на подоконнике и не улыбается, конечно, открыто, но внутри что-то подергивается от воспоминаний, как он затаскивал через окно пьянющего Арса с той идиотской автовышки, и думает, что это, наверное, самая романтичная чушь в его жизни — даже его конь фыркает где-то в сторонке, пусть и не куря, чтобы не сдохнуть, — и от следующей мысли, что такие истории не должны заканчиваться по-дурацки некрасиво, — это все арсеньевское влияние, не иначе, — окончательно решает, что сегодня они или даже он сам, если Арс все-таки не захочет принимать больше в этом участие, разберутся со всем и сразу.              — Сиги в тачке? — интересуется Антон, стоит ему только подойти к пассажирской двери машины, возле которой с водительской стороны уже курит Арсений, и тот ничего ему не отвечает, просто запускает ему пачку по крыше кузова, собирая ей всю пыль; Шаст не комментирует это тоже, потому что помнит, что там оставалось меньше трех после его последнего перекура в Норфолке, если эта та пачка, что он выкладывал на панель из кармана.              Арсений логично докуривает быстрее, и Антон думает, что тот сейчас наверняка молча сядет в машину — спесь развеивается на вечернем лондонском ветерке, оставляя только попытки прощупать почву, — но этого не происходит, и Арс остается стоять, запуская руки в карманы джинсов, чуть поеживаясь, пока Антону ничего не остается, кроме как чуть склонить вбок голову, выдыхая в сторону дым, — «Да говори ты уже», — видно же, что всё то время, что Шаст был в номере, тот высмаковывал формулировки, как и что преподать.              — Если ты хочешь что-то выяснять, то давай договоримся, — будто в нежелании закатывая глаза, шумно выдыхает Арсений и смотрит в упор. — Бар — нейтральная зона, и с этого момента мы постараемся хорошо провести время, а после уже... — подмахивает вытащенной из кармана рукой, после опираясь ей же на ветровик, и Антон почему-то уверен, что он врет.              — То есть вот так прям просто? — Шаст выбрасывает окурок прямо на парковке, наступая на него, чтобы затушить.              — Почему нет? — Арсений выглядит так, будто ему не стоит верить — пожимает плечами, вскидывает бровь и улыбается на левую сторону в невинной ухмылке, — Антон слишком хорошо видит, как ямочка справа подернулась на его щеке всего на миллисекунду, и усмехается себе под ноги, потому что Арс ужасно не умеет врать — а может, и не хочет, смягчая таким образом собственный отказ, — Шаст уже не знает, чего ждать.              — Потому что ты пиздишь, — не считает нужным ходить вокруг да около.              — Нейтральная зона и передышка, Шаст, — напоминает, выставляя на той же опирающейся руке указательный палец и наклоняя голову, стараясь заговорщически посмотреть исподлобья.              Отвечать на это Антон не считает нужным, поэтому молча вскидывает ладони в примирительном жесте, поджимая губы и наблюдая за тем, как Арсений усаживается в машину, — он обещал себе не давить и, что самое главное, даже в глубине души не хочет этого делать, — в конце концов, это звучит как план, и сам Антон будет рад немного расслабиться, пусть и в незнакомой компании.              Обозначенная Арсением, так называемая, «передышка» проходит хорошо все то время, что они отвозят Баки — Арс почему-то решил сделать это сейчас, а не перед баром, — что заезжают заправиться и, в целом, что находятся в одной машине уже без третьего пассажира на заднем сидении, по которому Антон уже немного грустит, а потому, едва они возвращаются в салон, чтобы выехать наконец с заправки — Шаст и сам не знает, зачем выходил, просто стоял рядом с машиной, пока Арсений бегал оплачивать, — ему хочется сказать что-то о том, что Баки — прекрасный пес, и без него у них, наверное, поездка была бы совсем не такой. Антон только сегодня утром это понял на каком-то интуитивном уровне, и был не то чтобы удивлен, скорее приятно одобрителен к такому стечению обстоятельств — Баки, как существо, о котором им обоим было необходимо заботиться, воспринимался им как самое настоящее дите, и при всем собственном отношении к родительству и прочим не интересным ему сейчас хлопотам — это был интересный опыт — заботиться о ком-то значимее кота вместе, — Антон бы его даже повторил с Арсом где-то через полгодика, когда можно будет снова выцарапать себе законный отпуск, и все это омрачается только одним — «Какого хуя вообще я об этом думаю?».              — У Кости милая девушка, — заговаривает Шаст и замечает, как Арсений немного улыбается — удивительно даже, что своему предложению о передышке он действительно следует стопроцентно, а может, и просто играет, черт его знает, — будто и не было этого утра, — и Антон не хочет это спугнуть. — Она когда Баки забирала, мне прям кольнуло, прикинь, — посмеивается, потому что говорить такое в их передышку от военного положения, наверное, не совсем уместно — что-то личное, — и Шаст думает, что, даже если Арс взбрыкнет, это будет тем самым своеобразным прощупыванием почвы и допустимых на этот вечер тем.              — В этом минусы домашних животных, — не выражая согласия напрямую, замечает Арсений с некоторой тоской в голосе — Антона такая реакция более чем устраивает, как бы ужасно это не звучало.              — Ты никогда не думал завести себе кого-то? — Антон спрашивает это с буквально хрестоматийной простотой, потому что это самый обычный вопрос в разговоре о питомцах, и Арс отчего-то напрягается, выпрямляя спину за рулем и почти прижимаясь к рулю, чем заставляет задуматься, что все-таки спугнул.              — Нет, — не резко, но посыл Шасту понятен, и он отводит взгляд в окно, рассчитывая, что больше ничего не услышит. — Но животное в доме — это, блин, да, круто, ну, что-то уже такое, с корнями, не знаю, как объяснить... «Семейное» будет звучать однобоко, — Арсений хмыкает как-то смиренно, и Антон улыбается тротуару, не поворачивая головы, пока на языке по лучшему рецептуру маринуется вопрос. — Блять, да что стучит-то вечно, — повышает голос, интуитивно глядя куда-то себе под ноги и следом назад, будто бы на проверку, пока Шасту хочется пошутить про неумелый перевод тем под тяжелым арсеньевским вздохом.              — У тебя бэха, хули ты удивляешься, — отвечает как что-то само собой разумеющееся, но не ставя себе цель дать Арсу ответ — скорее просто не сворачивать диалог.              — И что? — Арс выглядит нелепо, когда старается ощетиниться от понимания, что чего-то не знает, и Антон переводит на него взгляд, от которого, судя по реакции на тот Арсения, становится неловко даже самому себе — наверное, слишком красноречиво тепло, но осуждать себя нет и в мыслях.              — У них у всех, начиная с третьей серии, передние подвески болеют этой хуйней после сотки километров пробега, а щас вообще без продыху, считай, её гоняли, че ты хочешь-то от нее, — лениво поясняет, не отводя глаз, и весь Арс сейчас это буквально хуманизация вопроса: «И?», но Антон молчит — диалог строится, когда говорят оба.              — И что сделать, чтоб не стучало? — с глубоким выдохом и напускной отстраненностью интересуется Арсений, вызывая смешок.              — Шарниры смажешь, пропадет ненадолго, но после сотки или того меньше снова начнет стучать, — отвечает так размеренно и логично, что почти медово и липко — если бы Шасту сейчас предложили посмотреть на себя со стороны, он бы отказался.              — Ты про сайлентблоки, типа? Я закатывал её в сервис месяца три назад, мне все смазывали, — уверенности в своих словах у Арсения ровно столько, сколько осталось секунд на светофоре — Антон смотрит — три, и возвращает взгляд.              — Хуево смазывали, значит, — усмехается и думает только о том, что страшно хочет его сейчас поцеловать. — Смазку всегда лучше юзать для установки, а не все остальные, которые вообще бесполезные, — договаривает и мысленно считает в голове до тех же трех, решая, что, если Арс ничего не ответит в них, ляпнет то, что чешет язык.              Раз — Арсений закатывает глаза, но молчит, занимая рот шумным вдохом, в котором только слепой не разберет неозвученный камень: «Разумничался». Два — Антон по ощущениям сейчас лопнет от предвкушения, пока с водительского сидения доносятся звуки прочищаемого горла. Три — Арсений открывает рот, но вставить что-либо не успевает, — время вышло.              — Тебе ли не знать, как важно подобрать нужную смазку.              Рты в секунду закрываются у обоих: у Арсения, кажется, щелкает челюсть от резкости, у Антона першит в горле от сухости — «Посмотри на меня». Арсений не смотрит, цокает слишком показательно нервно и выдыхает так, что трясутся плечи — тоже сойдет за ответ за неимением большего, Антон не настаивает, но внутренне все-таки ждет.              Ехать в тишине получается после этого случая почти до самого дома, только на последнем светофоре перед въездом в квартал Арс зачем-то спрашивает о том, если ли у Шаста что-то из вещей на заднем сидении, и после отрицательного ответа салон на еще пару-тройку минут становится мавзолеем обоюдного молчания, после которого — Антон всем нутром чувствует — что-то поменяется, и перемены ждать себя не заставляют. Едва двигатель замолкает, Арсений тратит секунду на оглядывание машины перед уходом и вылетает из нее почти пулей, обходя ту сразу к багажнику, в который ныряет за собственной сумкой, пока Шаст успевает только прикрыть за собой пассажирскую дверь и тряхнуть ногами, чтобы задравшиеся от сидения джинсы приняли нормальный вид, а когда подходит к оставленному открытым багажнику сам, Арсения и вовсе уже нет рядом — тот спешно двигается к входной двери дома уже в паре метров от машины, и, видимо, слыша, как хлопает дверь под руками забравшего теперь рюкзак Антона, заставляет сигналку утвердительно пиликнуть, мол, всё в порядке — Антон думает, что ни черта не в порядке, и идет следом с мыслью лишь о том, что курить придется на балконе, чтобы сейчас не отставать.              Прикрывая за собой дверь в квартиру, взгляду удается уловить только спину Арса, скрывающуюся за углом коридора и, судя по звукам, прячущуюся в спальне, и Шаст старается перестать мусолить в голове что угодно связанное с ним, потому что это уже попахивает помешательством, и даже знает его причину — собственный характер противится уже успевшему пустить корни отдалению между ними, которое происходит вовсе не правильно просто потому, что они еще ничего не обсудили — Антон думает, что еще никогда так сильно не хотел использовать рот в своей жизни — целовать, говорить и есть, — и старается отвлечься на чисто бытовые необходимости, как, например, рюкзак с грязными вещами, которые по опыту не хочется отдавать на растерзание безжалостным отельным прачечным, хоть он понятия не имеет, есть ли та в его нынешней гостинице, поэтому необходимо дождаться Арса, чтобы спросить у него, можно ли воспользоваться его стиральной машинкой — дурость, но и на диалог можно выйти, пусть и куцый, и показать Арсу, что ему после бара еще точно необходимо будет вернуться в квартиру элементарно за шмотками, — у Антона на прицеле сразу пара зайцев, и, по его предположениям, убиты будут оба.              Арсений показывается в проеме коридора спустя примерно минуту, застигая Шаста с рюкзаком в руках в дверях в ванную, и вид у него такой, будто его несколько раз ударили шокерами — бешеный и растрепанный, — пока в ладонях умещается всякая мелочь, которую он, видимо, брал с собой в поездку, а сейчас собирается вернуть на место; Антон пропускает его в уборную и заходит следом.              — Я могу кинуть вещи постирать? — Антон задает вопрос в спину, скрывающую, как Арс расставляет что-то на полке над раковиной.              — В твоем отеле нет стиралки? — глухо не то из-за положения, не то просто по арсеньевскому велению, по арсеньевскому хотению, и Шасту, в целом, побоку причины.              — Нет, — незнание не освобождает от ответственности, но освобождает от статуса лжеца.              — Странно.              Многозначительно неверящую интонацию хочется выбить из Арсения хоть прижав к раковине, хоть поцеловав, но Антон заостряет внимание на том, что отказа, так или иначе, не прозвучало, а потому принимается запихивать поочередно вещь за вещью, отмечая, что он все-таки идиот — не станет же он стирать белые вещи с цветными, — он через такое уже проходил, и ощущения не самые приятные, примерно такие же, как от следующих слов Арса.              — Напомни скинуть тебе контакты хорошей химчистки, — и снова этот сучий тон и вздернутый подбородок, но Антон теперь видит новое дополнение, как в игре — опущенные напряженные лопатки, и думает, что Арсения сколько не изучай, все равно найдется что-то диковинное, что для собственных глаз было скрыто прежде, и на него даже злиться теперь не получается.              — Арс, — зовет Антон негромко, создавая поверхностную видимость, что просто хочет привлечь внимание, но, на деле же, мысленно почти уговаривает: «Посмотри на меня, если я в тебе вижу столько всего, что ты скрываешь, неужели ты во мне — нет?» и осекается следом от осознания, что он от Арса почти ничего никогда не прятал, если откинуть их первые взаимодействия. — Подскажешь, куда у тебя тут тыкать, чтобы я не налажал? — припечатывает улыбкой, и Арсений застывает на мгновение, бросив на него короткий нечитаемый взгляд через зеркало, после разворачиваясь и опускаясь рядом на корточки.              — В чем здесь можно налажать? — голос Арса срывается, заставляя его прочистить горло. — Подай бокс с капсулами, он сбоку за ней стоит, — наставляет уже будничнее, но Антон, пусть и отвлекаясь на просьбу, боковым зрением замечает, как Арсений застывает с видом, будто понял что-то такое, что имеет особую важность, и мысленно, чтобы не сбить, вопрошает: «Что? Что ты понял?», но Арсений смаргивает эту пелену в секунду, добавляя: — Пожалуйста, — Антон молча вкладывает ему в руки пластиковую коробку. — Спасибо, — опуская взгляд, благодарит Арс почти шепотом и, выпрямляясь в полный рост, ставит капсулы на верхнюю панель машинки.              — Бля, у тебя не падает, хочешь сказать? — так и оставаясь сидеть на корточках, Антон бросает нахмуренный взгляд вбок и ляпает первое, что приходит в голову, но у него есть оправдание — он не хотел снова возобновлять игру в молчанку, — заставляя Арсения почти застыть в тихом надрывном хихиканьи, которое настораживающе кажется полуприпадочным.              — Что не падает, Шаст? — прерываясь из-за смеха, всё же выговаривает свой вопрос, и до Антона не сразу, но доходит, подгоняя резко подняться с уровня арсеньевского паха.              — Извращуга, — покачивает головой, посмеиваясь тоже, Антон и все-таки спешит объясниться, хотя все и так понятно, но — опять же — важен сам факт разговора. — Я про отжим говорил, ну, типа, трясется, двигается и падает, — не может сдержать уже громогласного хохота, видя, как Арс жмурится от беззвучного смеха, распуская по переносице будто бы морскую рябь из маленьких волн — это красиво.              — Замолчи-и, — почти воет, но меньше, чем через минуту, успокаивает смех, не пряча почти шальной блеск в глазах, и смотрит так, как смотрел вчера перед самым первым поцелуем, отчего Шасту хочется хотя бы просто подойти к нему и коснуться.              — Арс, — зовет едва ли на уровне слышимости.              Все же приближаясь к нему мелкой поступью, Антон хочет ругнуться, когда даже остаточная улыбка Арсения спадает, сменяясь напряженной нахмуренностью бровей, под которыми взгляд такой, что смотреть захочется, только если позволяет определенный уровень нефизической близости.              — Что? — левый уголок губ, подергиваясь, кривится.              — Мы же поговорим?              Этот вопрос даже для самого Антона неожиданно звучит так, будто он совсем уже в это не верит, и Арс, видимо, слишком хорошо чувствует эту неуверенность, потому что пару раз осторожно и мелко кивает, будто бы боясь что-то обещать, а после отворачивается обратно к зеркалу, хватая из стаканчика на полке щетку; Шаст выходит из ванной молча, напоминая себе, что он не должен настаивать значительнее сдержанных дипломатичных напоминаний о необходимости разговора.       

      ***

             Оставаясь в ванной наконец в гордом одиночестве, Арсению хочется присесть от всей этой напряженки, потому что она нечестно отнимает зверское количество сил, коих у него и так по собственным расчетам осталось только на вечер в баре, учитывая, что после разговора с Михайловым Антон поедет с ним, и это вообще-то меньшее из зол, но Арс, думая об этом, создает хотя бы видимость решения висящих над ним проблем, которую и проблемой-то назвать стыдно, потому что из-за накаленной обстановки и временами вспыхивающих, как в калейдоскопе, эмоций разного качества — это все начинает походить на какую-то юношескую драму, — он утром купил булку в столовой мне, а до дома пошел провожать Катьку-Каракатьку! — ну что это такое, — Арсений, будь у него чуточку больше времени, опустился бы на бортик ванной или крышку унитаза, чтобы придумать пример получше, чем булки, но даже не пытается сразу по трем причинам: первая — мучное на сегодня лучше ограничить, чтобы не произошло казуса, буквально Кукоцкого, хоть тот и гинеколог, а не нужный Арсу специалист; вторая — есть все-таки хочется, и, если Костя, по совету Антона, удосужится покормить чем-то путным, Арсений, может, и смягчится к его болтливости, и третья — булками надо шевелить, потому что до выхода из дома остается чуть больше часа.              Под теплыми струями воды Арс все же возвращается к мыслям о том, что проблемы не решатся, если их игнорировать, и старается постепенно и без рывков распутать этот клубок из непониманий хотя бы со своей стороны, потому что это будет уже полдела, и в его голове все оформляется в полноценную картину достаточно просто.              Антон элементарно поторопился с выводами насчет влюбленности и соответствующим продолжением, а потому после, так называемой, «пробы» — так же, как и сам Арс в свое время, — сбежал и попытался доказать самому себе, что ничего в нем не изменилось — Аня тогда объясняла ему это через такие сложные термины, как «самостоятельное формирование половой идентичности без должной поддержки культуры», «дифференциация маскулинности» и других нетипичных для дружеского разговора словечек, и Арсений без нее бы тогда не справился, — так что понять Шастуна ему в принципе по определению слишком легко, и это, наверное, как раз одна из второстепенных неосознанных причин, почему он все же не стал совсем категорично вести себя с ним утром, и разговор этот, на который Шаст так сильно хочет выйти — не что иное, как желание извиниться с целью не прекращать из-за этого общение, учитывая, что ему еще неделю торчать в Лондоне — хоть бы посоветовался, что ли, на сколько брать билеты, но чего теперь судачить, — и все это Арсений, правда, понимает, особенно когда Антон смотрит этим просящим взглядом, будто бессловесно говоря: «Я облажался, прости, ну это я, прости, давай хотя бы по-человечески объяснимся», потому что это же, действительно, он, как тут откажешь. Арсений и не отказывает, просто оттягивает во времени, потому что безбожно устал от эмоциональной мясорубки, от которой успел поотвыкнуть, потому что Антон все еще горит где-то на и в груди, пока на губах, если постараться сыграть романтичного дурака – до сих пор легко вспоминаются его дыхание, в первое время чуть колючие трещинки и щетина, потому что Арсений, наверное, все еще мечтательный эгоист, который убежден, что его есть, за что любить, потому что отпускать Антона не хочется тоже и потому что временами на периферии здравого смысла буквально с пипидастрами пляшет навязчивая мысль, что ничего ведь не бывает зря, и их знакомство — такое невозможно дурацкое и дурацки невозможное — все-таки произошло, и эту мятежницу Арсений обычно игнорирует, как неадекватную фанатку в толпе, потому что она неоправданно много ждет.       Не укладываются в эту картину мира только два пазла, которые, как не впихивай, не вставляются, и это даже смешно, учитывая, что, уже закончив с водными процедурами, пора переходить к растяжке — пальцы-то в задницу вставятся, дело времени, — а что делать с этими выбивающимися из понимания фактами, Арс не знает, но мусолит их снова, хватая с бортика ванной заранее поставленный туда тюбик со смазкой. Если бы у него спросили, какой момент в его жизни он хочет прямо вычеркнуть из своей жизни, Арсений бы даже не постеснялся сказать — этот, и даром даже что он растягивает себя, чтобы переспать с бывшим, который не факт вообще, что приедет или согласится еще раз подставить свой дружеский член, думая о том, почему у них с Антоном априори ничего не могло выгореть — вишенкой на этом многоярусном торте абсурда становится то, что этот самый Антон сейчас находится с ним в одной квартире, а его шмотки и вовсе крутятся в стиральной машине в паре метров от задницы Арсения, которому уже даже не смешно, потому что если с пальцами вопрос сдвинулся с мертвой точки, то с теми невставляемыми пазлами — просто беда какая-то.              Первый: зачем в машине Шаст потянулся поцеловать его, когда проснулся, и это, если честно, даже не тянет на полноценную детальку — так, краюшка, низушка от пазла в том самом торте абсурда, — потому что, опять же, можно списать на его расфокусированное в угоду сонной дымке остаточное неосознанное желание, но второй буквально представляет из себя самую проклятую и уродливую детальку с двумя углублениями и парой выступов, потому что непонятными остаются как суть вопроса, кем Арсений должен его представлять в компании, так и его первопричина, которая по всем параметрам походила на что-то ревностное с учетом еще и того, как Шаст выглядел в тот момент.              Звук пришедшего уведомления с телефона, лежащего сейчас на стиральной машине, немного отвлекает, но ненадолго, потому что там наверняка Аня пишет по поводу завтрашних съемок, и этого секундного выпадения из размышлений становится достаточно, чтобы метафорично отвесить себе смачную оплеуху, потому что ничего не изменится, пока они с Антоном наконец не поговорят, и Арс действительно задается этой целью теперь уже всерьез, а не размыто с подоплекой не отказа, но прекрасно понимает, что произойдет это все — он надеется — не сегодня, и пора уже вернуться к насущным вопросам, потому что с собственной потенциально пригодящейся подготовкой он заканчивает, да и времени, по ощущениям, проходит уже достаточно, чтобы начать элементарно прикидывать, что осталось в гардеробе из чистого, удобного и не нуждающегося в глажке, чтобы — опять же — не тратить время.              Дискомфорт после растяжки почти не ощущается, потому что хотя бы в этом вопросе было на руку нахождение в ванной, а потому, когда Арсений все же опускает ступни на пол, неприятные ощущения остаются только из-за холодной плитки; он ставит себе в голове пометку: «Не забыть купить новый коврик» и даже планирует заняться этим завтра после окончания съемочного дня, потому что пора уже возвращаться в будничный ритм жизни после этого продолжительного отпуска, в который он все-таки, наверное, умудрился отдохнуть хотя бы физически.              Забирая с бортика смазку, Арс впихивает ту в карман халата не столько, чтобы все находилось на своих местах, а скорее, чтобы Шаст, если зайдет, не заметил ничего, что могло бы снова дискредитировать его, потому что на ум до кучи приходит еще и его шутка про смазку — «И загнать машину в сервис» становится еще одним пунктом плана на ближайшую неделю.              Сообщение от Ани гласит, что она заедет за ним завтра в десять утра, и вдаваться в подробности, почему она вообще намеревается поехать с ним, нет смысла, — все обсуждения — это проблемы завтрашнего Арсения, а сегодня ему нужно как минимум хорошо выглядеть и как максимум — не оторвать при встрече голову Косте, а с остальными мелочами придется разбираться по мере поступления.              В квартире неожиданно тихо, что на секунду поселяет в голову мысль, что Шаст мог снова уйти, но тот, стоит только полноценно выйти в коридор, обнаруживается на кухне с чашкой чая — откуда в квартире чай? — на столе напротив, с телефоном в руке и лицом, будто обсуждает не иначе как план на случай апокалипсиса, оставаясь, что самое страшное, все равно невероятно притягательным для собственного взгляда объектом — Арс даже позволяет себе пару секунд посмотреть на него такого, маскируя это за необходимостью потуже затянуть пояс халата.              — Ты все? — Антон реагирует на звуки, поднимая взгляд на Арсения, и чуть дергает уголком губ, разглаживая морщинку на лбу от хмурой задумчивости. — Я просто тоже хотел... — не договаривает, поднимаясь на ноги и пряча телефон в карман широких джинсов, а после подходит так мягко и осторожно, не возвращая лицу былую грузность, что смазка в кармане при всей невозможности такого факта начинает будто бы сильнее оттягивать карман вниз, тяжелея, и Арс напоминает себе, что он никому ничего не должен, а пуританской морали самое место под крышкой той самой анальной смазки. — Я быстро, а то уже восьмой час, — чуть мнется, перебирая кольца. — Тебе долго еще?              Шаст с чуть приоткрытым ртом смотрит так, что начинает сосать под ложечкой от забытого ощущения совместных сборов, которые всегда казались Арсению чем-то восхитительно-интимным безо всякого пошлого подтекста, потому что ждать друг друга; советоваться, мол, нормально ли; поправлять торчащую на кофте сзади бирку; проходить мимо зеркала, выхватывая чужое отражение, и ловить себя на мысли: «Давай никуда не пойдем?», думая о том, как же невероятно повезло; хватать с собой без слов что-то потеплее, замечая, что кто-то из двоих одет слишком легко для позднего возвращения; просить высушить голову, даже если они уже опаздывают; у того же зеркала, пока один проверяет внешний вид, подходить сзади и утыкаться лбом в верхний позвонок, отмечая, что запах, который, на самом деле, можно из тысячи узнать, из-за недавнего нанесения пахнет сильнее и резче обычного, и отстраняться, не забыв поправить цепочку, чтобы та лежала как прежде; с самодовольным гонором отмечать, что, если другие присутствующие не заметят, какая они красивая пара, ему жаль их вкус; спрашивать, сколько времени осталось до приезда такси, а после намекающе предупреждать, что он не берет ключи, но все равно быть уверенным, что их возьмут за него — Арсений вскидывает взгляд, чтобы уловить зрительный контакт, и думает: «Я всего этого с тобой так сильно хочу, что на тебя почти больно смотреть», и Антон, словно замечая, что мыслями он далеко не здесь, проходится костяшкой указательного пальца по его предплечью, напоминая, что они всё еще здесь, где ничего из представляемого нет и быть не может.              — Тебе долго еще? — значительно сиплее и тише повторяет Шаст, находясь так близко, что от его дыхания нагревается влажная челка.              — Одеться только, — прочищая горло, Арс спешит, наконец, окончательно вернуться в реальность и чуть отступает, но Антон успевает поймать за запястье.              — Подожди.              Арсений от этого шепота застывает, как по самой громогласной команде, и, думая, что он слабак, ждет, сам еще пока не зная, чего именно; Антон медленно разжимает свою ладонь на запястье и ведет ей выше, но ничего больше не говорит, заставляя Арса опустить взгляд на чужую руку, большой палец которой едва ощутимо поглаживает самую кромку плеча, и телефон в чужом кармане вибрирует так, что в тишине заставляет вздрогнуть обоих, так и не дав понять, к чему был этот жест, потому что они синхронно отодвигаются друг от друга с шумным выдохом, пока в голове Арсения бьется насмешливое: «Так бережно после того, что было ночью».              Полноценно разойтись получается только после неловких ухмылок и никому не нужных нечленораздельных бормотаний о том, что им нужно ускориться, и Арс думает, что не написали о любви еще той книжки, которая в полной мере бы отражала все происходящее в его голове, потому что от последних пяти — или сколько там прошло — минут он успел разогнать в собственной голове опасный ураган, который после себя оставил только потрепанные на бельевой веревке с прищепками сверху не фотографии даже, а картинки, на которых в мелочах изображено то, как он хотел бы видеть свою и чужую любовь — спокойную, красивую, честную, временами торопливую, нужную, уважительную, согревающую и умиротворяющую, но по всем фронтам невозможную, а потому он идет сейчас резкими шагами в комнату и спешно ныряет в шкаф в попытках хоть так отвлечься — «Слабак».              После пяти минут тщетных поисков чего-то относительно теплого для внезапно испортившейся погоды по шкафу в спальне найти подходящую вещь теперь уже в платяном шкафу в коридоре, когда в нем, по ощущениям, упало три бомбы — это в арсеньевском чуть нервозном состоянии полноценная красная тряпка для быка и необходимость добавить лишний пункт в планах на завтра — «Вызвать клининг», — а потому, когда он чуть ли не весь залазит в отдел с полками в поисках уже хотя бы самого обычного свитера и слышит за спиной — буквально в метре от себя — покашливания, сдержать испуганный вопль удается с трудом.              — Арс, а... — начинает Антон, стоит только обернуться на него через плечо. — Мне бы полотенце, — улыбается, поджимая губы, когда замечает, как Арсений с облегчением выдыхает, прикрывая глаза.              — Тебе бы полотенцем, блять, — бормочет Арс на выдохе, пока тянется к верхней полке в надежде, что не придется искать то по другим шкафам, меньше всего надеясь быть услышанным, но у Шастуна, видимо, все в порядке со слухом.              — Сорян, если напугал, — сожаления нет ни в голосе, ни в выражении лица, которое Арсений замечает, разворачиваясь с полотенцем в руках, и которое в следующую же секунду становится нечитаемо-насупленным, стоит только Антону опустить взгляд на приоткрывшиеся до пояса из-за поднятых рук полы халата — Арс запахивается так быстро, что от резкости движений хрустит лопатка.              С языка каким-то чудом не срывается «Извини», которое Арсений ловит буквально за первую букву, когда напоминает себе, что его вины в неловкости и быть не может, а эти тучи обоюдной тяжести нагнали они оба тем самым сквозняком, который поочередно контрабандой привезли из России — и ни одного нового магнитика на холодильник, но не то чтобы Арсений в принципе их собирал.              — Я погнал, — зачем-то рапортует Антон после нескольких секунд нахмуренности и жевания нижней губы, которые Арс не хочет разбирать на предмет причин, а затем уходит с продолжительным сопящим выдохом, в котором читается, наверное, осуждение — Арсений, если это было оно, остается с ним солидарен.              Не допуская больше таких оплошностей ввиду привычки жить одному, он шагает в спальню, закрывает ее зачем-то на два оборота, мучая ни в чем неповинный замочный барашек гонором, и ловит себя на мысли, что жалеет об отсутствии в собственном гардеробе паранджи — сегодня закрыться хочется максимально, — но с приятным облегчением замечает, что это единственное, о чем он в принципе может даже просто сожалеть, не говоря уже о полноценной жалости, потому что прежний диссонанс значительно поумерил свой пыл в отношении и без того умученного собственного мозга, и это не может не радовать, — Арс почему-то отмечает и с гордостью, и с надеждой, что сегодня он поступал и будет поступать правильно, чего бы ему это не стоило — в конце концов, не сможет изменить ситуацию, изменит отношение, можно подумать, у него такое в первый раз.              Заменой несуществующей парандже становятся непримечательные, но любимые черные джинсы с прорезями на коленях и такого же цвета тонкий пуловер крупной вязки, который согреть может разве что мыслями о том, как он Арсению идет, потому что расстояние между стяжками после нескольких стирок в некоторых местах стало достигать миллиметров пяти, не меньше, но Арсу в целом нравится, как он выглядит — неброско, просто и, может быть, даже чуть моложе своих лет, потому что сопутствующий всему внешнему виду взгляд выдает его едва ли не с потрохами, делая из него какого-то разгильдяистого студента какой-нибудь питерской художественной академии — он себе их так всегда и представлял: умученные, загнавшиеся, взъерошенные, немного даже отстраненные от любых гротескных вычурных образов, потому что на кисточке они вертели всю ту жажду кому-то понравиться за одежку, мол, «ну, увидь во мне что-то глубже, я же сам себе лирический герой», — Арсений смотрит на свое отражение в зеркале на раззявленной двери шкафа, думая, что умудрился даже немного похудеть, и дело здесь вовсе не в прекрасных свойствах черного цвета, который, как известно, стройнит; он закатывает глаза, потому что причина становится до обидного прозаичной — он всегда сдает в весе, когда влюбляется, черт бы побрал эти гормоны.              Сборы заканчиваются едва ли успев набрать обороты, и Арс принимается за отброшенный на кровать халат, который нужно будет повесить в гостиной на сушилку, чтобы тот просох, но предварительно вытаскивает из кармана утяжеляющую правую полу смазку, возвращая её на законное место — за какую-то не распакованную еще даже свечку, подаренную Аней черт знает зачем, на полке над кроватью, снова на автомате заглядывая в отражение и для проформы поправляя челку, чтобы та высохла в нужном положении — Арсений вносит в список дел пункт «подстричься», за которым по опыту априори тянется «разочаровать фанатов», которые временами любят его челку даже больше, чем его самого за эти вьющиеся на грани аккуратности прядки, — ему самому кажется, что они ему не идут в отличие от хотя бы того же Антона, которому нужно будет незаметно подложить под нос фен — Арс фыркает с формулировки, думая, что это все образ питерского парнишки, — и выходит наконец из спальни, по пути отмечая, что в ванной уже не шумит вода, — им бы, действительно, ускориться.              Разглаживая дольше нужного складки на висящем на сушилке халате, Арсений меньше всего ожидает, что Антон подойдет не просто, чтобы как обычно что-то спросить, а чтобы молча опустить груду выстиранных вещей на ближний к нему край и начать развешивать их рядом — мысли об уютности сборов снова одолевают не утружденный сейчас важными мыслями мозг, и Арс, не желая поднимать глаза, зачем-то начинает считать про себя, чтобы отвлечься. Раз — Антон расправляет на одном из самых дальних прутьев футболку, пропуская пару мелких складочек, которые иррационально хочется разгладить самому. Два — Арсений все-таки не сдерживается и слышит на это откуда-то сверху смиренный вздох Антона, который уже занят шуршащими джинсами. Три — в тишине слышно, как с его плохо, видимо, просушенной полотенцем челки на паркет падает капелька, заставляя проследить её взглядом, и Арс прикрывает глаза, последним замечая, что Антон уже повесил еще и толстовку. Четыре — Арсений слышит, как Шаст прочищает горло, и просит высшие силы, чтобы тот молчал. Пять — высшие силы сегодня благосклонны, Арсений, открывая глаза, следит за появившимися на сушилке еще одними штанами. Шесть — свежая ранка от заусенца на чужом безымянном пальце, по мнению Арсения, выглядит мило, пока комок вещей редеет на глазах, — оставшиеся пара футболок и рубашка кажутся беззащитно куцыми. Семь — Антон шумно вздыхает, пока Арс находит свои руки разглаживающими даже то, что было повешено без складок, и прикидывает, успеет ли досчитать до десяти. Не успевает, потому что восемь — собственных холодных от мокрой ткани пальцев, поглаживая, касается не многим теплее чужая ладонь, заставляя Арсения замереть.              — Спасибо, что помог, — по-доброму насмешливый шепот звучит громче сигнальной тревоги, вынуждая Арса опомниться, отдернуть руку, перевести взгляд на возмутителя спокойствия и пожалеть об этом в следующую же миллисекунду, — «Красивый».              — Ты пойдешь в этом? — Арс лукавит, когда произносит это с напускным неодобрительным полунамеком, продолжая сканировать глазами пеструю рубашку Антона в желто-оранжево-красный квадратик поверх обычной черной футболки с длинным рукавом. — У нас вроде не гавайская вечеринка с лондонскими настроениями, — ему бы самому понять, что он несет.              — Нормальная рубашка, — бурчит Антон в ответ, и Арсу хочется спорить хотя бы потому, что: «Блять, Шастун, да она ахуенная!».              — Дурацкая какая-то, — Арсений не знает, зачем и кого убеждает в этом сильнее.              — Какая есть, очень сорян, что задели чувства депрессивных библиотекарей, — задиристое ерничанье звучит почти оскорбленно, пока Арс сам не замечает, как с тем же настроем начинает возмущенно хватать ртом воздух.              — Библиотекари выглядят не так!              — Да похую мне, — вставляет без промедления и тушуется следом. — Извини, ты... — растягивает гласную, будто бы оттягивая момент или подбирая слова. — Прекрасно выглядишь, — расправляет плечи Антон, принимаясь перебирать правой рукой кольца на левой, и Арсений неожиданно ловит себя на мысли, что сейчас хочет опуститься на диван за его спиной и вообще никуда не пойти — нервы сдают окончательно, и все, как один, на пятерки.              — Спасибо, — скорее бубнит едва слышно, чем нормально благодарит, потому что внутренне начинает ругать себя за этот спектакль — Антон выглядит многим лучше него не то из-за этой треклятой рубашки, не то потому что заметно посвежевшее лицо, которое, в отличие от собственного, кажется выспавшимся, и лучше бы он вообще не брался ничего комментировать.              — Ты все уже? Я вызываю такси? — переводит тему Антон, за что Арс мысленно рассыпается в благодарностях.              — У тебя башка мокрая, — не сдерживается.              — Ну, по дороге досохнет, что я сделаю, — Антон мелко разводит руками, и Арсений не решается спорить, потому что напоминает себе, что не имеет никакого права советовать что-либо, вызванное заботой.              — Вызывай, — роняет он, уходя на кухню, чтобы попить, и радуется, когда Шаст не идет за ним — нужно передохнуть от компании друг друга, иначе это все обернется еще одной порцией гонора от самого себя, потому что Арс только сейчас начинает чувствовать неловкость от факта, что они приедут с Антоном вместе, и остается надеяться, что Костя ничего не растрепал по неосторожности своим дружкам — для него самого они скорее старые приятели.              Стоя спиной к столовой зоне, Арсений успевает залить в себя полтора стакана воды — «Водный, мать его, баланс», — прежде чем Антон появляется перед глазами, обходя стойку и оказываясь напротив, чтобы сказать, что такси приедет через пять минут, но после этого не уходит, а продолжает стоять, упирая телефон в ребро столешницы, и спустя минуту грузного молчания все же подает голос снова.              — Я ссу немного, если честно, — это звучит так честно и внезапно, что Арсений не сдерживает нервный смешок — он-то сам не немного. — Ну, типа, это твои кенты, а я там сейчас такой: «Здрасьте, я Настя», — поджимает губы, хмурясь и только сейчас давая возможность по всем телодвижениям, которые Арс прежде игнорировал, увидеть, что и он тоже «ссыт» не немного, и в каком-нибудь другом мирке, с другим порядковым номером — может, две тысячи семнадцатым или того раньше — при других обстоятельствах, кому-то другому — кому-то, кто не Арсений — сейчас бы ответить ему, что никакая он не Настя, он — Антон, и подбодрить, сказать, что все пройдет хорошо, но мирочек у них один, а номерочек хоть и порядковый, но беспорядочный и того убежал куда-то вперед, и у Арсения нет никакого права делать вид, что все в порядке.              — Тебя туда силком никто и не тащит, — фыркает и, только озвучив, осознает, как колко и резко прозвучал, но не жалеет — ни себя, ни кого-либо еще, — и Антон, судя по вызывающе вскинутой брови и сведенной челюсти, с ним согласен.              Он уходит так спешно, что Арсений не успевает составить себе труда подумать о чем-то кроме того, что нужно все-таки захватить обещанные футболки, и шагает в спальню под мимолетным вопросительным взглядом Антона, который уже успел обуться и стоит ждет его в коридоре. Футболки оказываются на том же самом месте, что и пару лет назад, когда Арс закинул их на самую верхнюю полку шкафа, забыв задарить, а после, даже имея возможность передать ту хотя бы успевшему переехать под крылышко к Михайлову Русских, все равно почему-то не стал ворошить, потому сейчас удивительно даже, что они снова собираются вместе, и даже Блох — с какой-нибудь очередной международной стажировкой поди — соизволил почтить их своим присутствием. Эти мысли закономерно немного задабривают, и Арс, выходя в коридор, снова возвращается к тем идеальным совместным сборам, которые мусолил в голове часом ранее, потому что Антон, вразрез всем событиям, смотрит так тепло и выжидающе, будто Арсению, которому сейчас, на самом деле, некуда, кроме как в карманы, что априори неудобно, положить ключи, должен попросить его захватить их в свою поясную сумку, а после осекается и немного даже укоряет себя, когда вспоминает, что в одном из потенциальных сценариев развития вечера он не появится дома сам, не говоря уже о совместном возвращении, и ключ в руке почти печет, когда они молча спускаются к такси.       

      ***

      

Скриптонит — Положение

             Антон почти гордится собой, когда, уже сидя в такси, всерьез впервые за вечер обдумывает, что происходит, и дело даже не в том, что он не выматерил Арсения за все его выкидоны, а в том, что он все-таки, собрав в кулак яйца, настоял на разговоре и не отступил от своего плана даже при всем наличии объективно смущающих его составляющих. Да, разумеется, он не против провести время в баре, но тот факт, что он там, видимо, будет единственным вхожим в компанию незнакомцем, когда их с Арсением перемирийная передышка накладывает определенные сложности во взаимодействии, всё же заставляет засомневаться в правильности своих действий, особенно если рассмотреть происходящее без дымки собственных целей, потому что Антон, по сути, врывается в чужое личное пространство, и здесь даже не надо быть знатоком психологии человеческих отношений, чтобы понять, что такой финт своими большими ушами — не совсем здоровый и правильный поступок, но очевидный его плюс заключается в том, что самому Шасту из-за этого не приходится искать других объяснений скверной реакции Арса, чтобы не найти там чего похуже и не растерять и без того мизерные крупицы смелости, которые в последний час достаются из таких глубоких резервуаров, что Антон даже сам не знал, что они в нем имеются. Такая настойчивость в самом себе слегка пугает, потому что Шаст упорно отказывается искать свою конечную цель, потому что фактом разговора можно прикрываться сколько угодно, но он тоже должен чем-то закончиться, и Антон упорно игнорирует любой из итогов, потому что за каждый из них страшно настолько, что он даже не может оформить это мысленно во что-то внятное, не говоря уже о лаконичности и точности, просто держит, как самых отбитых бойцовских псов в вольере, не зная, чего от них ждать, и найдется ли вообще достойный противник, на которого их не жалко будет выпустить, чтобы не скорбеть за зря.              Единственное, что помогает отвлечься — это, наверное, то, чего Антон меньше всего ожидал не то что от вечера, а в целом от жизни — переписка с Пашей в директе оживает раз в десять минут вот уже больше часа, и начал её вовсе не сам Шаст. Не то чтобы они с Волей никогда не реагировали на сториз друг друга или не хохотали при встрече в том же Главкино над какими-то публикациями друг друга, но это все случалось постфактум и не выходило дальше системы координат поста или истории, а сейчас с легкой руки Паши они после его комментария на собственную историю говорят о том, о чем Антон планировал не вспоминать вплоть до конца месяца — тот противный корпорат, на который уламывал Стас.       Шаст заглядывает в переписку, чтобы проверить, не пропустил ли он за этими перебежками до такси сообщение, и чуть проматывает диалог вверх, снова возвращаясь в начало разговора, и хорошо помнит, как сделав себе чай и опустившись на кресло на арсеньевской кухне, смутился, когда после огонечков на виды Норфолка от Паши пришло: «Кстати, я рад, что ты согласился провести майский корпорат» с парой скобочек уже вдогонку, и последующий ответ на вопросительные знаки от самого Антона, который только этим и мог выразить свой вопрос, чтобы не подбирать аккуратную формулировку: «Это я тебя им посоветовал, но Стасу ни слова» со смеющимся смайликом, от которого стало по-хорошему не по себе. Антон сидел тогда и думал только о том, что это не то чтобы невозможно — какой уж там, с ним в последнее время вообще происходит что-то, от чего всякая невозможность заглатывает по гланды, — это скорее неожиданно, потому что с чего бы Паше советовать его как ведущего мероприятий, пусть тот и наверняка не в курсе о его отношении к такому типу заработка, а после почти это же и спросил, но в более мягкой форме, и следующее сообщение пришлось обрабатывать дольше обычного, потому что с экрана читалось: «Да я бы вообще и сам провел за такие-то деньги, но буду сидеть там гостем, потому что это мой приятель, просто он попросил дать контакты кого-то, в ком я уверен». Ситуацию в тот момент удалось разбавить Арсению, который выполз из ванной и напомнил о том, что у него, помимо работы разной паршивости, есть и то, от чего сердце еще не разучилось заполошно заходиться в восторженной от одного вида влюбленности, которую Антон, даже если бы захотел, наверное, не смог бы проигнорировать.              Возвращаясь к диалогу после той неловкой и непрошенной нежности между ними в коридоре, мысли как-то сами собой сформировались в то, что Воля, который с потолка бы это решение не взял, понятия не имеет и не может быть уверенным в качестве работы Шаста в качестве ведущего, а значит, эта уверенность в нём подкреплена чем-то еще, что, наверное, можно объяснить присутствием на самом вечере Паши, который как-то раз высказался, мол, «не люблю я всех этих массовиков-затейников на праздниках, мешают они только», и Антону отчего-то стало до прикрытых век приятно, что он и отвечать ему взялся только уже после душа, пока ждал Арса у двери. Это что-то мальчишески-ностальгическое дёргается в нём каждый раз, когда Воля, на которого сам Антон еще по юности смотрел в телеке и думал «Вау», выделяет его среди всей этой когорты людей, ходящей под камеди, и ответить тогда хотелось что-то в таком же ребячливом настроении, а потому он бегло набрал «Пиздец ты успокоил, конечно», и сейчас даже немного робеет читать пришедший буквально несколько секунд назад ответ, который горит внизу экрана интригующей плашкой о новом сообщении. Арсений по правую руку начинает сильнее обычного ерзать, чтобы заглянуть в лобовое, и Шаст отвлекается на него снова, думая, что Паша может немного подождать.              — Все норм? — Антон не успевает ни дать голосу окрепнуть после долгого молчания, ни подумать о нужности этого вопроса, задавая который, — следит за Арсом с такой внимательностью, будто снова готовится, что тот ничего дельного ему не скажет, а потому придется пробиваться через все эти висящие кулисы с надписью: «Я вообще-то актер».              — Там перекрыли дорогу, пробка теперь, — неожиданно открыто отвечает Арсений с заметной нервозностью и, не удосужившись посоветоваться, ныряет в проем между водительским и пассажирским, спрашивая у таксиста что-то о том, могут ли они выйти здесь, чтобы не ждать, а после возвращается и уже на понятном русском резюмирует Шасту: — Просто пешком дойти будет быстрее, здесь два квартала, можно и прогуляться.              Спорить Антон не берется, хоть и мимолетно кидает взгляд в окошко на моросящий дождь, который даже издалека кажется холодным и недружелюбным, но Арс немного хмыкает чему-то сам себе и качает головой из стороны в сторону, пока таксист съезжает на ближайшую удобную для остановки обочину, и всё, наверное, хорошо — здесь же, если довериться, должна быть всего парочка кварталов.              — А ты еще говорил, что я с мокрой башкой, — говорит Антон во впередиидущую спину, чтобы Арсений позволил себя нагнать, но он только коротко хихикает и не сбавляет шага, отчего Шаст решает, что разберется с этим после того, как ответит наконец Паше.              «Ой, Шастун, на произвол судьбы тебя не кину, не ссы», — читается с экрана первым, а ниже пары смеющихся смайликов красуется: «Мы своих не бросаем», и Антону хочется ненадолго остановиться, но вместо этого он снова оглядывает спину Арса и просто глубоко вдыхает, думая, что понятия не имеет, обернулось бы всё вот так, продолжи они «Импровизацию», — Арсений впереди немного замедляется, когда все-таки решает обернуться, и весь этот момент Шаст хочет оставить себе хотя бы в виде пятнадцатисекундного дурацкого видео.              — Арс, — направляет камеру на широкую спину, и её обладатель оборачивается, а после, мельком замечая, что его снимают, начинает улыбаться — «Актер». — Зачем ты повел нас гулять в дождь? — Антон почти не узнает свой смешливый голос.              — Мы же идем в «Красный Октябрь»!               Арсений даже мелко вскидывает руками, напуская важности, и продолжает улыбаться так, что Антону кажется, что такой улыбке сдаются без боя, но мозг обрабатывает полученную информацию быстрее, чем можется чувствовать от наплыва эмоций, и до него резко доходит, что странноватое название Костиного бара «RedOct» — это не что иное, как дань того России-матушке, отчего Шаст ржет так, что приходится поймать на себе несколько взглядов любопытных прохожих — не важно вообще, он здесь проездом, чтобы творить бардак, — а после наконец нагоняет тоже негромко хихикающего Арсения, который либо взялся стопроцентно следовать их передышке, либо — хотелось бы — тоже чувствует хотя бы часть того, что клубится в нем самом. Антон снова ныряет в диалог и видит еще одно новое сообщение в ответ на только опубликованную историю: «Ничего себе у тебя друзья», и думает, действительно, ничего себе, но вовсе не по отношению к Арсу, потому что дружить в губы друг другу — это слишком расточительная глупость от сердца, тем более когда этот не-друг такой; Шаст отправляет три смеющихся до слез смайлика и уже вдогонку решает, что не лишним будет сказать «Спасибо» — за все вообще в целом, и лайки на его сообщениях разувериться в их правильности не позволяют.              В бар они всё же немного опаздывают; Антон замечает на часах «8:14», когда Костина ладонь в широком панибратском похлопывании проходится по собственной лопатке, но, даже если бы это и было серьезной проблемой, нашлась бы еще более напрягающая, потому что Антон, боковым зрением наблюдая, как Арсений хохочет, обнимается и здоровается с тремя сидящими за столиком парнями, слышит исключительно русскую речь, и обнадеживающие мысли о том, что ему не придется активно участвовать в разговорах из-за своего косого английского, машут ему прощальным факом — что у них тут за русская диаспора вообще, думает он, когда отстраняется от Михайлова, чтобы пожать три протянутые в приветливом знакомстве ладони.              Успеть разглядеть всех в эту суматошную минуту логично не удается — сейчас последовательность имен бы запомнить, а дальше разберется, — и, опускаясь наконец на полностью свободный двухместный диванчик, который, видимо, оставили им с Арсением, Антон наконец может оглядеться на местности и уделить время тому, чтобы получше рассмотреть арсеньевских приятелей.              Сегодня зал заметно отличается от того, каким он видел его в прошлый раз, когда они забирали Баки, потому что даже стол, заставленный тарелками с разными закусками от чипсов до хамона и чечила, за которым сидят они, расположен как-то не по-людски — придвинут к стойке, оставляя до нее расстояние буквально в метр, а с оставшихся трех сторон вокруг него стоят те самые диванчики, которые, видимо, были взяты взаймы у столов вдоль окон, потому что те сейчас и вовсе являются подставкой для обычных барных стульев — Шаст только сейчас отмечает, что, кроме них, никого из посетителей нет, а значит, Костя либо закрылся раньше, либо и вовсе не работает по воскресеньям, во что верится слабо. Различая на фоне басистый гогот, Антон поднимает взгляд на происходящее по левую руку от себя и замечает рядом с Арсением, кажется, Валентина, который издалека напоминает ему родного Макара, и Костю, но не того, который Михайлов, а похожего на какого-то испанского наркоторговца, и Арс хохочет, пока они натягивают на себя футболки, не постеснявшись предварительно оголиться прямо тут — Антон не осуждает, просто пытается привыкнуть. Костя, который уже относительно свой, отвлекает его от третьего, опирающегося сейчас на спинку дивана, парня, — кажется, он представился как Оскар, — чтобы спросить, что он будет пить, и Шаст, почти не думая, отвечает стандартную виски-колу, из-за которой приходится потерпеть недовольное лицо Михайлова, бурчащего: «Ну, где оригинальность?» и уходящего к стойке, чтобы все-таки намешать эту «бурду, Шастун», давая Антону возможность вернуться к разглядыванию оставшегося — «Ну и имя!» — Оскара слишком вовремя, потому что Арсений как-то по-особому мягко и кротко подходит к нему сейчас, чтобы приобнять и шепнуть что-то на ухо, отчего Антон сам не замечает, как слишком красноречиво хмурится, заставляя всевидящего Михайлова, протягивающего полный стакан, опуститься на подлокотник рядом с собственным плечом и шепотом внести пасмурную ясность, говоря: «Расслабься, это его бывший».              Антону хочется усмехнуться в его отстраняющееся лицо, потому что совет расслабиться в таком контексте, даже если Костя понятия не имеет о том, что происходит между ними с Арсом, звучит как самый настоящий абсурд — или это просто что-то накатившее из-за нервирующей суматохи, — Шаст не знает точно, но убежден, что он теперь до конца вечера не расслабится, если Арсений прямо сейчас не сядет рядом, потому что вся та потенциальная неловкость, которой он боялся, набирает обороты и заставляет лебезить и дергаться, по ощущениям, в тройном размере, и Антон мог бы хотя бы немного до состояния «терпимо» выдохнуть, если бы чувствовал, что Арс не бросает его здесь одного, хоть это даже мысленно звучит комично.              Все происходит слишком быстро — Антон едва ли успевает приложиться к своему бокалу, чтобы смочить горло, когда замечает, как Арсений обходит диванчик вшивого Оскара, опустившегося на него парой секунд ранее, и садится рядом, оказываясь прямо напротив самого Шаста, который сейчас даже выражение своего лица представлять боится, потому что мысленный вопрос: «Что это все за хуйня?» снежным комом наращивает на себя максимально неприятные эмоции. Спустя всего мгновение Антон находит себя разглядывающим этого Оскара и хочет думать, что Михайлов просто неудачно пошутил, потому что у него в голове не укладывается, как этот забитый партаками от запястий до шеи стереотипный серфер — кто бы здесь говорил о гавайских рубашках — может быть арсеньевским бывшим, но не верить в это у Антона нет никаких предпосылок, особенно когда Арс, скинув на столик телефон и ключи, переводит на него очаровательный своей шалостью взгляд и встает, легкой походкой двигаясь к бару, где уже вовсю орудует Костя.              Вдыхая поглубже в попытках привести себя в хотя бы мнимое спокойствие, потому что чего он вообще так разнервничался — люди же могут поддерживать прекрасные отношения с теми, с кем когда-то были близки — та же Ира, с которой он не планирует обрывать приятельское взаимодействие, ему в пример, — Антон почти ухватывает за хвост самообладание и здравый смысл и даже позволяет себе проследить за тем, как на диванчике по левую руку от него во всю спорят двое из ларца в одинаковых подаренных футболках — «Похуй на имена», — а после будто бы режется этим же острым хвостом, когда Арсений, возвращаясь за стол, безобидно проходится ладонью по плечу Оскара и усаживается рядом с ним, закидывая ногу на ногу, оголяя коленки в прорезях. Перекурить хочется так, что это воспринимается едва ли не панацеей от комка негатива и непонимания, в который Антон сейчас буквально превращается от макушки до пят, а потому, зная, что все эти ощущения и картинки перед глазами могут быть просто утрированными из-за нервозности от новой компании, он делает еще три внушительных глотка из своего бокала, поднимается на ноги, мельком бросая взгляд на загоревшийся от движения экран телефона в руке, демонстрирующий, что прошло всего минут пятнадцать — он даже не заметил, — и спешит выйти сбросить эту пелену и с глаз, и с мыслей, надеясь, что он просто всё это себе надумал.              На воздухе становится значительно легче, отмечает Антон, едва оказывается за дверью, и спешно прикуривает сигарету, думая только о том, что он, называя вещи своими именами, в ахуе с такого начала вечера, потому что, если это всё не выкройки возбужденного мозга, он хочет уехать отсюда прямо сейчас, и ему будет абсолютно всё равно, что о нём подумают ребята и даже Арсений, потому что при всем страхе осознавать это даже мысленно, все выглядит так, будто Арс ехал сюда не к друзьям, а к одному единственному человеку, которого после увиденного Шаст не знает, можно ли считать его другом.       С первой затяжкой ничего не проясняется, потому что собственный мозг вообще отказывается функционировать по назначению, только психует на всё подряд, и Антон себя не торопит, максималистично выплевывая про себя, что хоть час готов здесь простоять, лишь бы разобраться с собственной злостью, которая вызвана ничем иным, как самой обычной ревностью, потому что целостную картину он не обретает даже к третьей затяжке, зато всецело убеждается, что он больной ублюдок, в котором все замалчиваемые возмущения и претензии за день бурлят похлеще самого опасного гейзера, и он не знает, стоит ли себя за них осуждать.       Антон начинает по порядку: мог ли Арсений вести себя так, потому что они с бывшим остались хорошими друзьями даже после разрыва — мог, и в этом не должно быть ничего противоестественного или дискредитирующего его в собственных глазах; почему Арсений мог игнорировать их общий диван, предпочитая ему компанию этого самого бывшего — вопрос, на который ответ Антон находит с огромной натяжкой, — может, он просто не хотел показывать друзьям, что их связывает что-то большее, чем с любым из них — «Но не, сука, с Оскаром», — и это тоже можно понять, потому что между ними ещё нет не то что понимания, кто они друг другу, а элементарного разговора, в котором необходимо это прояснить; мог ли Арсений оттягивать этот разговор нарочно, чтобы не выяснять что-либо вообще — Антону обидно осознавать, но мог, и всё его недотрожливое и фыркающее поведение идеально сейчас встает в такое предположение; что сам Антон сейчас чувствует — значительно успокоившуюся, но все еще злость уже на самого себя, потому что, даже если последний вариант окажется правдивым, он не имеет никакого права выставлять на Арса свои права, потому что они друг другу по факту никто, и полуночные лобызания как в последний раз не меняют вообще ничего, как бы мечтательно-романтичному собственному мозгу в угоду влюбленности не хотелось, чтобы это имело вес.              Моросящий дождь становится будто бы холоднее с каждой минутой, и Антон, помимо нервического холодка на кончиках пальцев, начинает подмерзать уже всем телом, потому что собственная рубашка настолько тонкая, что за прошедшие минут семь успела вымокнуть — он вспоминает, во что одет Оскар, и отмечает, что тот в одной пестрой футболке выглядит в несколько раз лучше его самого, и думать об этом стоит вообще в последнюю очередь, но в собственной голове еще свежи комментарии Арса насчет его «дурацкой какой-то» рубашки, и злость, хоть и уже другая по качеству, скребется по стенкам горла снова.       Возвращаясь на свой диванчик, Антон не замечает, каким взглядом прослеживает его сгорбленную фигуру Михайлов, потому что внимание мгновенно перехватывает зрелище, как тех самых, кажется, Валентина и Костю, в одинаковых футболках вместе с позирующим рядом Арсением фотографирует проклятый Оскар в самом углу бара, и Шасту ничего больше не остается, кроме как приложиться к своему наполовину пустому бокалу, решая, что он останется здесь ровно до того момента, пока не убедится или не разуверится в своей догадке, что его ревность имеет все основания, пока Арсений не имеет и грамма совести.              — Блох! — Костин голос перекрикивает негромкую музыку, отвлекая, и Антон фокусируется на том, что где-то уже слышал эту фамилию. — Я нашел твой гренадин, тебе с ним намутить следующий?              Наблюдая за тем, как тот самый Валентин, напоминающий бородой Макара, подает согласный вопль, до Шаста доходит, где он слышал это имя «Валентин Блох», и желание чертыхнуться появляется само собой, потому что это ему они с Арсом звонили первым, пока снимали так и недоснятые «Контакты», и Антон себе, если честно, представлял его немного иначе, но теперь хотя бы можно не называть его в мыслях противным Валентином.              — Антох, ты там как? Повторить? — Костя обращается уже к нему, и эти крики, игнорируя здравый смысл, бесят, потому что снова нервируют, хоть и обновить содержимое собственного бокала действительно не мешало бы.              — Щас я подойду, — отвечает, не повышая голос, и Михайлов кивает, потому что орать, на самом деле, и не нужно было — они в метре друг от друга, — и Шаст знает, что доебывается на пустом месте, но это вообще меньшее из зол, на которое способен сейчас собственный мозг.              Допить удается ровно в тот момент, когда все присутствующие возвращаются за стол, а потому Антон встает — это что-то протестно-вызывающее, что-то, что облачается в простое «Посмотри на меня», — и даже не осуждает себя за бестактность, пока Костя передает ему в руки новый бокал, потому что он здесь временное никто, но Блох, видимо, решает это исправить, когда Шаст усаживается обратно на свое место.              — Блин, чувак, я где-то видел твое лицо, — опускаясь рядом, он хмурит широко распахнутые глаза в смущенном любопытстве, перекрытом усиленными попытками вспомнить, и Антон, усмехаясь, думает, что примерно в каждом телевизоре, который включается вечерами, или в трендах на ютубе, и черт его знает плюс это или минус. — Ты актер, что ли? — «О-о, братан, актер правее по курсу».              — Комик, ну, и ведущий, — подогретая неловкостью злость всегда играет с ним злую шутку, превращая в высокомерного мудака — простая защитная реакция, которая оказывается сейчас на руку, потому что разговаривать ни с кем нет никакого желания — с собой, что обидно, тоже. — ТНТ, ютуб, вся хуйня, — научиться бы еще эффектно прикладываться к бокалу, чтобы не палиться.              — Погоди, ТНТ, так ты русский, что ли? — оживляется, вскидывая руки, Блох. — Ну, в смысле, из России, бля-я-я, точно, ты — Антон Шастун, я твои «Контакты» с Леваном в самолете смотрел, мне предложка выкинула, ахуеть, — сбивчивый поток слов с неприкрытым восторгом явно дает понять, что пьет он, видимо, дольше, чем с условленного начала вечера, и Шаст удивляется, как не увидел этого раньше, параллельно посмеиваясь с совпадения. — Слушай, ну ты красава прям, надо будет сфоткаться, — прелесть пьяных людей в том, что их невозможно заткнуть, и сейчас это отвлекает и от негатива, и от картинки перед глазами, как Арсений болтает о чем-то с Оскаром. — Ема, а приходи на фотосет ко мне, я тебе таких чебэх наделаю, до конца жизни хватит, — Блох разворачивается к нему всем корпусом, поджимая под себя ногу и укладывая голову на согнутую в локте руку, которая сейчас покоится на спинке диванчика, чем тешит в Шасте какое-то глубинное желание доказать себе, что он чего-то стоит, почти потерявшееся из-за ревности.              — Да не, я не фанат такого, — проходится пятерней по свалившейся на лоб мокрой от дождя челке Антон, думая о том, стоит ли сказать ему, что тот мог бы засветиться у него в шоу, если бы не сорванная съемка, но все же не решается, потому что бородатое лицо напротив и без того выглядит расстроенно.              — Ну, хоть выпьем тогда давай, что ли, за знакомство, — не сдается, и вот на это Шаст согласен хоть трижды, если учитывать на сколько глотков хватит содержимого бокала с его неутолимым желанием напиться, появившимся от всех этих нервяков. — Будем! — Блох стукается своим бокалом с чужим с таким усердием, что несколько капель выплескиваются Антону на штаны — неважно вообще, они черные, да и не факт, что собственная реакция была бы другой, будь они хоть кипельно-белыми. — Стой, а тут ты какими ветрами?              — В отпуск прилетел, — у Антона нет сил, чтобы юлить, да и какой смысл, если этот Валентин сейчас, сам того не зная, вытаскивает его из задницы своей болтовней.              — А, к Арсу, типа? — Блох, видимо, наивно, даже будучи пьяным, складывает два плюс два, припоминая, что явился он сам сюда вместе с Арсением, и Антон все же погорячился, когда возложил на него такую ответственность. — Вы с ним братаны? — «Сука!».              — Не, так, знакомые, — прячет лицо в стакане и думает только о том, что это ощущение собственной жалкости пора прижечь, чтобы не кровило — «Братан, блять, конечно, инцест же — дело семейное».              — Блин, круто, — резюмирует что-то сам себе Блох и наконец перестает рассматривать самого Антона как зверушку в зоопарке. — Костян, погнали курнем? — обращается к оставленному собой другу, залипающему в телефон, а после поднимается на ноги, некрепкой походкой обходя стол.              Антон думает: «Нахуй» и переводит взгляд на диванчик напротив, отпивая разбавленный виски, но всё же отдает должное Блоху, который потешил ему чувство собственной важности, которое сейчас позволяет беззастенчиво разглядывать того, кого Арсений предпочел ему самому, на предмет поиска ответа на простейший вообще вопрос — «И че он, лучше?».       Антон думает: «Нихуя», потому что это его бы здесь рано или поздно узнали, ему можно было даже не представляться, и это, наверное, что-то да значит. Этому Оскару на вид лет тридцать, но Шаст боится ошибиться, потому что никогда не умел определять возраст на глаз, да и даже умея, мог бы промахнуться, потому что Арсению бы никогда не дал его тридцать семь, он вообще как мумифицированный, и всё равно красивый, как черт — переводя на него взгляд, Шаст неосознанно улавливает, о чем они говорят, и слышит, как Оскар спрашивает что-то про дела и здоровье, отмечая, что он сам и понятия не имеет о таких личных подробностях жизни Арса, но был бы очень не против узнать, если бы ему хоть кто-нибудь позволил, он же о нем по факту ничего и не знает, кроме вытащенной из гугла трижды переписанной журналюжками и копирайтерами инфы, Антон думает: «Похуй» — и на то, что ведет себя сейчас, как упертый неадекватный баран, и на то, что могут подумать о нем присутствующие, и на желание выйти покурить.              Не «похуй» становится только на одну вещь — Антон сомневается, что то, что он чувствует, это ревность, потому что давнее увещевание, прививаемое каждому человеку буквально с пеленок, что ревность — это исключительно глубинная неуверенность в себе, сейчас на основе всего им ощущаемого расходится как лед в бокале, потому что он, наверное, еще никогда в жизни так сильно не чувствовал, насколько достоин всего, что имеет, и даже большего — если вот так ощущаются хваленые крылья за спиной от влюбленности, то Шаст благодарен Арсению до зуда под ребрами за это чувство, и природная неуверенность в себе, с которой он так долго боролся и борется из раза в раз при том же выходе на сцену, как самый частый пример, жмется по стенкам черепной коробки, не зная, где её место. Это ощущение всесильности и мощности сейчас доходит до того уровня, что Антон спокойно бы плюнул в бокал светящегося напротив Оскара, но не позволяют воспитание и желание не расстраивать Арса даже после всего того, что он сделал, потому что Арсений тоже достоин, если не лучшего, то определенно того, что Шаст мог бы и хотел дать.       Снова пробегаясь по ним глазами, Антон выцепляет из общего шума вопрос Оскара Арсу о том, как дела у отца, и думает, что сам он понятия не имеет ни об отце больше того, что удалось подчерпнуть с высосанных текстов поисковика, ни о том, в каких они отношениях, ни о том, какие у Арсения планируются съемки, ни о том, куда он любит ездить отдыхать или какую таблетку обычно пьет от головы — ничего о нем не знает, и только сейчас осознает, почему эта ревность именно такая: которая не присваивает себе его и не заставляет обижаться или даже мысленно как-либо ущемлять — он не Арсения ревнует, потому его у него еще нет, а возможность попробовать с ним то, чего хочется до потеющих ладоней — узнать, что он жрет на завтрак; шмотки какого бренда предпочитает чаще всего; как записан в левом твиттере; какой фильм пересматривает, когда грустит; сколько рюмок водки ему нужно, чтобы допиться до рвоты; больше любит холодный или горячий душ, а потом сам не понимает, как после череды этих бессвязных вопросов подбирает к ним ответы, которые не являются, но кажутся правильными. Наверняка Арс не завтракает вовсе; не концентрируется на каком-то одном бренде, не брезгуя даже самыми богом забытыми шоурумами в попытках найти что-то, от чего у окружающих глаза полезут на лоб; ник в твиттере и вовсе не придумывал, оставляя какой-нибудь предложенный рандомом набор букв и цифр; пересматривает что-то нарочно не веселое, где кто-то из героев обязательно умирает — какая-нибудь «Осень в Нью-Йорке», за которую даже не стыдится, — чтобы только наоборот растерять даже крупицы хорошего настроения, отгрустить все разом и начать заново; водки ему хватит и рюмки, если он будет в компании, где не запретит себе пьянеть; плещется всегда в горячей воде, потому что часто мерзнет, но упорно молчит, а потом лечит простудные шишки то в ушах и носу, то на губах, а то и на глазах, — Антон этого всего о нем не знает наверняка, но предполагает с немаленькой уверенностью и понимает, что тут его знай, не знай — бестолку вообще, потому что Арс обязательно выкинет какое-нибудь коленце, просто потому что ему захочется, поддерживая свой образ самого необычного человека, а может, и не образ вовсе. Антон вдруг думает, что влюблен в него именно поэтому — он не знает его и никогда не узнает на сто процентов, и это какая-то строптиво-природная тяга к неизвестному, которая, наверное, будет вечно держать в волнительном ожидании.       Злость всё еще не прошла, она по-прежнему возится под кожей вместе с непониманием, но она будто бы стала ненаправленной, потому что рассеивается тусклым светом, прямо как освещение над головой, в понимание её причин — Антон до сих пор слишком веско помнит, как паршиво, когда то, что хочешь и на что работаешь, сбывается у кого угодно, но не у тебя. Так было с мечтой о шоу, и мозг предательски подбрасывает воспоминание, как тогда в Дюжине Антон смотрел на Арса, пока Сережа громом среди ясного неба разразился: «Это импровизация», а после мозг буквально осеняет, что весь Арсений для него, действительно, ассоциируется исключительно с ней, даже не коснувшись её тогда, когда планировалось — уровень, конечно, ничего не скажешь, — где там арсовские сценарии, Шаст посмеется с количества листов, которые он учит, как любой порядочный актер, наверное, ради главной кинематографической премии.              Антон думает, что Арсений был с Оскаром, только потому что это очередной невъебательский трехэтажный каламбур, которыми тот сыплет по поводу и без, и усмехается, когда готов пообещать ему принести таких хоть с десяток, благо после выходки Курских он знает, где заказывать их партиями — даже материал подберет, который Арс попросит — Антону не жалко ни сил, ни времени, ни денег. Жалко, оказывается, только то, что ему это всё, по всей видимости, не нужно, и Шаст, допивая не «неоригинальную виски-колу», а, действительно, «бурду» из растаявшего льда и остатков роскоши, встает, чтобы выйти покурить, тем более что Блох и Костя вернулись с улицы несколькими минутами ранее.              Это не спокойствие, это смирение, решает Антон, закуривая первую из оставшихся четырех сигарет в пачке, — «Интересно, Арсений брал еще?», — но это неважно, он не станет просить, уедет отсюда, как докурит последнюю, надеясь сейчас, что либо найдет по карманам переложенную ключ-карту, чтобы попасть в номер, либо не потратит много времени на ресепшене ради ее повторного получения, потому что безбожно устал — от всего вообще и по мелочи, и по крупняку, — хватит с него передряг, они и так довели его буквально до ручки, укалывая туда, куда не достал бы самый матерый йог.              Возвращаясь в бар, Костя встречает его нечитаемой улыбкой, которую Антон копирует, потому что просто умеет — Паша говорил, что это одно из самых дельных умений в работе на телеке, Антон к Паше привык прислушиваться, — «Интересно, он ревновал когда-нибудь Ляйсан?». Притупленное после холодного света уличных фонарей зрение в еще более приглушенном сейчас освещении различает пустующий диванчик, на котором прежде сидели двое из ларца, и Арсения, который тоже неожиданно сидит один, уткнувшись в телефон, Антон думает: «Интересно, сколько ты еще не будешь меня замечать?» и пугается, когда ловит на себе хмурый тяжелый взгляд, опускаясь на свое место и принимаясь покручивать кольца — «Шея голая, мог бы и надеть мой подарок, сегодня он смотрелся бы пиздато». Зрительный контакт на удивление получается удержать, а после и вовсе вскинуть подбородок в немом уточнении, всё ли в порядке, и Арс неожиданно ведет головой из стороны в сторону, опуская её следом, и его хочется обнять, несмотря ни на что, — «Ну чего ты, господи, посмотри на меня, так бывает, я не обижаюсь», — Антон улыбается ему так, что единично подрагивает подбородок, и Арсений, будто бы читая мысли — кого Шаст обманывает, шея в таком положении затекает в пару секунд, — поднимает глаза, поджимая губы, а после встает так резко, что ножка дивана с его стороны с противным скрипом двигается назад; Антон думает, что, наверное, вот так выглядит немое извинение.              Стыдно не становится, даже когда собственный взгляд не отпускает Арсения ни на миллиметрик, следит, как тот подходит к Косте и шепчет что-то на ухо, на что Михайлов заполошно кивает и, указывая пальцем на свою куртку на вешалке, прибавляет музыку; Арс выхватывает из кармана пачку сигарет и зажигалку, скрываясь за дверью бара.              — Кость, — поворачивает голову к стойке Антон. — Сделаешь еще один? — Михайлов по-солдатски салютует ему двумя пальцами.              Оставаясь в зале в одиночестве, если не считать возящегося с напитками Костю, Шаст ныряет в телефон, чтобы отвлечься на инстаграмную ленту, и готов вымученно запрокинуть голову, когда первой же публикацией натыкается на свежий арсеньевский пост — восемь минут назад, — в котором под какой-то странной из-за композиции фотографией читает подпись: «Доска объявлений», хештеги ниже: «#тоскаобъяснений #заводпопереработкеработки #производимважныесалфетки #влажноеобъявление» и что-то о своем и чужом ненужном, которое надо обменять — Антон думает, что им снова нужно что-то менять, даже когда рядом нет ни Паши, ни Стаса, ни, прости господи, Белого, — а у него из ненужного только он сам тому же самому Арсу, и черт знает что делать с такой меновой политикой, он на менеджера так и не доучился, может, об этом рассказывали курсе на четвертом — он уже не застал.              Костя зовет его, когда заканчивает с напитком, а потому в желании хоть немного опьянеть, Антон поднимается на ноги так спешно, что каким-то чудом успевает ухватиться взглядом за салфетку на углу стола со своей стороны, которой не было, когда он выходил курить, и, наклоняясь, хватает ту, не глядя, чтобы выкинуть — не все же Михайлову крутиться вокруг них с обслуживанием этим вечером.              — Поймаешь?              По-лисьи щурясь на один глаз, Костя, видимо, намекает, что хочет пустить готовый напиток по стойке, заставляя этим хихикнуть Шаста с дурости и показушности, но он в целом не против — нужно же хоть как-то себя развлекать, — поэтому почти откидывает на столешницу телефон и полусмятую салфетку в готовности ловить и ржет в голос с михайловского вопля «Сква-ад», замечая мокрую полосу на траектории движения бокала, которую с той же самой установкой о помощи протирает все ещё не выброшенной салфеткой, сразу же подкладывая ту под дно стакана. Внимание привлекают возвращающиеся за стол Блох, Костя и Оскар, и Антон взглядом прослеживает последнего, заставляя смутиться, пока Михайлов прибавляет музыку еще громче, отчего уже безбожно пьяный Валентин — никакой святости — принимается выплясывать что-то мало похожее на адекватный танец, но никому и дела нет до его нелепых дрыганий, потому что его друг, наверное, к такому привык, Оскар занят закидыванием в рот мяса с тарелки, а сам Шаст отвлекается на звуки открывшейся двери. Арсений выглядит забавно, когда ежится от перемен температуры и растирает друг о друга ладони, возвращая Косте, который сейчас отошел куда-то из зала, сигареты прямо на стойку, а после отчего-то внимательно смотрит на Антона, будто бы чего-то ждет, и, считывая только хмурое непонимание, которым встречает его сам Шаст, опускает глаза на его стакан, снова поджимая губы. Антон не понимает ровным счетом ничего, потому что и представить не может, что могло измениться за эти максимум минут десять с момента их гляделок за столом, но и сделать ничего не успевает, потому что тот, ссутулившись сильнее, проходит к диванчику, но не садится на прежнее место, а просто опирается бедром на спинку.              — Бля, прикиньте, — голос Михайлова заставляет всех перевести на него взгляд. — Я щас на веранду выходил, а там букет кто-то из посетителей оставил, — машет чуть потрепанными цветами в доказательство. — Пиздец, ну что за люди, ну, тебе не надо если, ты выкинь, нет, блять, органику мне тут разводят, — возмущается абсолютно серьезно, проходя к стойке и небрежно бросая на неё цветы.              — Красивые, кстати, — в молчании, повисшем после неожиданного выпада Кости, Арсений подает голос первым, и Антон чуть не давится возмущением, вспоминая собственный утренний букет — да, не такой профессионально собранный, но все же. — У тебя, хуй знает, есть ваза там, или куда их поставить можно?              — Да нахуй бы они мне тут нужны? — ощетинивается Михайлов, и это выглядит слишком комично, потому что закончившаяся песня и вовсе погружает зал в тишину.              — Хоть немного твой мрак разбавят, — наседает Арс, складывая руки на груди — видимо, все еще мерзнет с улицы, и Антон прикрывает глаза, вспоминая о своем предположении. — Вон в бокал пивной сунь их, переломишься, что ли?       Антон не понимает ничего в мотивах Арсения, но и уделить этому вопросу дольше времени не успевает, потому что буквально на первых же секундах играющей следом песни Оскар подходит к нему со спины и касается плеча, заставляя Шаста машинально ухватиться за свой бокал крепче. Внезапный загнанный взгляд Арса исподлобья впивается в него всего на мгновение, после которого собственный приходится перевести куда угодно, лишь бы не смотреть за тем, как этот гандон, видимо, приглашает Арсения танцевать, чтобы отвлечь от недоперепалки, и Антон прикладывается к своему виски снова, уже сомневаясь, что хочет оставаться здесь до конца пачки сигарет, но на каком-то мазохистском порыве всё же провожает глазами, как они выходят к уже снова вернувшемуся к пьяным пляскам не в такт музыке Блоху.              

Modjo — Lady (Hear Me Tonight)

      У Кости, объективно, странный музыкальный вкус, или это все же просто дело в подборке, однако так или иначе песня умудряется пробить в уже начинающем пьянеть Антоне какую-то из плотин, отвечающую за грусть, он наблюдает, не отводя взгляд за двигающимся Арсением, и удивляется, насколько же ему идет танцевать — залипнуть взглядом удается настолько, что он скидывает с глаз пелену, только когда рука Оскара проходится по чужой талии со спины, тут же ухватывая за руку и поднимая ту над их головами. Смотреть за этим Шаст больше не находит в себе сил, а потому допивает содержимое буквально в пару крупных глотков и, возвращая взгляд на салфетку, замечает на ней какую-то рябь, будто бы на ней есть какой-то рисунок или что-то наподобие, просвечивающий сейчас из-за намокшей бумаги; Антон берет ту в руки, сам не зная зачем, и переворачивает, чтобы рассмотреть.              Расплывчатые буквы складываются в написанное от руки: «Я соврал, у тебя ахуенная рубашка, а я дурачина. Поехали домой?», и Антон даже, кажется, трезвеет, когда вспоминает и хештеги, и взгляд этот затравленный, который бегал с лица на эту самую салфетку — хочется присесть или выйти на воздух, потому что его ведет от происходящего и осознания, что Арс — чертов страдалец и актер, у которого что ни действие, то киношность, — на самом деле, еще до выхода курить написал это всё и вышел, дав возможность прочитать, а сам Шаст — идиот, который, если бы был чуточку внимательнее, не допустил бы этого танца. Он бросает на них взгляд и замечает какие-то дерганность и отстраненность в движениях Арсения только сейчас, но решает, что разберется со всем после того, как перекурит и обдумает, что вообще делать и как это понимать, потому что не станет же он устраивать здесь еще один спектакль с прерыванием танца и разборками — Арс и сам без его вмешательства буквально нашпиговал последние двадцать минут вечера никому не нужной драмой, которую Антон видел в гробу и ночных кошмарах, — «Пиздун, Арс, какой же ты пиздун», — Шаст вылетает курить, случайно хлопнув дверью, и вдыхает так глубоко, что выдыхать получается с небольшими перерывами.       Антон думает о том, как же все это дико и не заточено под его мозг, но при том соврет себе, если скажет, что ему стопроцентно не понравилось — сумасшествие, наверное, так и начинается, — ему кажется, что такое вполне можно было ожидать от абсолютно поехавшего и неожиданного во всех его действиях Арсения, который этим и нравится настолько, что фильтр уже после первой затяжки превращается под напряженными пальцами и мокрыми губами в плоское слюнявое нечто; он не замечает, как быстро заканчивается сигарета, но слышит, как за спиной хлопает дверь, заставляя поймать себя на мысли, что он вообще не хочет ни с кем сейчас говорить, но у поравнявшегося с ним сейчас Михайлова, видимо, другие планы.              — Чего сбежал? — Костя улыбается как-то тоскливо, а может, Шаст уже окончательно рехнулся и видит только то, что хочет видеть, поэтому ему остается только поднять дотлевшую до фильтра сигарету, чтобы без слов показать ответ на вопрос, а после выкинуть окурок прямо под ноги и остаться стоять, не будучи готовым возвращаться внутрь, тем более когда Михайлов так заразительно затягивается рядом. — Я сейчас полезу не в свое дело, — предупреждает с серьезной настойчивостью, улавливая зрительный контакт, и Антон не сдерживает рвущийся наружу смех, потому что «Надо же, а чо не письменное уведомление?».              Вразрез своим словам Костя молчит, ожидая, видимо, разрешения, пока Шаст сомневается, стоит ли вообще в собственном состоянии вступать с ним в диалог под таким соусом, но вовремя решает, что таким образом он сможет добавить недостающих ячеек в еле складывающееся понимание происходящего, и кивает ему, складывая руки на груди.              — Вы с Арсом не просто несостоявшиеся коллеги? — Антон чуть не давится слюной от абсурдности услышанной формулировки.              — Блять, что? — прыскает, осознавая, что пока он смеется, всё воспринимается будто бы проще. — Ебать, ты сказанул, — старается успокоиться Шаст, ведя головой из стороны в сторону под выжидающим взглядом. — Ну, допустим.              Антон не до конца понимает, что именно немного приводит его в порядок — траурный вид Михайлова или отказ организма чувствовать что-то еще после той эмоциональной и мыслительной встряски, а потому глубоко вдыхает и готовится слушать, давая себе еще несколько минут на элементарное осознание и накидывание хотя бы на толику адекватного плана действий.              — Хуюстим, — тихо выдыхает Костя вместе с дымом и не спешит продолжать, мыском кроссовки гоняя мелкий камешек под ногами; Антон невольно напрягается снова, но растягивает рот в нервной ухмылке с такого ответа. — Я просто не пойму, какого хуя он там тогда обрабатывает Оскара, — сдается Михайлов, поворачивая голову и кидая вымученный взгляд с опущенными уголками глаз, которые вместе с последней фразой встают Шасту поперек горла, не позволяя даже мелко двинуть челюстью — так и остается скалиться. — Нет, типа, окей, я всё понимаю, он мне еще до вашего отъезда говорил, что у вас все мутно там, но я думал, что это ты его динамишь, а-ля натурал или что-то типа того, ну, знаешь, классическая схема, — старается внятно донести свой посыл Костя, пока Антон, слушая эти сбивчивые объяснения, даже не дышит, кажется, и трезвеет окончательно. — И я сейчас смотрю, а ты прям с самого начала вечера напрягся, когда их с Оскаром увидел, а потом вообще... — в его голосе множится осторожность, заставляя Шаста побояться представить, что Костя увидел в нем такого, что может уложиться в это «вообще».              Антон не знает, что отвечать, потому что Михайлов оказывается прав, да еще и добавляет в копилку непоняток факт того, что Арсений с ним, оказывается, это обсуждал, а потому его хватает только на согласное мычание и нерациональную мысль о том, что он хочет, чтобы тот продолжил говорить, но Костя молчит, чем даже не злит и не бесит больше уже ощущаемого, к чему сейчас добавляется беспомощное отчаяние, потому что мозг выхватывает, что поначалу в поведении Арсения не он один, получается, видел «обрабатывание», и страшно даже подумать, что он пропустил в свое отсутствие, когда отлучался курить один, раз уж михайловская формулировка оказывается такой бескомпромиссно точной.              — Кто вообще этот Оскар такой? — Шаст не знает, зачем спрашивает, но слышит смешок.              — Тебе по жизни или как? — Костя только сейчас позволяет ему разглядеть, насколько он пьян.              — Мне по хую, — спасает себя попытками в шутки, потому что нужно уже возвращаться в нормальное состояние. — Но давай по жизни.              — Да ничего особенного, переехал сюда лет пять назад, он вообще Оск, на самом деле, типа, они семьей какие-то там обрусевшие армяне, но сменил имя, чтобы не выделяться, сейчас работает шеф-поваром в одном рестике у нас тут, но это сетевики прям голимые, так что там без лавров, — отвечает просто Костя, и Шаст не это хотел услышать, но обнадеживает будто бы оборванная на половине фраза, пока мысль: «О как» единственное, что первым высвечивается в голове.              — И долго они? — Антону хочется — надо, если по-честному, — себя остановить, но Михайлов с развязанным от алкоголя языком — это то, что упустить будет грешно.              — Да я не считал как-то, ну, год, может, они у меня здесь в баре познакомились, я даже первый месяц не знал, что они начали общаться, а потом как-то заявились вместе, и я не спрашивал, потому что все понятно было, но... — замолкает, чтобы затянуться. — Но у них все так легко было, типа, он спокойно влился в компанию, я тогда как раз только Костяна сюда подтянул, они вообще задружились отлично, и, бля, я не знаю, у них тупо все было очень быстро и лайтово, просто как-то, и я прям жопой чуял, что нихуя там не просто все, потому что не бывает так, — пауза, в которую Антон, кажется, впервые начинает ненавидеть, когда всё «просто». — Они через пару месяцев укатили вместе в отпуск в Грецию, а Оск потом нылся мне в баре, когда напился, что, ну, тяжело, по многим вообще параметрам, типа, и Арса постоянно нет, и его напрягало, что он хочет давать больше и, в целом, быть больше, потому что видит разницу, и, короче, я тогда понял, что это все прям ненадолго, — заканчивает Костя, и у Антона остается только один вопрос, потому что его слова заметно прижгли будто бы растрепанную на тонкие волокна нитку из всех самых паршивых, по его мнению, чувств.              — А мне ты сейчас нахуй это все рассказал? — Антон старается звучать насмешливо после минутной тишины.              — Понравился ты мне, — смеется Михайлов так, что становится легче непонятно вообще почему. — А? Как тебе инфа у гей-бара? — будто бы выплывая из воспоминаний и осекаясь, что мог сказать лишнего, он, очевидно, просто хочет перевести тему, с чем Антон соглашается без всякого вообще, потому что ему и этой информации хватит за глаза; она ничего не дает, кроме вновь поглаженного самолюбия, но заметно успокаивает — после враждебного вмешательства в чужую жизнь всегда хочется мирно помолчать.              — Кость, — зовет, привлекая внимание. — Хули мне делать-то щас? — Антон позволяет себе последнюю слабину, припорошая ту таким же смехом, что и слышал от него мгновением ранее, потому что озвученный вопрос — это то, к чему он еще не успел прийти и задал его скорее риторически, понимая, что Костя понятия не имеет о том, что произошло в последние полчаса.              — Ну, вернуться внутрь для начала, понаблюдать, а потом, если ты не захочешь взглядом проделать в нем еще одну дырку с заделом, так сказать, на будущее, то через минут двадцать поднять жопу и увезти его домой, а то он мне весь тоник вылакает, — теплого и простого в неожиданном дружелюбии Костю хочется благодарно обнять.              — Погоди, он не пил, типа? — осеняет Антона с опозданием.              — Неа, — он отчего-то усмехается так, будто факт трезвости Арсения должен что-то значить, но подумать об этом Шаст не успевает — сзади снова хлопает дверь, заставляя обернуться и напрячься настолько, насколько еще остались моральные силы; Оскар лениво подходит к ним, пока Михайлов тушит бычок об урну и ретируется так быстро, будто его вообще не было — «Предатель».              Пижонистый вид этого петуха, которого теперь даже мысленно не поворачивается язык называть по имени, как кочергой в мангале — армянин же, Антон еще обшутит это раз десять в своей голове, не составив себе труда постесняться, — реанимирует едва утихнувшие угольки раздражения и желания опустить его ниже последнего уровня в жаровне для тандыра, и Шаст закуривает, чтобы просто занять руки, нарочно выпрямляясь и расправляя сжатые до этого плечи.              — Ты какой-то агрессивный на меня, — с напускной приторно-бесхитростной улыбочкой начинает Оскар, даже не удосужившись развернуться к собеседнику лицом — «Где манеры твои, пидор?». — Это из-за Арса?              Антон знает, что это страшное ребячество и тупое мужское желание помериться письками, но не может лишить себя возможности еще раз напомнить себе и теперь уже этому носатому голубю, что он лучше вообще во всем, а потому медленно обходит его, вставая напротив — его, в отличие от некоторых, мама научила правилам хорошего тона, хоть, наверное, и не для этого, — и затягиваясь, не упустив возможности заметить, что Оскар ростом где-то с Арсения, раз сейчас компенсирует те сантиметров пять разницы вызывающе вздернутой головой.              — Он, кстати, не любит цветы, не знаю, что на него нашло, — нервничает, стараясь скрыть это за болтовней, но у Антона мозг и внимание работают сейчас на таких скоростях, о которых он умудрился подзабыть за ненадобностью, а потому Шаст выдыхает дым вниз и уже знает, что хочет сказать.              Смакующаяся сейчас на языке фраза — это в чистом виде показуха, за которую придется извиниться перед Арсением, даже если тот понятия не будет иметь, в чем суть, потому что Антон вовсе не считает так и в другое время не позволил бы себе и мысли об оскорблении или уличении того в подобном, но информация от Кости свежа настолько, что будь она виноградными листьями для долмы, та бы получилась такой, что ум отъешь, — Антон переступает с ноги на ногу, не приближаясь, но напрягая.              — Ты бы еще меньше зарабатывал, Арсений бы и в отпуска ездить не любил, — выкидывает даже до середины не докуренную сигарету и, толкнув его плечом, шагает к двери, стараясь выглядеть вальяжно и уверенно.              Широкая спина Арса встречает его прямо напротив двери у стойки, на которую тот упирается локтями, и это наверняка красиво, как и сам он в целом, но у Антона нет времени даже ухватиться за эту мысль полноценно, потому что он безбожно ссыт с того, что может последовать за его хамством, только сейчас осознавая, что он даже слова сказать этому Оскару больше не сможет, не говоря уже о каких-либо других видах выяснения отношений, и Шаст подлетает к Арсению в два широких шага, чтобы шепнуть на ухо что угодно, чтобы быстрее свалить отсюда куда подальше.              — Поехали отсюда, — Антон отшатывается от него, когда тот вздрагивает от неожиданности и разворачивается, и непонятливо часто хлопает глазами, выливая следом поток несвязных оборванных фраз. — Арс, блять, поехали нахуй отсюда быстрее, пожалуйста, — судорожно шепчет в самое лицо, хватая за руки, которые Арсений так и не успел опустить.              — Что?...              — Блять, Арс, пожалуйста, — коротко и громко чмокает его Антон, даже, кажется, не попадая по губам, потому что совсем перестает себя контролировать. — Погнали домой, я потом все объясню, только резче!              — Антон, чт... — продолжает напуганно моргать и хмуриться, и Шаст чмокает его снова, не давая договорить.              — Поехали, — выдыхает в губы, стараясь вложить и во взгляд, и в дерганность рук, сжимающих чужие ладони, всё, что не может и не хочет объяснять из-за нехватки времени, боясь непонятно чего.              Арсений заторможенно кивает и, не разрывая одну из рук с его ладонью, мелко шагает к выходу, пока у Антона шумит в ушах от нервов — он останавливает его у самой двери и снова просит шепотом: «Только ща спокойно», а после, уловив еще один согласный кивок, перехватывает удобнее замок из рук и выходит на улицу, утягивая его за собой. Все же чуть сбавив темп, Антон старается пройти мимо Оскара, не выдав себя с потрохами, и замечает, как тот поднимает взгляд от телефона, идя исключительно вперед, пока Арс не тянет его куда-то влево, вынуждая сменить направление — Шасту сейчас, если по-честному, вообще все равно куда, а потому он заворачивает за Арсением за угол, не успевая даже сообразить, что происходит, когда тот останавливается у края тротуара, видимо, выглядывая такси. Все замолчанные и подавленные чувства взрываются в нем мелкими всполохами, от чего перед глазами начинает рябить от фар, дождя и эмоций, а потому Антон после секунды сомнений нагоняет, разворачивает к себе Арса, уже успевшего вытянуть руку, чтобы поймать кэб — как мозг, не отказав, еще что-то помнит, непонятно, — и целует, потому что всё внутри дрожит и бесится. Арсений отвечает не сразу, а когда все же опоминается, и вовсе перебирает несвязно губами, видимо, стараясь что-то еще сказать — потом.              — Я так пиздецки в тебя влюблен, господи, — едва ли на уровне слышимости выдыхает в губы и чмокает, будто бы в попытках припечатать сказанное.              — Такси, — заполошно дышит Арсений, хватая ртом воздух, а спустя всего мгновение поворачивает голову к остановившему кэбу и обходит тот, предоставляя Антону возможность просто и без лишних телодвижений, на которые его бы и не факт, что хватило, сесть со стороны пешеходной зоны.              Шаст хватает его руку, едва они усаживаются на заднее сидение и ничего не говорит, стараясь восстановить мерный ритм вдохов и выдохов, на кромке здравого смысла осознавая, что всё уже в порядке, и чувствуя, как Арс поглаживает тыльную сторону его ладони большим пальцем — Антону большего и не надо, по крайней мере, сейчас.              Он упускает из внимания, в какой конкретно момент Арсений высвободил свою руку из его, но не старается посягнуть на ту снова, когда уже успокоившись, почти у самого дома, если он не путается в ландшафте улиц, замечает, что вся нервозность и взвинченность его самого образца двадцати минут назад передались Арсу, который оставляет на окошке со своей стороны рваный кружочек запотевшего конденсата из-за частого дыхания с открытым ртом; Антон хочет залепить себе меж глаз за этот цирк, но вовремя вспоминает, что они оба хороши — кто-то раньше, кто-то позже, — и просто дожидается, пока такси остановится у арсеньевского дома.              Усталость сваливается на плечи снова, вмешивая, как муку в тесто, в движения вымотанную ленцу, от которой даже моргать получается реже нормального ритма, но Шаст напоминает себе, что им как минимум нужно подняться до квартиры и как максимум — попытаться сказать друг другу хоть что-то, чтобы не оттягивать и без того уже вымаринованный и настоявшийся разговор, — Арсений тяжело вздыхает, выходя из машины первым, по пути до двери находя ключи, пока Антон ищет в себе не второе уже даже дыхание, а, кажется, пятое за вечер, и, что удивительно, находит, крепче ступая в приоткрытую дверь.              В квартире пахнет дождем из открытого окна, и Шаст, стягивая с себя промокшую рубашку и оставаясь в одной черной футболке с длинным рукавом, которая тоже не сильно суше, все же рад, что нет сдавливающей легкие духоты, — они молчали всю дорогу до дома, за которую успела появиться одышка, но Шаст не позволяет себе расслабляться, даже когда разувшись без помощи рук, делает шаг в коридор, а после и в кухню.              — Устал? — Арсений материализуется из-за плеча Антона прямо перед его носом и прошмыгивает вперед, мгновенно подходя к небольшой стойке, чтобы налить в стакан воды из фильтра — силы, по всей видимости, неизвестно откуда нашлись не только у него.              — Скорее утомился, — усмехается, не ощущая неловкости, хоть и обстановка не располагает к комфорту, как и дерганный Арсений напротив. — Слишком насыщенный вечер, знаешь? — саркастично объясняет Антон, чуть хмуря брови и коротко встряхивая головой, челка снова спадает на глаза от влаги.              — Тогда какие планы на его продолжение? — Арс лебезит, не позволяя сконцентрироваться. — Можем пойти спать, можем посмотреть фильм или вообще включить музыку и продолжить пить, представив, что мы до сих пор в баре. Я, кстати, умею делать отличные коктейли, — тараторит Арсений эту чепуху, и Антон прекрасно понимает, чего он так егозится, не имея права запрещать или упрекать его за это, пока чужая дерганность передается ему самому. — Ну или не отличные, я не знаю, но попробовать в любом случае стоит, — он подходит к столу, слегка опираясь на него рукой, но мгновенно её убирает и переминается с ноги на ногу. — Знаешь, не попробуешь — не попробуешь, — он рвано проводит ладонью по предплечью второй руки, и Шаст думает, что не попробовать после такой фразы — смертельный грех, пусть и предложить он хочет далеко не коктейли; эта совершенно сумасбродная идея возмутительницей и без того шаткого спокойствия ворвалась в голову так, что поганой метлой не сгонишь — Антон и не хочет, пусть сегодня случится все самое абсурдно-странное, но желанное.              — Арс.              — Надо посмотреть, что у меня есть для коктейлей, — он бегает взглядом по углу за спиной Антона, где стоит холодильник. — Но что-то там точно найдется, уж джин и тоник должны быть, я не помню, — Арсений подрывается с места, желая проверить свои слова, но Антон успевает поймать его — взъерошенного, взволнованного, взвинченного и еще кучу других В — за запястье в ту короткую секунду, когда он проходит мимо него, и думает, что если тот сейчас не угомонится, то тупо поцелует его снова, такого очаровательного в своей лихорадке.              — Арсений.              — Да? — Арс делает вид, что усмиряется, заставляя Антона облегченно выдохнуть — с поцелуями он пока перегнул — ему хватит уже случившихся еще примерно минут на пять, чтобы не сбить себя с настроя, который уже не кажется таким правильным, пока Арсений опускает беглый взгляд на руку Шаста на своем запястье и продолжительно выдыхает, чуть прикрывая глаза.              — Потанцуешь со мной? — Антон не знает, почему собственный голос прозвучал значительно тише, то ли от волнения, разделенного теперь уже на двоих, то ли от интимности момента, то ли от осознания, что правда предложил Арсению то, о чем думал последние несколько минут, но в глубине души, наверное, хотел такого с самого момента, как не его рука опустилась на талию Арса — он уже не уверен ни в чем, частично упуская из памяти от усталости, которая никуда не делась, то, о чем думал в баре.              Антону почему-то нестрашно, нервно — да, но не страшно, ни от вновь пришедшей мысли, что его на это сподвигла ревность, которой он наелся досыта в баре, ни от сомнений, что Арсений может отказаться — Антон знает, что тот не откажется — черт знает почему, но уверен в этом так же железно, как и в том, что глупо после сегодняшнего отрицать, что они могут оставить все на той точке, на которой находятся сейчас — при всем желании не смогут, — а еще в том, что он хочет собственнически перекрыть танец не с ним, пусть и вовсе не умеет танцевать.       Откуда-то на уровне шеи слышится резкий вдох Арсения, а после поднятый наконец на Антона взгляд, в котором плещется всё от удивления до осторожничающего восторга, и Шаст мгновенно думает, что, наверное, вот про такие взгляды в книжках пишут, что, если после них героя попросят о чем угодно, даже, черт с ним, принять смерть, правильный герой должен спросить в ответ только — выстрел или веревка; сам же Антон, не будучи ни хорошим, ни плохим героем, — вообще не будучи героем, — решился бы даже не спросить, а уверенно сказать: «Я проебусь перед тобой еще тысячу раз, только не переставай, пожалуйста, смотреть на меня вот так».              Арс ничего не отвечает, чем в сотый раз удивляет уверенного в согласном ответе Антона, вместо этого он меняет положение их рук, обхватывая своей ладонью чужую, и молча ведет немного смутившегося Шастуна в гостиную зону, не включая при этом свет — комната и без того залита отблесками фонарей и вывесок из окна. Представляя, как они сейчас выглядят со стороны — оба взмыленные, нахохлившиеся, волнующиеся и во всем черном, — Антон зачем-то вспоминает, как Стас, не зная еще даже, состоится ли их первый и всё-таки неслучившийся тур с Импровизацией, придумал, что на концертах актеры должны быть исключительно в черном, и это возвращает к мыслям о том, что сам Шаст мусолил в баре, — это ведь будто бы еще один шанс, потому что, по крайней мере, он точно будет сейчас импровизировать, имея в арсенале танцевальных движений только кислотный тектоник, подходящий скорее для универских тусовок, которые он перерос и даже вспоминать не хочет, — ему нравится всё конкретно сейчас, несмотря на все сложности.              — Включишь что-то? — доведя их обоих до середины комнаты, разворачивается Арсений с этим вопросом и чуть склоняет голову. — Не хочу искать сейчас телефон, — объясняет он, не разрывая ладоней, но опуская взгляд.       Антон с ним согласен хотя бы потому, что не хочет выпускать его из рук даже до прихожей, да и вдобавок понимает, что так будет быстрее, вспоминая, что еще до отъезда в Норфолк собственноручно подключил свой айфон к смарт-системе. Доставая свободной рукой из кармана телефон, Антона, как обухом по голове, бьет мысль, что среди своих залежей плейлиста он вряд ли быстро найдет что-то подходящее под обстановку и планы, поэтому молча протягивает тот Арсу, надеясь, что тот поймет, чего от него хотят, и тот понимает, ухмыльнувшись, принимая гаджет с набегу открытой поисковой строкой. Шаст понятия не имеет, что может включить Арсений, зная его не менее специфический вкус, но сейчас, кажется, готов даже смириться с «ноу бубс», которую тот гонял на репите несколько раз до дергающегося глаза в машине, хоть ему и хочется чего-то более мелодичного, тихого, почти интимного — под стать моменту.              Арсений долго ждать ни себя, ни Антона не заставляет, и уже спустя несколько секунд по комнате разносится негромкая мелодия, которую Шаст даже знает, что немного посыпает уверенностью всю осторожность сделать что-то не так, и обратно телефон Арс так и не возвращает, спешно пряча его в карман собственных брюк — Антон возражать не решается.              

Amy Winehouse — Back To Black

             «Это идиотизм», — думает Антон, не зная, куда деть вторую руку, пальцами которой нервно крутит кольца, пока Арсений не укладывает ту своей подрагивающей ладонью себе на талию, и шумный синхронный выдох теряется в женском голосе, разносящимся по комнате, вслед за которым Арс делает первый крошечный шажочек назад, утягивая за собой, и Шаст готов психануть и бросить все прямо сейчас, потому что даже в голове представлял себе всё не так неловко и тупо, но все же двигается на Арсения, стараясь подстроиться под неизвестный ему план, которого, видимо, вообще нет, и эта мысль подбадривает, пока Арс, чуть надавливая на его плечо, заставляет начать покачиваться, поднимая наконец взгляд, и Антон сбивается, наступая ему на ногу.              — Не смотри так, — хмурится и едва заметно фыркает, потому что это не он виноват в нанесенных увечьях, отчего Арсений прыскает, не прикрывая рта, заполошное дыхание из которого нагревает те сантиметров десять между ними.              — Как? — шепотом интересуется он, опуская на выдохе плечи, и Шаст сам не успевает понять, как от нервов сжимает руку на чужой талии сильнее, почувствовав под ней мелкое движение.              — Хуй знает, так.              Он и себе объяснить не может, не говоря уже об Арсении, который этой неловкостью будто умудряется питаться, покачиваясь сильнее и увеличивая в размере шаги, которые Антон повторяет просто на автомате, прекрасно понимая, что это всё, что ему остается с его умениями, но не может не заметить, что Арс всегда идет спиной, будто предоставляя ему возможность почти вести, а может, и просто не создавая травмоопасных ситуаций из-за деревянности самого Шаста, пока женский голос не уходит дальше куплета, чем не позволяет уловить хотя бы минимальный ритм, но Антон ориентируется по, видимо, барабанам, которые раз в несколько секунд заставляют шагать в такт ударам, и даже находит для себя в голове схему, что немного вселяет уверенности, пока Арсений улыбается чему-то своему — переведя на него глаза в угоду минимальному порядку движений, Антон смотрит и думает, что Арс предатель, потому что, очевидно, кайфует, хоть и волнуется, и это обидно, потому что он хочет тоже, а потому довольствуется тем, что снова сжимает чужие талию и ладонь, потому что это приятно — Арсений теплый и мягкий, — Шаст думает: «Ахуеть, мы реально танцуем», и Арс, как по заказу, начинает вести еще и корпусом в его руках, немного сбивая от неожиданности.              — В танцевальный кружок ходил? — «Сука!», — от заискивающе-подтрунивающего голоса хочется взбрыкнуть, но не в шастовском положении сейчас выбиваться из едва обретенного плана движений.              — Заткнись, — в ответ на это Арс усмехается, качая опускающейся головой, и Антон задерживается взглядом на лукавых ямочках на щеках, на которые сейчас падает тень, пока мозг запоздало осознает, что они значительно сместились с точки, с которой начинали, и это снова немного успокаивает, потому что они сбились, по сути, всего один раз. — Ты не помогаешь.              — Это ты меня пригласил, — парирует Арсений, заставляя Антона вспомнить, что он влюблен в чемпиона по перекладыванию ответственности, который, проговаривая это, по всем внешним параметрам выглядит настолько довольным собой, что бесит, почти вынуждая как-нибудь его осадить.              Не найдя ничего лучше, Шаст легонько тычет его мизинцем уложенной на талию руки под ребро, и Арс мгновенно дергается, не удержав шумного вдоха от внезапности нападения, — «Понял?», — а потому подается вперед, чем сбивает обоих, сам наступая Антону на ногу, и улыбаться хочется так, что уголки губ рискуют треснуть, потому что ну, вот же, чего они тут старались быть лучше, чем они есть, а потому Антон смелеет и больше не позволяет отстраниться на прежнее расстояние, блокируя арсеньевскую подачу корпусом назад, отчего он снова как-то неловко пропускает вдох, и Шасту кажется, что не так уж он и плох в танцах, по крайней мере, в тех, где всё не должно быть красиво, — по-дурацки — да, но красота вообще в глазах смотрящего, как ляпнул ему тогда в машине Арсений, поэтому Антон смотрит на него, перебирая ногами уже мельче, чтобы выровняться в ритме снова, и думает, что сейчас взорвется от эмоций и желания поцеловать Арса, который в следующую же секунду, стоит только Шасту неосознанно приблизиться к его лицу и потерять на мгновение бдительность, отстраняется, не расцепляя ладоней, на расстояние вытянутой руки, потому что эта певичка, которую Антон мысленно уже проклял, начинает голосить припев, в который Арсений, видимо, решает напомнить, кто здесь танцор и показушник, но в следующую же секунду возвращается с лихвой, прижимаясь грудной клеткой и заставляя сбиться ногами, но интуитивно захватить его обратно в кольцо одной руки за талию, — «Хуй тебе, так танцуй». Антон выдыхает ему в лицо под единичное хихиканье на уровне скулы, пока рука Арса возвращается на плечо, а сам он еще размашистее ведет плечами и делает широкий шаг назад, заставляя податься за собой, — Шаст чувствует себя бревном или шестом, вокруг которого вьется этот уж, портя и без того не профессиональный танец, а потому снова чуть прижимает его к себе, не позволяя вырывать из ритма, и Арсений замирает, наконец, корпусом, не переставая мелко шагать в такт.              — Вот так, то есть? — вызывающе вскидывает бровь, не поднимая головы, отчего взгляд получается брошенным снизу вверх, и Антон снова смелеет, сам не понимая от чего, выбирая между мыслями, что ниже пола они не упадут в случае чего и что Арс напрашивается.              — А ты как хотел? — сиплый ответ вопросом на вопрос звучит многим мягче, чем он планировал, и Арсений прикрывает глаза, прижимаясь ближе, а следом упираясь лбом в антоновское плечо — «Макушка пахнет сигаретами», — из-за чего приходится замедлиться и просто мелко переступать на месте, прижимая того ближе к себе одной рукой — Антон не против, у него того и гляди откажет дыхалка.              — Ебано, — хрипит Арс снизу, и былой смелости остается мизерная капелька, которой — Шаст надеется — хватит, чтобы начать разговор, потому что тот сам говорит, кажется, вовсе не о танце.              — В смысле? — шепчет ему в самое ухо, склоняя для этого голову, отчего весь Арсений будто бы становится еще мельче, сжимая плечи и втягивая шею, но ничего не говоря, и Антон выдыхает вверх, запрокидывая голову, чтобы после паузы переспросить: — Расскажешь, что за хуйня была в баре? — все тем же хрипящим шепотом во всё то же очаровательно краснеющее сейчас ухо, за которым замечает маленькую капельку пота, скатывающуюся к шее.              Становится глубоко наплевать и на музыку, и на танец, хоть они и не перестают покачиваться под вновь начавшийся припев, но это, наверное, потому, что так легче — Шаст бы и сам не смог смотреть в глаза или просто стоять столбом, — такая близость и движения успокаивают, и Антон коротко целует его в висок, призывая начать говорить.              — Я еблан, — от слов Арсения смешок вылетает сам собой, но Шаст снова перебивает возможные впечатления от него всё тем же чмоком в висок, задерживаясь им на подольше, пока не начинает покалывать шея, — Антону хочется почти впитаться в него, чтобы он перестал нервно дрожать, — вынуждая отстраниться, и Арс продолжает: — Прости, — следом елозя лбом по плечу.              Глубокий неконтролируемый вдох Антона расценивается им, видимо, как просьба поднять голову, и Арсений вскидывает вымученный взгляд с опущенными уголками глаз и дергающимися бровями, — Шаст рассматривает его лицо и сам отмечает, как нервическое подёргивание коротко проходится по плечу той руки, что вытянута, чтобы держать сцепленными ладони, а потому сжимает её сильнее, чтобы успокоить обоих, но получается слабо. У Арсения от глубокого дыхания с закрытым ртом и поджатыми губами подёргиваются крылья носа, и Антон прикрывает глаза, чтобы не смотреть, потому что это становится выше его сил — Арс, судя по звукам, звучно сглатывает.              — Я туда ехал и надеялся, что уеду с ним, чтобы ничего не обсуждать, — сипит, пока Шаст, не открывая глаз, снова запрокидывает голову, — «Все-таки, блять, вот так». — И думать о том, как, ну, сильно проебался, я начал только, когда увидел, как ты смотришь; блять, да всего тебя увидел, пока ты с Блохом разговаривал, и... — прочищает горло, а после снова утыкается лбом в плечо, заставляя Антона вернуть голову в нормальное положение и начать качаться чуть размашистее.              — Пожалел? — Антон не успевает удержать язык за зубами, потому что этого ему еще не хватало.              — Себя — да, тебя не смог, — неожиданно ровно, словно оглашая приговор, отвечает Арс, пока Шаст не удерживается и сжимает его сильнее, потому что так спокойнее. — И я, в общем, решил, что раз я уже всё обосрал, то, ну, и чего еще делать-то, сидел и продолжал с ним пиздеть, чтобы он не понял ничего. — «Долбоеб», — думает Антон, но молчит, ожидая продолжения. — И не смог в итоге, когда ты курить вышел, — это мало похоже на связную речь, Шаст и не пытается найти в ней что-то сверх, наращивая на эти объяснения уже имеющиеся факты, краем уха отмечая, что песня закончилась, а они так и стоят, качаются из стороны в сторону, как больные идиоты, неизвестно сколько времени, и усмехается, потому что это нервное, а смех всегда помогает.              Еще около минуты они проводят в тишине после того, как Антон все-таки успокаивает смешки, и Арсений поднимает на него сожалеющий взгляд, который следом хмурит, растягивая губы в тонкую полоску, пока у Шаста в голове нет вообще ничего, потому что теперь у него идеально складываются понимание и та картинка, которую он так старательно пытался собрать весь вечер, и это вообще ничего не дает. Он смотрит на ожидающего сейчас чего-то Арса и вздыхает, потому что вспоминает, что он смотрел так же сегодня утром, когда встретил его на пороге номера после прогулки с Баки, и это всё уже такое, по ощущениям, далекое, будто они за этот вечер прожили не один год. Арсений отпускает его руку, размыкая ладони, но не отстраняется, наоборот проходясь той по его предплечью, будто бы дает себе еще несколько секунд близости перед тем, как отойти, и Антон только сейчас понимает, что у него есть ровно одно мгновение, чтобы не дать тому случиться, потому что он просто не хочет этого даже после того, что он не узнал даже, а просто убедился, будучи будто подсознательно готовым, но замирает, когда слышит просьбу.              — Скажи что-нибудь.              Надрывный голос срабатывает, как выстрел, после которого, будь они бегунами, нужно было бы ломануться по стадиону, но Антон уже слишком устал от их беготни, он хочет простого человеческого спокойствия, и, кажется, это оно блестит у Арсения на губах вместе со слюной, заставляя податься вперед и наконец выдохнуть, получив желаемое, и, даже если это не оно, то все равно что-то ему сейчас очень нужное, потому что в голову ударяет осознание, что ничего не изменилось — они все те же и между ними всё то же самое, даже большее, — но и не изменится, если дать Арсу отстраниться, поэтому Антон не позволит, целуя его так, будто это корень решения всех проблем, хотя, на деле же, только одной — показать еще и Арсению, что сегодняшний вечер ничего не меняет в худшую сторону, но обязан изменить в лучшую. Спустя всего секунду Арсений отвечает так, будто соглашается с ним абсолютно во всем, и Антон почти дуреет от ощущения долгожданной легкости и правильности, потому что Арс жмется к нему, напирая, словно дорвался или просто не соображает, что происходит, но воздух в легких имеет свойство заканчиваться, а поцелуй — это всё еще не ответ, потому Шаст ненадолго отодвигается, чтобы уточнить у Арсения в эту короткую передышку, чего он хотел бы от него услышать своей просьбой — и вариант «ничего» — это слишком просто, Антон ни за что не поверит, что Арс сказал это просто так.       

      ***

             Арсений приходит в себя, только когда чувствует, что Антон отстраняется, и готов почти осесть хоть куда-нибудь от осознания, что всё дерьмо сегодняшнего вечера, которое он своими руками наворотил, закончилось так, как он и мечтать себе не позволял в угоду вышколенности – что ничего не бывает просто и легко, но сейчас все происходит именно так — Антон его, кажется, понял, и хотя бы сейчас ни в чем не винит, даже если самому Арсению потребуется ещё куча времени, чтобы мысленно отмыться от своих поступков, — и это, наверное, то, чего они оба заслужили — хотя бы самую малость друг друга и до дрожи желаемой физической близости, которой Арсений не позволял себе до прошлой ночи, настроив в голове кучу мыслимых и немыслимых заборов, за что тоже еще успеет поукорять себя позже — только не сейчас. Сейчас Арс хочет только возобновить поцелуй и довести их обоих хотя бы до дивана за спиной, потому что держаться на ногах можно, но сложно — у него от эмоций всё внутри дрожит так, что уходит несоизмеримое количество сил.              — Что ты хочешь от... — загнанно дыша, начинает Антон, но Арс не сдерживается, не давая договорить.              — Тебя, — Арсений это слово будто выплевывает; оно и произнесено-то едва ли громче шепота, на выдохе, а потому ему резонно больше нечем дышать из-за еще не успевших восстановиться легких, и, в целом, все как всегда ведь: сердце не заходится в истерике, руки не потеют, мурашки не бегут — ничего нет, кроме невозможности свободно вдохнуть, и это пугает.              Он смотрит на Антона в упор и только сейчас начинает соображать, что тот, может, и не хотел бы продолжать всё это — не зря же отстранился, — и боится его реакции, в глубине души надеясь, что Шаст подумает, будто бы он просто продолжил его вопрос, а не так по-дурацки дал досрочный ответ.              Арс усмехается: «Вот тебе и «Что? Где? Когда?». Постельная, блять, серия игр».              А потом добавляет: «Тебя, здесь, сейчас».              Опускает пелену размышлений с глаз и по виду Антона понимает, что последнее, кажется, от нервов выпалил вслух, и только сейчас наконец-то глубоко и резко вдыхает, пока Антон делает к нему шаг.              — Арс, — едва ли разборчиво, тоже на выдохе, и будто бы извиняясь, шепчет Шаст, пока Арсений еще отчетливее осознает, что облажался, потому что на что он вообще надеялся, — самые глубоко закопанные опасения не позволяют посмотреть на ситуацию объективно. — Я никогда не... — снова шёпотом, снова полуфраза, в которой Арсений разочарованно улавливает стыд.              «Ему даже говорить о таком неприятно, чего ты ждал?», — мозг едко подбрасывает эту мысль, как теннисный мячик, а затем лупасит по нему, как ракеткой, окончанием: «Он никогда не станет сближаться с мужчиной, ты же знал, так почему принять это сейчас для тебя так тяжело?», — и сил на то, чтобы подключить здравый смысл, который затравленно глядит на все взявшие бразды правления страхи из темного угла собственной головы, не находится.              — Раньше... ну, ты понял, — предупреждающий голос Антона уже чётче, только Арсу совершенно от этого не легче. — Я не особо знаю, как это всё, только, типа, так, — Антон прикрывает глаза и, качнув головой, отводит взгляд в сторону, но лишь на секунду, потому что в следующее мгновение снова смотрит на Арсения и делает ещё один шаг вперед, заставляя, наконец, вспомнить, что это всё еще — наверное — его Антон, который из раза в раз поражает невесть откуда берущейся смелостью, пока он сам робеет, и это, может, возраст, а может, и склад характеров, но Арс не успевает подумать об этом, потому что Шаст продолжает. — Но я... — снова мелкое движение вперёд, благодаря которому они теперь стоят непозволительно близко для такого разговора, хотя еще несколько минут назад Арсения ничего не смущало. — Тоже. Тебя, здесь, сейчас, — невыносимо медленно, будто дает сам себе осознать, но оттого не менее отчетливо заканчивает Антон, и до Арса только сейчас, кажется, доходит смысл сказанного, рисуя на лице что-то невообразимое, пока тот шепотом продолжает: — Иди ко мне, — и с загнанным выдохом тянется вперёд, прижимая к себе за талию, чтобы впечататься наконец губами.              Арсений не сдерживает почти скулящего негромкого стона на выдохе от облегчения, когда стукается своими зубами о чужие, не рассчитав силу, с которой влетел в Антона, немного не готового к такой резвости и подающегося по инерции на шажок назад, но не отпускающего при этом его от себя ни на миллиметр, перемещая ладони на шею, и Арс думает, что ему даже к зубному ходить будет не так жалко, потому что у Антона, видимо, какая-то недокармическая задача присутствовать рядом в такие моменты — в голове всплывает воспоминание, как он отколол себе зуб, когда они болтали по видеосвязи, — отчего несдержанно хихикает ему в губы, и следом наконец тянет Шаста в сторону хотя бы дивана, но Антон отстраняется.              — Ты чего? — спрашивает с почти сумасшедшими улыбкой и блеском в глазах, и Арсений, кажется, влюбляется в него раз в десятый за этот вечер — он перестал считать еще в баре, дойдя до четырех всего к половине девятого.              — Я дурак, — отмахивается Арс, когда разворачивается, дойдя наконец до дивана.              — Я знаю... — начинает спокойно, но после ухватывается за его запястье Антон, едва Арсений хочет сесть. — Стой! — поджимает губы, свободной рукой поправляя челку. — Сюда, типа? — неверяще косясь на маленький для их плана диван, уточняет, заставляя Арса прыснуть в голос, потому что это очаровательно.              — А куда? — Арсений хочет дать себе по губам.              — Туда, — Антон со святой простотой указывает рукой на спальню, и, если бы не дрогнувший мизинец, Арсений бы наверняка продолжил смеяться, но этот жест выдает все волнение Шаста, которое он, видимо, старательно скрывал последние несколько минут.              Не давая себе передумать, Арс в мелкий шаг приближается и целует его снова, не напирая и не суетясь, чтобы лишний раз дать понять, что всё в порядке, и это, видимо, срабатывает, потому что Антон сопит в поцелуй, на выдохе расслабляя плечи.              — Только я щас, — отстраняется и смотрит в глаза, вкрадчиво бегло хмуря брови, и Арс молча кивает пару раз, всё понимая.              «Уйти в спальню и дождаться там», — Арсений действительно всё понимает, — а потому просто следует своему мысленному плану, чуть сжимая ладонь Антона, прежде чем отпустить и скрыться за дверью спальни.       

      ***

             Едва спина Арсения пропадает из вида, Антон спешно шагает в уборную, потому что, во-первых, ужасно хочет в туалет из-за выпитого, а во-вторых, элементарно пока только метафорично ссыт, и это всё слишком не помогает ситуации, — шутить об этом можно сколько угодно, но сейчас, оказавшись перед Арсением, смог сказать ему лишь одно умоляющее «Только я щас», — как гости Дудя потенциально перед Путиным — он обшутил в голове эту ситуацию уже абсолютно со всех сторон, чтобы отпустило волнение, так, что хватит на материал для стендапа, если он все-таки когда-нибудь еще раз по дурости полезет в это болото. Антон думает, что Путину, в принципе, сказал бы то же самое, пока застегивает ширинку и подходит к раковине, чтобы сполоснуть руки, но задерживается взглядом на собственном отражении, отмечая, что выглядит, как психбольной, и разница только в том, что, если у тех краснота губ вызвана собственным частым покусыванием и прочими нервическими радостями, в его случае поблагодарить стоит Арсения, который ждет его сейчас в спальне, — Антон сует руки под холодную воду и глубоко вздыхает, потому что, если по-честному, сам не ожидал от себя такой реакции, думая, что как-нибудь разберется на месте, когда появится необходимость.              Выключая воду и опираясь руками о раковину, Шаст думает, что мысли о Путине не сделали его самураем, да и вообще думать о нем перед сексом с мужиком — это какая-то заведомо провальная тактика, а потому опускает голову, планируя досчитать до трех и собрать в кулак яйца — «Хотя бы свои», — Антон усмехается, потому что он бы, может, и воспринял всё легче, если бы не прошедший вечер, за который и так чуть не сошел с ума. Счет останавливается на «два», когда даже через закрытую дверь из квартиры доносится звук, будто бы Арсений что-то уронил в коридоре, и, вздрогнув от неожиданности, считать приходится начать заново, параллельно вспоминая о том, как они провели последние полчаса до его ухода в туалет, чтобы вернуться к прежнему бойкому настрою, но назойливый рой из мыслей, что он облажается, не удается заглушить даже картинкой льнущего к нему Арса перед глазами — Антон думает, что все те потенциальные возможности налажать сегодняшним вечером не реализовались только затем, чтобы сыграть, что называется, по крупному сейчас, но спустя еще секунд десять пиковой точки волнения, резко ловит себя на том, что всё вообще-то зависит не только от него, а Арсений в сексе черт знает какой год, и уж точно не позволит чему-то пойти не так, остановив и направив, потому что это, в конце концов — «конец концов», — Шаст не дает себе сбиться и заржать, — в его интересах принимающей стороны, пусть они это и не обсуждали, но тут без шансов, без вариантов и безотносительно именно к нему, а потому не стопроцентное, но все же шаткое спокойствие и уверенность все-таки выходят на первый план.              Открытая дверь в спальню приглашающе рассеивает неяркий свет по темному полу гостиной, и Антон идет туда, стараясь не топать, чтобы не привлекать внимание, но не сдерживает пораженное: «Нихуя себе», когда впервые оказывается в спальне Арсения, от которого, на самом деле, стоило такого ожидать и который сейчас на коленках стоит у изголовья кровати, ища что-то на узкой полочке над ней — небольшие зеркальные ромбики покрывают всю стену за кроватью, и это красиво – Антон не спорит, но пугается собственной следующей после удивления реакции, когда мозг подбрасывает ему мысль, что это еще и практично, — «Конечная, блять».              — Ты чего? — Арсений оборачивается через плечо, оглядывая его с ног до головы.              — Да я как-то не ожидал, что у тебя тут королевство кривых зеркал, — находится с ответом почти сразу же и, наблюдая, как Арс спрыгивает с кровати, сам принимается топтаться на месте.              — Не кривых, — подходит он, вставая напротив, и руки почему-то сами тянутся его коснуться, но Антон тормозит, покручивая кольца.              Арсений неловко улыбается, когда замечает это движение, и, поднимая взгляд, безобидно чмокает его в губы, но Шаст не идиот, чтобы не понять, к чему эта провокация, а потому хватает его за руку, когда тот хочет отстраниться, и целует по-человечески, хоть и с должным уровнем осторожности, притягивая ближе и отмечая, что та самая осторожность — это в принципе единственное, что осталось из прежних эмоций, потому что весь Арс — это скопление благодатной нежности, которая вспыхивает в Антоне тоже, стоит только тому уложить расслабленную ладонь ему на грудь, а после начать вести ей выше — к скуле. Антон обхватывает ее поверх, тормозя у шеи, чтобы чуть сжать, прежде чем отпустить и дать карт-бланш на прикосновения, которые не заставляют себя ждать, — Арсений, видимо, стоя на цыпочках, потому что Шасту не приходится даже минимально наклоняться, проходится ей от кадыка до загривка, останавливаясь, пока Антон уже обеими руками ведет по его талии, спуская их на тазовые косточки, чтобы, легонько надавив, заставить Арса отстраниться и встать нормально, потому что нужно, наверное, что-то сказать.              — Мы прям вот щас? — Антон выдает самый идиотский из всех вопросов в голове, но других у него нет, потому что помпезно поинтересоваться, уверен ли Арсений, у Шаста просто не хватит желез, отвечающих за пафос, — у него все силы сконцентрированы на тех, что отвечают за наглость, потому что большие пальцы, не дожидаясь ответа, поддевают низ свитера, забираясь под него и оглаживая те самые тазовые кости уже без преграды в виде пусть и приятной ткани — кожа Арса все равно приятнее, особенно когда Антон чувствует, как под его пальцами, которые он не меньше минуты держал под ледяной водой, появляются ощутимые мурашки.              — Мы прям вот щас, — силится Арс, чтобы не засмеяться в голос, но не подает виду, что его что-то смущает, даже когда Шаст полностью забирается ладонями под его свитер, склоняя голову вбок и вскидывая бровь — Антон не знает зачем, но при всем желании не целует эту нахальную ухмылку, желая дождаться, пока это сделает её обладатель, руки которого сжимают сейчас собственные плечи. — А мы так и будем стоять? — нарочито бесхитростно интересуется следом, и, видит бог, Шаст не хочет его злить, но хочет вернуть должок.              — Мы так и будем стоять, — копирует всё от выражения лица до интонации, добавляя в ту, разве что, насмешку, как и сам Арс на прошлый его вопрос, — «Ну, поцелуй сам», — и облизывает сохнущие губы.              Это срабатывает, Арсений за жалкую миллисекунду впечатывается в него, затягивая в мокрый размашистый поцелуй, снова приподнимаясь на цыпочки и заставляя Антона полноценно среагировать на движение под собственными ладонями, сжимая ими теплую кожу на талии и ведя вверх по направлению к лопаткам, чтобы прижать к себе сильнее, задирая тем самым свитер. Собственный язык оказывается некрепко зажат между арсеньевскими зубами, когда ладони приходится отстранить и ухватиться ими за собранную гармошкой ткань, чтобы наконец стащить ту с Арса, и Шаст вопросительно мычит, не понимая, в чем проблема, но Арсений, видимо, расценивает это как стон, а потому убирает свои руки с плеч, поднимая их над головой, которую всего на мгновение отводит с причмокивающим звуком и судорожным вдохом, а после возвращается всем собой на законное место при первой же возможности, снова впиваясь в губы и подталкивая корпус Антона на себя, идущего спиной к кровати — Шаст ему не перечит, в последний момент даже перестаравшись и нагнав настолько, чтобы пихнуть своими бедрами чужие, заставляя осесть на край матраса.              Оказываясь на уровне паха, Арсений спешно старается расстегнуть ремень на его джинсах, но руки дрожат, и он бурчит себе под нос возмущенно-обиженное: «Да блядская хуета, блять», заставляя Антона со смехом запрокинуть голову, потому что смотреть кажется невозможным для собственного терпения, и он принимается помогать ему, но чувствует, как его руки отталкивают, и думает, что ну, сам, так сам, все-таки опуская взгляд ровно в тот момент, когда позвякивает расстегнутая пряжка, а чужие руки переходят на ширинку, и Шаст не знает, чего хочет больше — позволить Арсению сделать всё, что тот хочет, или попросить выключить верхнюю подсветку, потому что он не выдержит смотреть то ли от стеснения, то ли от невозможности вида, который даже в мыслях доводит до дрожи в коленках.              Арс выбивает из головы всё, когда, закончив с расстегиванием чего бы то ни было, цепляется пальцами за край брюк и боксеров, но не тянет вниз, а всего лишь приспускает на несколько сантиметров, повиснув пальцами, и принимается выцеловывать низ живота по едва красноватым следам, оставшимся от соприкосновения с одеждой, пока Антон, заполошно дыша, не знает, куда деть руки, чтобы не оставлять их висеть по швам, потому что класть те на плечи или тем более голову Арсения — это уже слишком, по крайней мере, сейчас, когда он еще трезво соображает, но не успевает подумать о чем-то еще, потому что Арс поднимает взгляд и, не отстраняясь, на секунду прерывается, чтобы шепотом попросить:              — Сними кофту.              Антон каким-то чудом не давится слюной, когда слишком резко вдыхает от услышанного, но выполнять просьбу не спешит, потому что Арсений возвращает губы на его кожу, двигаясь теперь вбок короткими и почти безобидными, если бы не место, поцелуями над кромкой оттянутых джинсов, и, дойдя до тазовой косточки, возвращается просто слитным касанием приоткрытых губ обратно к центру живота, выпуская горячее дыхание буквально в сантиметре над лобком и давая себе передышку перед тем, как такими же легкими прикосновениями начать двигаться к другому боку, пока у Антона в голове разливается блаженная пустота, разрезаемая раз в секунду каким-нибудь матом, а в штанах, держащихся, кажется, на честном слове, топорщится член, по которому Арс явно не случайно проходится низом ладони, пальцы которой все еще висят на поясе одежды.              Фокусировать взгляд на Арсении почти страшно, потому что, судя по движениям его головы, он так и не опустил глаза — Антон видит только смазанную картинку, и этого уже достаточно, чтобы легкие работали со зверской нагрузкой, стараясь не отказать от частых сбивчивых вдохов и выдохов, которые в тишине спальни звучат слишком громко, разбавляя шум в ушах, но Арсений буквально вынуждает сбросить с глаз пелену, когда прижимается мокрой от пота челкой к низу живота прямо под пупком, ничуть не легче дыша в пах, — Антон думает, что если это хваленое затишье перед бурей, то грядущий шторм он рискует и вовсе не перенести — никакая Арс не бабочка перед землетрясением, хоть и красиво подсвеченные топорщащиеся лопатки так и дорисовывают над собой крылья, — и воспоминание о том, как Арсений махал перед ним с экрана бутафорскими ангельскими крыльями, заставляет, на секунду запрокинув голову, коснуться собственной ногой его широко расставленного колена, призывая сдвинуться по кровати к её центру, чтобы присесть в невозможности больше держаться на ногах, но у Арса, видимо, другие планы, потому что он некрепко встает, оказываясь в жалком миллиметре, и тянет его злополучную футболку, которую уже просил снять, вверх, после чего прижимается голым корпусом, чтобы соприкоснуться уже без всяких преград — кожа к коже, — и целует глубоко и медленно, утягивая за собой на кровать.              — Подожди, — сбивчиво шепчет Арс с опущенным на пах взглядом, намекая, что он не закончил.              — Потом.              Успевая подумать только о том, не придавил ли он Арсения, когда повалился сверху, Антон, на секунду отстраняясь от чужих губ, замечает, как тот нелепо ерзает, чтобы подняться и лечь ровно, не держа навесу ступни, а после чувствует на шее горячую влажную ладонь, тянущую его следом, и возвышается над ним на вытянутых руках, давая себе возможность просто посмотреть. Со сбившейся мокрой челкой, временами лезущей в глаза, в которых из-за зрачка почти не видно цвета радужки, и приоткрытыми в судорожном дыхании губами, поблескивающими от общей слюны, Арс выглядит так, что у Антона вместе с выдохом вырывается хрипящий вымученный стон, потому что сказать ему словами, насколько он сейчас невероятный, не получается, и это единственное, что удается выдать из звуков, но Арсений сумасшедше улыбается, прикрывая глаза, будто бы все и так понимает, и это вынуждает, согнув локти, упереться лбом в его лоб, давая тем самым еще и передышку уставшим держаться в напряжении рукам. Застыв в таком положении секунд на пять, Антон старается хотя бы относительно выровнять дыхание, не открывая глаз, и стекающая сейчас по виску капля пота раздражает и щекочет, но Арсений стирает её тыльной стороной указательного пальца, чем ясно дает понять, что он все это время наблюдал за ним и рассматривал, и это вызывает неконтролируемую улыбку и разливающийся теплом по внутренностям трепет, — открыв глаза, Антон встречается ими с настолько бархатным и кротким взглядом, что вспоминает о том, как просил его не переставать смотреть на него самого вот так, и решает, что лучше все-таки не надо — пока не приестся, это будет ежеразовой нагрузкой на сердце. Арсений вырывает из мыслей, убирая вбок его челку, завершая маршрут ладони за ухом, пальцами вяло почесывая линию роста волос — мягко, подушечками пальцев без ногтей, — Антона начинает морить, и это явно не то, чего они добивались. В арсеньевских глазах читается согласие, когда собственный взгляд на мгновение опускается между их телами, и тот свободной рукой старается стянуть вниз чужие расстегнутые джинсы, которые следом вместе со стянутыми боксерами двигает ногами вниз по кровати, и свои, тратя на них немногим больше времени, но успевая выматериться снова — Антон, даже не смущаясь полноценной наготы, потому что любовь, как акт, не достойна стыда и лишена глагола, смеется с него, но отчасти не понимает.              — Ты чего так торопишься, — все же удивляется негромко, пока Арсений возится под ним в попытках снять злосчастные брюки, и тот замирает, выдыхая и прикрывая веки, а после смотрит так, что Антон не успевает закрыть рот, произнося: — Я не уйду.              Чужой вздох делится на мелкие части, будто при всхлипе, но Арс улыбается, в секунду оставляя старания, чтобы поднятыми в мгновение руками обхватить его лицо и все еще торопливо притянуть Антона к себе, найдя рот, и буквально впиться в него, потому что это слабо похоже на нормальный поцелуй — собственные губы даже не имеют возможности пошевелиться от напора, поэтому Антон занимает одну из рук тем, что так и не закончил Арсений, — стащенные с него брюки из-за невозможности нормально шевелиться он просто спихивает комком к краю кровати, — целоваться не получается из-за дурацких, но необходимых вошканий, и Арс, видимо, снова куда-то летит и несется, потому что отталкивает его, вставая на колени, чтобы обернуться к полке над кроватью, заставляя Антона поднять корпус, стоя на коленях так же, как и сам Арсений, только за его спиной, и этой секундной заминки между ними хватает, чтобы решиться — Антон подползает к нему и целует в линию перехода шеи к плечу, укладывая руки на почти беззащитно оголенные тазовые косточки над резинкой белья. Арс замирает всем телом, задерживая дыхание после резкого вдоха, чем вынуждает перевести на него взгляд — через зеркало — снова, — и Шаст видит в отражении всю его осторожность абсолютно в каждой детали — приоткрытый рот, временами двигающаяся челюсть с напряженными скулами, сжатая до белых пятен на костяшках рука, в которой покоится смазка, дергающийся кадык, напряженное плечо, закрывающее половину лица Антона, потому что он так и не решился отстраниться дальше сантиметра от местечка, где оставил влажный след от губ, — они смотрят друг на друга, находя взгляды в одной точке в зеркале, и перед глазами проносятся разговор в Серегиной ванной и совместная чистка зубов в квартире Арсения, — если бог любит троицу, то он страшный извращенец, — и это что-то выше собственных сил, поэтому Антон утыкается носом ему в плечо, прикрывая глаза, последним замечая, как Арс делает то же самое.              — Антон, — руки на чужом теле сжимаются от обращения к себе, но Арсений не продолжает, заставляя поднять веки.              Арс пахнет слюной Антона с еще не успевшими стать невкусными нотками перегара и сигарет и немного остатком духов, пробивающимися через запах пота, и нечеловеческих сил стоит начать думать адекватно, вспоминая о смазке в чужих руках — Шаст понятия не имеет, ни как проходит правильная подготовка, ни сколько времени она занимает, но коротко прижимается губами снова от осознания, что это все нужно предоставить Арсению, который — остается надеяться — тоже это понимает, — «Пожалуйста».              Чужой шумный долгий выдох несет собой движение плеч, за которыми Антон, как слепой котенок, ведет головой, не позволяя себе прижаться ближе, но подцепляя края боксеров, чтобы хоть как-то поучаствовать в грядущей подготовке, — он находит его взгляд в отражении снова, чтобы удостовериться, что Арс не против, и помимо отсутствия попыток остановить, замечает на периферии, как Арсений опирается о полку ребром руки, чуть сутулясь, пока большим пальцем другой старается снять колпачок с тюбика, — Антон почти не отдает своим движениям отчет, когда, все же ненамного придвинувшись ближе, касается членом его поясницы, не сдерживая мычание, и водит ладонями по паховым мышцам под уже чужим стоящим членом, не переставая целовать заднюю часть шеи, но чувствует, как рука Арса, протянутая между его же разведенных ног, роняет тюбик на кровать под ними и сталкивается запястьем с собственным, а после — вовремя открытые глаза мельком замечают в отражении смену арсеньевского выражения лица, — видимо, принимаясь наконец растягивать себя, и это невыносимо.              Антону кажется, что он сейчас взорвется от желания быть везде — руками, губами, всем телом, — и осознания, что прямо сейчас Арсений растягивает себя для самого Антона, которого сейчас хватает только на то, чтобы притираться еще ближе, проходясь членом по ягодицам, и целовать все, до чего дотягивается — в распоряжении шея и плечи, и этого становится достаточно. Отвести взгляд не получается и, кажется, не выйдет даже под пытками, потому что сконцентрированное выражение лица Арса, в котором всё же пробиваются довольство и истома через нахмуренные домиком брови, опущенные дрожащие веки и приоткрытый в неозвученном стоне рот, это то, что хочется записать себе на роговицы, как на самый достоверный и достойный этого зрелища носитель, и Антон дает себе мгновение, чтобы отстраниться для наблюдения, возмещая утраченную возможность выцеловывать тело еще более близкими и откровенными притираниями к нему же, не удерживая склочный и бесконтрольный стон от прикосновений и укладывая левую руку в опоре на арсеньевскую всё на той же полке, — это выглядит настолько красиво — не утяжеленная украшениями голая кисть Арса под своей, — что он перестает следить за языком.              — Долго еще? — Антону хочется ударить себя за этот озвученный загнанным шепотом спустя пару секунд вопрос, потому что терпеть уже не представляется возможным, и, стыдясь своих несдержанности и нетерпеливости, он прячет лицо в поцелуях, которыми щедро, будто в извинении, одаривает шею и мочку уха попеременно, наконец решаясь пройтись оставшейся на чужом теле ладонью по члену, выбивая из Арсения высокое стенящее мычание.              — Я... нет... я же уже... думал, что... — полусвязно бормочет Арс, когда привыкает к хаотичным касаниям к собственному члену и обретает возможность говорить, и до Антона не сразу, но каким-то чудом всё же доходит смысл сказанного.              Замирая всем телом всего на мгновение, которое кажется вечностью, Антон ловит себя на мысли, что это все-таки больнее, чем он рассчитывал — получается, Арс пропадал там в душе, с полным осознанием готовя себя не для него, и, может, не признался бы никогда в этом, если бы не его возбужденное состояние, которое предает его сейчас так глупо и безрассудно, — и времени на обретение метафорической почвы под ногами уходит, наверное, столько, сколько обязывает ситуация, но меньше, чем требует справедливость, потому что буквально в следующую же минуту Шаст сбрасывает с глаз пелену и возвращается к уже отточенным действиям, но в новинку позволяет себе прикусить Арсения за шею в немом неодобрении, и слышит короткий стон, а после прослеживает, как Арс высвобождает руку, закончив с растяжкой, которая, очевидно, заняла меньше времени, чем обычно, и, видит бог, не так Антон хотел ознакомиться с таймингами, но это перестает иметь значение, когда, запрокинув голову ему на плечо, Арсений, видимо, начавший соображать от укуса и проследивший причинно-следственную связь своей оплошности, лопочет что-то вроде того, что он же извинился, освободившейся рукой опираясь на все ту же полку. Отвечать ему что-то Антон не считает нужным, потому что решает, что целесообразнее будет, повернувшись, уделить внимание открывшейся для прикосновений скуле, которую тут же целует, легонько покусывая, отчего Арс ухмыляется, продолжая почти лежать на его плече, а после в повороте еще сильнее вытягивает шею, чтобы найти губы и, выхватив из-за неудобного положения только короткий поцелуй, растягивается в широкой улыбке.              — Давай, — шепчет, заставляя Антона отвлечься и перевести взгляд в отражение, где уже ждет его, чтобы столкнуться глазами, в которых столько счастливых бесенят, что Шаст каким-то чудом не упускает из вида, как Арсений, выдыхая, кивает подбородком на лежащий на полке презерватив, всем своим видом показывая, что теперь уже он ему не помощник.              Отнимая руку от арсеньевского члена, Антон тянется за упаковкой, успевая по пути урвать еще один смазанный поцелуй в уголок губ, когда буквально всем телом наваливается на Арса и только сейчас понимает, что не сможет открыть ту одной рукой, потому что это даже не тюбик смазки, который после недолгих мучений поддался арсеньевским попыткам избавиться от крышки, а потому по примеру другой руки, опускает держащую сейчас презерватив на тыльную сторону ладони Арсения, давая себе передышку, потому что от движений слишком не вовремя ощущает, как начинают ныть затекшие из-за долгого стояния на коленях ноги, но меньше всего ожидает, что Арс расценит эту заминку по-своему — наклонясь лицом к руке, постарается открыть упаковку ртом, но из-за неготовности Антона, откровенно шокированного таким рвением, держать крепче, просто вытащит ту из пальцев и потянет за собой.              Сиплое и максимально невнятное из-за занятого рта «Открывай» доносится до слуха, пока Антон просто наблюдает в отражении за тем, как Арс, полностью находясь в кольце рук под его собственным телом, держит в зубах упаковку, смотря прямо в глаза, и такой его вид заставляет буквально зависнуть на несколько секунд, кажется, наслаждаясь — Антон опасается открывать в себе новые стороны, помимо уже открывшихся, — но Арсений, окончательно оставив попытки звучать членораздельно, вырывает из наваждения тем, что просто мычит, прося выполнить прошлую просьбу, но ситуации не помогает ни на толику, потому что Антон все слышит будто бы через толщу воды, а прошедшийся внизу живота щекочущий недоспазм заставляет почувствовать уже почти болезненное возбуждение.              Арсений, лишенный возможности говорить, но мычащий что-то, удерживая при этом зрительный контакт — это что-то близкое к неожиданному фетишу, а потому Антон включается в происходящее только после чужой подачи тазом назад, потому что Арс зажимает бедрами его член между их телами, выбивая не то мученический, не то все-таки усладительный стон, заставляя поднести руку к зажатому чужим ртом закрытому презервативу, чтобы потянуть пачку, пока Арсений будет держать зубами уголок упаковки, отплевывая тот на кровать, когда открытая пачка наконец окажется в руках Антона, который сейчас, наверное, окончательно попрощался с рассудком, потому что последние несколько минут своей жизни мог бы описать идиотским «так плохо, что аж хорошо», если бы в принципе нашел в себе силы что-то говорить. Травмированное колено от нагрузки дает о себе знать, когда, кое-как вытряхнув резинку из пачки, Антон чуть отстраняется, чтобы раскатать ту по члену, стараясь не обращать внимание на отвлекающие сейчас чужие ягодицы и радуясь, что дискомфорт в колене не настолько серьезный, но достаточный, чтобы хоть немного сбить возбуждение и не кончить, как подросток, едва войдя. Нащупав между ног Арса выроненный туда им открытый тюбик смазки, — в голове успевает пронестись шальное: «Слава, сука, богу», потому что не придется мучиться хотя бы с ним, — Антон выдавливает гель на ладонь и размазывает тот по члену, запоздало отмечая только то, как спокойно и молча Арсений ждет, не мешая и не сбивая.              — Я спущу через минуту, — зачем-то загнанно предупреждает он, когда справившись со всеми кругами ада подготовки, нависает над Арсением, утыкаясь носом ему в местечко за ухом и целуя снова, чем заставляет его нетерпеливо притереться бедрами ближе.              — Умеешь настроить, — усмехается Арс, ластясь и запрокидывая голову, чтобы подставить под губы шею, а после поворачивается, и Антон ведет своей навстречу, наконец нормально целуя того в подставленную улыбку.              — Окей, две, — шепчет в скулу, когда обоим приходится отстраниться, чтобы вдохнуть, а Арсению, чтобы еще и наверняка дать передохнуть шее, и приставляет член ко входу, чувствуя, как весь Арс замирает.              Антон не успевает попросить того дать знать, если что-то пойдет не так, потому что, видимо, замечая в отражении, как он готовится сказать что-то еще, Арсений опускается сам, позволяя войти всего на сантиметр, и снова с шумным выдохом замирает, давая себе привыкнуть, заставляя Антона, в попытках подавить желание толкнуться глубже, опуститься губами на его загривок, прокладывая ими короткую дорогу к верхнему позвонку, не переставая придерживать член, на который Арс с каждой секундой опускается на миллиметрик — застонать хочется от одного только осознания, не говоря уже об ощущениях, но Антон старается прислушиваться абсолютно к каждому звуку с арсеньевской стороны, чтобы не налажать и даже минимально не сделать больно, хоть и понимает, что Арсений не хрустальный.              «Фарфоровый», — железно решает он, когда бросает взгляд в отражение и видит, как Арсений всей своей точенностью и напряженностью мышц продолжает опускаться на его член, и Антону на мгновение кажется, что он перестает ощущать и слышать вообще всё, что угодно, потому что всё внимание концентрируется на взгляде, обворовывая все остальные собственные органы чувств, пока до слуха все-таки не доносится сдавленный стон, после которого Арс резко подается вперед, сжимая плечи и опуская голову, чем лишает Антона времени подумать, потому что руки сами отрываются от чужих ладоней на полке в попытках поймать и придержать, прижимая к себе, а потому он не успевает уследить за движением собственных бедер, входя глубже и выбивая уже мычание, ничем не уступающее по громкости прошлому стону.              — Прости, прости, — сбивчиво шепчет Антон ему на ухо, прикрывая глаза и бесконтрольно водя руками по груди, когда Арсений замирает, сильнее сжимая напряженными стенками член внутри себя, и стон сдержать не получается у обоих.              — Руки, — едва ли на уровне слышимости судорожно роняет следом Арс.              — Что руки?              Сам не замечая того, Антон неосознанно ладонями прижимает его к себе ближе, стискивая запястьями с обеих сторон в местах сгиба рук у самых подмышек, и меньше всего ожидает услышать внеочередной стон, потому что не понимает, чем вызвана такая реакция — собственные бедра, будто заблокированно, не двигаются ни на миллиметр, но Арсений и вовсе начинает мелко и коротко подрагивать, сжимаясь еще сильнее, заставляя перевести взгляд в отражение.              — Убери, — вдох. — Руки, — выдох, после которого Арс старается расслабиться, и Антон, сводя в голове услышанное с тем, что видит в зеркале, кажется, понимает, в чем дело, но не двигается больше чуть разжатых тисков из своих запястий, позволяя Арсению окончательно выдохнуть и потерять бдительность.              Антон досчитывает в голове до трех, успевая за это время решиться проверить свою догадку, прежде чем придвинуться губами к чужому уху.              — Зачем? — водит пальцами снизу вверх по слабо очерченным рельефом большим грудным мышцам и не замечает никакой реакции, кроме все еще мелко пробивающейся остаточной дрожи и попыток Арса начать хоть немного двигаться на члене, и это сбивает, заставляя пропускать задавленное мычание на каждом учащенном выдохе, потому что при всем нежелании сравнивать, Антон так или иначе не может игнорировать совершенно новые для него давление и узость.              От Арсения не звучит никакого ответа, кроме сбитого частого дыхания, пока он медленно наращивает темп и размах, поднимаясь и опускаясь, при этом безуспешно поводя тазом на каждом движении вниз, и Антон, не переставая кончиками пальцев и ладонью касаться грудной клетки Арсения, с трудом из-за нарастающего удовольствия, но понимает, с какой целью — это, в принципе, единственное, о чем он осведомлен в теме, за что стоит благодарить красочные плакаты в коридоре одной из клиник, где он не так давно проходил медкомиссию, ожидая очереди к проктологу, — а потому решает интуитивно податься вперед и вниз, когда Арс в очередной раз приседает, и немного опаздывает, но вместе с собственным стоном всё же слышит, как тот начинает еще чаще дышать, и чувствует, как успели дернуться плечи. Собирая все имеющиеся силы на очередной подаче Арса вниз, Антон напирает, меняя угол по собственной схеме, и слышит слишком высокий и новый для ушей стон, когда все же попадает по простате, отчего не сдерживается сам, ощущая под пальцами, как Арсений подрагивает всем телом, после резко подаваясь вверх настолько, что собственный член выходит почти полностью. Антон не успевает сориентироваться, когда Арс спешно насаживается еще раз, но без подачи его самого просто опускается до основания, прижимаясь лопатками к его груди — поцеловать его хочется сейчас до зуда на губах, но не имея такой возможности, Антон просто проходится ими по кромке чужого плеча и успевает надавить ладонями на его корпус, буквально припечатывая к себе, прежде чем тот успеет податься вперед и насадиться снова, чтобы хотя бы самую малость дать передышку между фрикциями, иначе рискует не выдержать и обещанных двух минут, а после, все так же нависая над ним, с тяжелым дыханием открывает взгляд, сталкиваясь им с арсеньевским — в зеркале.       Глядя на замершего в движениях Арса с мокрой от пота челкой и в целом ужасно взмыленным видом, Антону хочется начать нести какую-нибудь невозможно милую и сопливую лабуду, обусловленную всплеском эмоций и гормонов, вроде той, что он таких, как он, никогда не встречал и не встретит; что после сегодняшнего никогда его не отпустит; что ни бывшим, ни будущим не позволит к нему подступиться; что он сам, наверное, любит его еще с самого создания мира, но молчит, просто следя за ним в отражении, потому что это всё дурость, он сомневается, способен ли на такие фразы вне собственных мыслей вообще, и чувствует движение острых крыльев лопаток, мельком вспоминая в очередной раз за вечер о тех бутафорских крыльях за его спиной. Антон не дает себе передумать, когда полностью выходит из Арса, одну руку укладывая на его член, а вторую возвращая на чужую ладонь на полке для опоры, и принимается спускаться короткими поцелуями по плечу, согнувшись при этом так, что рискует не разогнуться вовсе, чтобы прикусить следом его лопатку, тут же зализывая и целуя её в попытках хотя бы ненадолго оставить след. Никогда не замечая в себе прежде подобной тяги к визуальному подтверждению близости, Антон, не переставая водить по чужому члену кольцом пальцев, на каждом движении вверх нарочно касаясь указательным уздечки, оправдывает себя тем, что творит эту нелепицу вовсе не ради подобных юношеских гонорных присваиваний, потому что в этом месте всё равно никто не увидит под одеждой, а потому сейчас не оставляет губами чужую кожу ни на секунду в местах, где по всем навязанным законам должны расти крылья, надеясь только на то, что Арсений не поймет, зачем он все это делает, — «Хоть следы от крыльев, хоть сами крылья, хоть Оскар — я тебе, дураку, что хочешь, подарю».              Отвлечься приходится, когда Арс хрипло мычит на особо сильном укусе, и Антон, боясь, что забылся и перестарался, отстраняется, оставляя без прикосновений его член, чем вызывает еще один недовольный выдох, после которого и сам уже понимает, что пора возвращаться к тому, с чего и ради чего все начиналось, предварительно бросив взгляд в зеркало, чтобы удостовериться, сам не зная, в чем, но дрожащие черные ресницы под спадающей мокрой челкой, дергающиеся крылья носа и плотно сжатые губы с поднятыми в улыбке уголками, которые, едва заметив на себе взгляд, начинают двигаться, пытаясь беззвучно что-то произнести в отражении, устраивают его, кажется, на добрый миллион процентов, который он готов поставить на то, что прочитал по губам возвращенное ему признание, в котором даже не осталось проигнорированным его красочное «пиздецки», а потому он снова приставляет собственный член к арсеньевскому входу, позволяя себе не резко толкнуться без какой-либо отмашки или поддержки, и замирает, едва погружает головку, не сдерживая довольный стон, в следующее же мгновение ощущая ту самую поддержку, потому что Арсений насаживается сам почти до основания, позволяя рукам Антона вернуться к тому, что он еще не закончил, но не простит себе, если все-таки не попробует.              Стараясь хотя бы через раз успевать в такт движениям Арса, решившего взять инициативу, Антон почти справляется, потому что на каждый его прямой толчок под нужным углом, чуть направленным вниз, из-за которых приходится почти полностью осесть на кровать с согнутыми коленями, звучит негромкий — «Сдерживается идиот», — но все такой же звонкий, как в первый раз, стон, и Антон укладывает собственные руки теперь уже не на грудь, а подхватывает Арсения за подмышки, сжимая пальцы на каждом толчке, отчего Арс больше не старается быть тише, все же подтверждая догадку Антона о том, что тот по всем параметрам уникальный — даже эрогенная зона у него в каком-то непривычном для самого Антона месте. Переходя на особенно быстрый и рваный темп, Антон не замечает, как Арс занимает одну свою руку тем, что в попытках подстроиться, начинает двигать той по члену, но не упускает момент, когда спустя всего несколько толчков весь Арсений напрягается под ним, запрокидывая голову на плечо и накрывая ладонями руки Антона, едва успевшие подхватить того, как в самом начале — широко уложив те на чужие грудные мышцы, чтобы прижать к себе. Ощущая, как Арс сжимается вокруг его члена сильнее прежнего, Антону хватает одной подачи вперед, чтобы, не сдерживая хрип, кончить, не успевая даже выйти из Арсения, пусть и в этом нет особой необходимости — привычка, — но выставляя вперед руки, чтобы опереться ими о полку перед собой, потому что собственное тело размякает, теряя всякие силы, полностью накрывая собой спину Арса и упираясь лбом в его плечо; тот держит его на себе еще секунду, а после продолжительно мычит и, кончая, выплескивается на подушку и изголовье кровати, тут же следуя его примеру в попытках найти опору в полке, которая, кажется, хрустит под весом их обмякших тел, прижимающихся к ней — Антон, тяжело дыша, буквально стекает с Арсения на кровать, чтобы не придавить его полностью расслабленное от оргазма тело, укладываясь на спину и прикрывая глаза.              Он понятия не имеет, сколько проходит времени — наверное, около минуты, — когда сердце перестает стучать в ушах, возвращая возможность нормально слышать, а колено пульсирует так, что хочется почти завыть, и, стянув с собственного обмякшего члена презерватив, выкидывает тот, не заботясь о чистоте пола — закажет клининг, если кто-то, кто не он сам из присутствующих, начнет верещать, — а после наощупь вытягивает руку, шипя от боли в ней же, чтобы нащупать той Арсения, но касается только его ноги, тут же понимая, что он так и остался почти лежать в том же положении. Мысленно досчитывая до трех, Антон, не отнимая спины, ползет по кровати вверх, чтобы стащить Арсения и уложить нормально, самодовольно отмечая, что злосчастную полку теперь придется подтягивать или вовсе менять, разморенным мозгом задумываясь, что либо Арс ни с кем не трахался в такой позе, либо ремонтники в его квартире — частые гости, но вспоминает капающий кран и не может сдержать улыбку, потому что все-таки, видимо, первый вариант.              — Арс, — зовет Шаст, не узнавая собственный голос и слыша в ответ едва различимое единичное мычание. — Иди сюда, — вытягивает обе руки, одну пропуская так, чтобы подхватить того, когда он начнет сползать, но ничего не происходит. — Арс.              — Что? — сдавленное сипение звучит так, будто бы он говорит не открыто, а в какую-то преграду, ясно давая понять, что он так и не отнял головы от ладоней, на которые уложил голову.              — Хули что, сюда иди, говорю, — вразрез словам, слишком мягко и заботливо уговаривает Антон и наконец слышит шорохи.              Арсений обессиленно спускается на подставленную руку, и Антон тянет его на себя, обрушивая чужое тело на собственное плечо, отчего синхронное шипение от боли разносится по спальне, как закономерный результат общего идиотизма.              — Дурак, — резонно констатирует Арс, но укладывается набок на его плече удобнее, позволяя Антону приобнять его со спины закинутой рукой.              — Сам такой, — за такой ответ даже не стыдно. — Бля, ты хоть не в сперму свою лег? — неразборчиво посмеивается Шаст, шало надеясь, что все-таки в нее.              — Не, — укладывает на него согнутую в колене ногу Арсений, не удосужившись спросить разрешения, видимо, рассчитывая, что Антону все равно, и, в целом, оказывается почти прав; Антон опускает руку на его голую ягодицу, от «почти» остается только вялое поглаживание по вспотевшей коже. — Она дальше, — в голосе слышится улыбка, и Шаст отчего-то беззвучно хихикает. — Не трясись, — просит Арс, следом начиная вздрагивать от смеха сам.              Антон не перестает поглаживать его бедро, до кучи усмехаясь еще и с того, что ему праведно повезло, потому что Арсений такой, как сам Шаст любит — подумаешь, с отличной задницей не брюнетка, а брюнет, — в конце концов, волос в квартире будет меньше, и эта мысль напоминает о том, что им все-таки еще нужно будет поговорить, заставляя перестать смеяться.              — Арс? — Антон опускает голову и задерживается взглядом на том, как тот покоится на его груди с прикрытыми глазами, отчего ресницы отбрасывают ровную тень чуть выше его щек, и вдруг чувствует короткую дрожь, будто бы Арсений замерз, которая раньше не замечалась то из-за вошканий, то из-за смеха, и тянет отнятой от бедра рукой покрывало, свободный от их тел край которого накидывает на Арса.              — Ау? — откликается, копошась под пледом, чтобы спустя секунду уложить на грудь застывшего сейчас за наблюдением Шаста свою ладонь.              — Нам бы поговорить, — значительно тише напоминает Антон, стараясь не звучать так, как обычно бывает, когда произносится эта фраза, и чувствует, как Арсений притирается ближе, надеясь только на то, что это хороший знак.              — Нам бы попить для начала, — усмехается, будто бы эти слова совсем не заставляют его напрячься, но Антону со своего ракурса видна любая, даже мелкая складочка, разрезающая сейчас гладь лба под сеткой сбившейся в прядки челки. — Сгоняешь, как самый молодой? — Арс безбожно палится, и Антон не знает, специально ли, но убеждён, что вся эта подстрекающая смешливость и напускная бесхитростность — это просто попытки переключиться.              — Поговорим, если сгоняю? — Шасту, на самом деле, и говорить-то лень, не говоря уже о подъеме с кровати, но, если Арсению так будет проще, он не против — все равно нужно помыть липкие от смазки руки и действительно попить воды, — тем более что больше чем стопроцентная уверенность, что нормального разговора сегодня не выйдет, подначивает просто проверить, насколько далеко Арс может зайти.              Не дожидаясь словесного ответа, потому что чувствует, как согласно и выпускающе из объятий Арсений убирает с него ногу, Антон встает, пока не передумал, и в глазах на секунду темнеет от всего сразу, отчего приходится, не глядя, начать переступать с ноги на ногу, и наступает в отброшенный собой же незавязанный презерватив, не сдерживая шипящее «Блять», на которое Арс реагирует одним приоткрытым глазом и лукавой улыбкой.              — Если это то, о чем я подумал, то тебе пиздец.              С контраста непривычно милой интонации и смысла, Антон бессовестно хихикает, потому что Арсений и угрозы — это что-то несопоставимо нелепое, как ребенок с оружием, и тот факт, что Арс, говоря это, ежится под покрывалом, кутаясь сильнее, только добавляет абсурда, поэтому Шаст поднимает использованную резинку и просто уходит, не считая нужным что-либо комментировать, пока есть хотя бы минимум мотивации и сил на движения, стараясь не наступить еще раз в вытекшую на пол лужицу, и думает только о том, что, даже в априори не сегодняшнем разговоре, не знает, что вообще хочет сказать, потому что происходящее прошедшим вечером ему отдаленно понятно, и неизвестно, есть ли смысл ворошить это повторно, а все, что касается хотя бы ближайшего будущего — оставшейся его недели в Лондоне — не имеет значения, если Арсений не придает этому значения хотя бы на том же уровне, что и он сам, но и собственные ощущения и предложения выглядят сейчас в голове полнейшим сюром, потому что кажутся поспешными и дурными, если отбросить чувства и оставить только сухие факты — обстоятельства и последствия, — и все это стоит оставить до завтра, когда мозг отдохнет и выспится.              Возвращаясь в спальню с бокалом воды из фильтра, из которого несколькими минутами ранее сам Шаст пил, даже не удосужившись использовать для себя посуду, Арс встречает его кряхтящими звуками, пока поднимается и ползет к изножью кровати, усаживаясь на согнутые колени, чтобы выхватить стакан и со стоном приложиться к нему, звучно прихлебывая на каждом глотке, и Антон не удерживается от поцелуя того в макушку, когда забирает обратно почти пустой стакан, наблюдая, как Арс растягивается поперек матраса, занимая все место — Антону так сильно все равно, куда осесть, что он опускается на пол, привалившись спиной к корпусу кровати и допивая содержимое бокала, который под тяжелый и не предвещающий ничего хорошего выдох Арсения отставляет на пол у собственных вытянутых ног, боковым зрением замечая, как тот поджимает свои — к корпусу, отчего, стоит только повернуть голову, прямо перед лицом самого Антона оказываются красные из-за раздраженной от трения кожи колени, — на свои даже смотреть страшно, потому что ноющая боль вроде стала дергать реже, и не стоит давать себе и ей поводов напоминать о себе.              — Блять, почему все вечно через жопу-то? — после паузы вопрошает Арсений с какими-то надрывными смешками, ясно давая понять, что пока Антон думал о разговоре на кухне, Арс занимался тем же — в кровати, и это не то, до чего хотелось бы сейчас доводить, — они обсудят всё завтра, а сейчас измотанный нервами и оргазмом мозг подкидывает общие дурные мысли, которые Антон хочет развеять максимально провальными недошутками с запрятанной в них правдой, чтобы отвлечь обоих.              — Зато от сердца, — произносит в ответ с нарочитой серьезностью, слыша арсеньевскую усмешку.              — Надеюсь, не к солнцу? — Арс будто лишний раз напоминает сейчас Антону, за что он его обожает — обшутить все самыми погаными способами, пока не найдется хотя бы крошечное решение проблемы.              — Ну, хуй знает, у меня на тебя на двенадцать часов стоит, — ему не стыдно, потому что, по сути, правда.              — Это намек на солнцестояние? — широкую улыбку Арсения Антон чувствует кожей.               — Это намек, что если я сделаю интимную стрижку, то у меня в штанах будет Гитлер, — шипящий и задавленный синхронный хохот заполняет собой спальню, пока Шаст старается чуть согнуть больное колено, снова начавшее ныть.              — Фу-у, ты ужасный, — все же отвечает Арсений, отсмеявшись, заставляя повернуть к нему голову и столкнуться взглядом, от которого глубоко вдыхают оба.              Прежде чем встать и вернуться в кровать, чтобы проспать до самого утра, Антон прикрывает веки и все же легонько целует очаровательно покоящуюся у собственного лица коленку Арсения — своё почему-то болеть почти перестает.