Безотносительность невозможного

      Все знакомства хороши, — даже не так, — все знакомства, которые случаются с человеком за жизнь, важны и являются неотъемлемой частью этой самой жизни, но это совершенно не отменяет того факта, что от некоторых хочется отпрыгнуть, отплевываясь, как от заразных. Причин, как и всему сущему, конкретно этому может быть бесчисленное множество — от вынужденности обретения новой подвязки и беспочвенной неприязни к новому человеку до интуитивного предубеждения, что вот этот приветственно тянущий ладонь новый знакомый определенно может подложить какую-нибудь свинью, которая, в отличие от знакомца, останется в жизни и явно будет мелькать на периферии с пометкой «проблема», «вопрос» или «задача» в зависимости от отношения к ней же.       Самое логичное и правильное это, конечно же, либо вообще не строить никаких предубеждений, либо, если все-таки так вышло, рассудительно относиться к ним как данности, которая никак не связана с появлением нового знакомого, но есть момент — это работает исключительно в случаях, когда знакомство происходит само собой и со стопроцентно чужим человеком, без связующего звена в лице уже имеющихся общих товарищей, приятелей, друзей или романтических партнеров — особенно романтических партнеров, — потому что тогда и кого-то из списка хочется отлупасить ссаными тряпками — для проформы и за все хорошее. И разумеется, никто не отменяет концептуальной мысли, что всё, несомненно, переплетено, и каждый человек в этом мире через определенное число рукопожатий уже знаком с другим, но нет, прямо нет, потому что тогда ссаных тряпок не напасешься, и лучше, наверное, все-таки концентрироваться на том, с чьей легкой подачи в жизни человека и появился этот ушлый источник дискомфорта.       Возвращаясь все же к вышеперечисленному списку, стоит объяснить, почему особое значение придавалось романтическим партнерам, и заранее сделать поправку на близость потенциальных знакомых к ним же. Все эти чужие друзья и родственники, которые появляются в жизни человека с обретением второй половинки — это страшная лотерея, которая не всегда, конечно, но частенько горячими ножницами проходится по месту совпадения с половинкой, и, сколько здесь о природной людской целостности не шути, по ощущениям воспринимается именно так. Лучшие друзья с пятого класса школы, универские братаны, все эти «ребята с нашего двора», проверенные общим холодильником и обоюдной неприязнью коллеги, двоюродные братья-сестры, родные бабки-дедки — все эти люди, если обладают определенным и достаточным уровнем близости с партнёром, мелькают на обочине жизни условного лирического героя, о котором идет повествование, и здорово, если никак не хотят попасть в машину пары, на полном ходу мчащуюся по маршруту под названием «счастливые отношения», но происходит такое в лучшем случае в пятидесяти процентах. В худшем — ведущий ту самую машину вынужден умело скрывать свое желание сбить их в порыве лихого маневра ко всем чертям собачьим, пока те регулярно голосуют с боков с пальцем вверх, не подразумевающим ничего хорошего.       Доходит до того, исключительно в плохих, опять же, случаях, что человека, ощущающего на себе разной степени влияние от всех этих акционных товаров, которые идут в комплекте с его партнером, даже не получается осуждать за лихую мысль, что было бы лучше, если бы любимый человек был каким-нибудь нелюдимым или сиротой, потому что тогда исключен факт наличия всех этих подарков, в принципе. В хорошем же случае, — а это, если честно, всегда вопрос отношения, — с этим приходится уживаться и сносить на своих плечах с должной стойкостью и умением не обращать ни на какие, не зависящие от второй половинки, факторы; но нет, вы только представьте — партнер отшельник или сирота…       Если бы Антон знал, за какие грехи ему в этом отпуске так искусно не дают выспаться, это, наверное, в лучшем случае не дало бы ничего, а в худшем — заставило взять еще один грех на душу, когда он бы удушил говорящего голыми руками, потому что ничего в этом мире не заслуживает того, чтобы он сейчас цеплялся за остатки дремы под настойчивый стук в дверь в попытках не слышать его и вообще не знать того, что подобные звуки в природе существуют — ему достаточно сопения Арсения под боком, на этом его слух умывает руки, большего не надо, — разве только, чтобы Арс встал и разобрался с утренним визитером. Шаст вытерпит и шорохи, и негромкое шлепанье босыми ногами по полу, что угодно, в общем-то, а если с коридора послышатся крики на желающего ворваться к ним — все-таки к Арсению — в квартиру, то Антон вообще уснет, как под самую лучшую и убаюкивающую колыбельную — и всё ещё не будет мудаком.       — Арс, — неразборчиво зовет Антон, с трудом разлепляя слипшиеся губы и нашаривая выкинутой не глядя рукой теплое тело на второй половине кровати, и даже немного радуется, когда слышит резкий выдох от собственного своеобразного нападения — «Ой, не рассчитал». — Арс, там кто-то ломится, — речь не становится внятнее, как и настроение не становится лучше, потому что любые ответные реакции на свои слова пропадают, сменяясь просто чуть более свистящим посапыванием, которое можно разобрать с трудом за еще более настойчивыми ударами по двери. — Сука-а, — Антон встает, потому что бесить начинает все — от мирно спящего Арсения, игнорирующего проблему, до факта пробуждения в одной кровати и сбившегося в ногах покрывала, мешающего встать.       Любые негодования отходят на второй план, когда, поднявшись на ноги, Шаст чуть не шипит от боли в коленке — причины оформляются в голове в секунду, и Антон думает, что если секс с Арсом стоит столько, то он больше никогда его и пальцем не тронет — пяткой под задницу для скорости — не считается. На секунду стук успокаивается, позволяя наконец выдохнуть, даже не злясь, что все-таки пришлось покинуть кровать, только бы этот внеплановый гость снова не начал атаковать несчастную дверь и покушаться на утреннюю восприимчивость его регулярно недосыпающего мозга, но в укрепившейся тишине отчетливо различается вибрация откуда-то снизу, куда он парой секунд ранее наклонялся сам, чтобы поднять из сваленной кучи одежды своё белье; звук такой, словно телефон елозит по паркету, и ярость, подпитываемая болью в колене, активизируется, кажется, с двойной силой.       Стараясь как можно скорее, но как можно бережнее по отношению к своей ноге, сократить расстояние до двери, Шаст уже готов к любым вариантам, мысленно ища компромиссы: Арсений заказал доставку — ок, Антон покроет трехэтажным матом и его, и курьера; Арса решил навестить оставленный вчера без какого-либо продолжения вечера его бывший — отлично, Антон продемонстрирует ему свой вид в одних трусах, недвусмысленно намекая, что тот в пролете как минимум на ближайшую неделю, пока он здесь, если у Арса все-таки нет совести, и даже думать об этом сейчас не мерзко и не абсурдно, а вполне себе прогнозируемо — они все еще не клялись друг другу в верности или даже в наличии какого-либо обязывающего статуса, и это нормально тоже, — Антон сейчас отголосками здравого смысла сомневается, что такое вообще когда-либо произойдет, если уж не врать самому себе. Шаст не рассматривал в голове, пожалуй, только одного варианта, и этот вариант сейчас, едва он сам открывает дверь, порывается фурией влететь в квартиру, оставляя за собой шлейф табака и ванили — Аня, — но застывает, когда, видимо, все-таки различает, кто перед ней стоит, и смотрит с таким пораженным скептицизмом, что Антону почти смешно.       — Так, — прочищает она горло, опуская все еще старающийся дозвониться до Арсения телефон на уровень бедер. — Ага, — хмурится, моргая чаще обычного, и так и замирает с приоткрытым ртом, видимо, что-то для себя понимая, и, будь Шаст чуть более бодрым, он бы все-таки хихикнул, но вместо этого только мысленно прикидывает, что неловкостью ситуации может сейчас накрыться, как одеялом, которое тоже, будто бы сбившись в ногах, неприятно мешается. — А-а… А где Арс?       Аня почти не множит смущение, переходя сразу к делу, и Антон ей даже отчасти благодарен, если закрыть глаза на тот факт, что он хочет оторвать голову теперь уже Арсению, который не то забыл, не то не посчитал нужным поставить для себя будильник, чтобы проснуться и, очевидно, поехать по каким-то своим делам, судя по виду Грам — стопка бумажек в руке, не занятой телефоном, и в целом презентабельный вид, не вяжущийся с идеей, что она просто могла заехать в гости в такую рань — хотя кто ее знает, сам Антон не в курсе даже точного времени, чего говорить о чужих планах. Уверенность остается только в нескольких вещах: первая — Аня рассматривает его и нужно быть совсем недалекой, чтобы не понять очевидного, почему Антон здесь и в таком виде; второе — она все еще настроена скептично, и третье — ему нужно что-то отвечать или хотя бы переместиться вместе с гостьей с дверного проема, потому что не к месту на ум приходят какие-то приметы — что-то там нельзя делать через порог, он не помнит, — а потому он просто делает шаг назад, незамысловато приглашая Аню войти.       — Мне интересно, но я опаздываю, так что просто скажи мне, Арс — в ванной, да? — тараторит она, разуваясь и подходя к двери в уборную, чтобы прислушаться и следом со сдерживающим гнев глубоким вдохом прикрыть глаза, понимая, что за дверью ни звука.       — Он спит, — не слишком вежливо начинает Антон, и пререкаться сейчас явно не лучшая затея, но ему неловко настолько, что он бы и вовсе свалил в спальню, чтобы не начинать разговор, который заведомо попахивает еще большей конфузностью — общение с близкими человека, с которым ты спишь, всё ещё не заслуживает прав на существование. — Как и все в этой квартире до твоего прихода, если что, — бурчит себе под нос, следуя за Грам, всем своим видом воплощающую термин «опоздание», в кухню, где она тут же опирается поясницей на стойку, наблюдая за тем, как сам Шаст копирует ее позу только у холодильника.       Молчание висит всего несколько секунд, за которые Аня успевает с опущенной в покачивающемся движении головой усмехнуться не то с обремененных хромотой чужих телодвижений, не то со всей ситуации в целом, но говорить что-то так и не решается; вместо этого поднимает взгляд и улыбается с оценивающим одобрением, от которого иррационально не становится легче — Антон бы провалился сквозь землю, будь у него такая возможность, и дело уже не только в том, что она все прекрасно понимает — это вообще то, о чем не стоит волноваться — «Подумаешь, трахаюсь с твоим другом», — всё сводится к тому, что Антон вдруг чувствует себя не на своем месте так отчетливо, что впору прямо сейчас бронировать новые билеты до Москвы. У Арсения здесь тысяча веточек собственной жизни, и, в отличие от самого Шаста, Аня не просто является одной из них, а умело соединяет в себе несколько, следя еще и за их оптимально-плодородным состоянием, и, видимо, только поэтому её не смущает в происходящем ничего — ей привычно приезжать к Арсу хоть просто в гости, хоть по работе; она имеет право ломиться в его квартиру и вызванивать до талого проспавшего непутевого друга; она всем своим видом на этой кухне и в квартире в целом своя, пока Антону даже в глаза ей смотреть не по себе — вынужденная полунагота уверенности не вселяет тоже, — и только спустя несколько секунд с её стороны доносится единичный крякающий в себя смех.       — Надышали-то, надышали, хоть бы проветрили, что ли, за ночь, — неожиданно тепло посмеивается она, переводя взгляд на окно, которое и без того оказывается открыто, и Антон не то от нервозности, не то от комичности все же не сдерживает усмешки тоже. — Ты как вообще? — Аня планомерно немного успокаивает свои взвинченность и торопливость, с которыми влетала в квартиру; Антон чувствует это по голосу и расправленным теперь плечам и почему-то неожиданно для себя выдыхает сам, — он не знает, что это, но заданный вопрос, даже если он окажется просто элементом вежливости, будто приближает его самого ещё не к Арсению, но к ней, еще не стирая, но хотя бы смазывая границы, — он здесь все еще чужой, но это уже что-то.       — Да норм вроде, — отвечать странно из-за слишком пространной постановки вопроса, но честности от него здесь никто и не ждет, так что ответ вполне под стать, хоть и все еще хочется ретироваться обратно досыпать, и спасибо остается сказать только холодильнику в качестве опоры, без него Шаст бы уже послал все к черту.       — А с коленями что? — Антон прослеживает Анин взгляд, пока та с очевидной подколкой задает этот проклятый вопрос, и впервые смотрит на свои колени сам, отмечая, как по ним расползлись розоватые разводы ссадин от трения о покрывало, уже начавшие сходить, но картина всё ещё, мягко говоря, не очень, — честно сказать, заставляет мысленно выматериться, а внешне снова почти виновато усмехнуться, мол, я не я, и хата не моя, и выматериться снова от такой ужасной поговорки, трактуя её в прямом смысле, — а после следит боковым зрением, как Грам перемещается к одному из навесных кухонных шкафчиков и достает чашку с таким грохотом, что Шаст на мгновение морщится.       — Травма, — он поднимает на неё, уже примостившуюся к кофемашине, лукаво-виноватый взгляд и добавляет: — Производственная, — и прыскает с абсурдности — «Господи, блять, можно не так стремно?», — но почему-то стоит, всё ещё не скрывшись с её глаз, хотя мог бы уже сто раз уйти будить Арса, пресекая всё на корню, — и как не додумался до этого раньше.       — Даже не посочувствую, потому что завидую пиздец, — Аня расходится заразительно широким хохотом, пока Антон прячет лицо в поднятой ладони и думает только о том, что за спиной от собственного тихого смеха трясется холодильник, но оба замолкают, когда слышат хлопок двери и шаркающие шаги, переводя взгляд на дверной проем, где буквально через несколько секунд тенью проходит Арсений, скрываясь за дверью уборной, но успевая продемонстрировать голую спину, и Антон руку на отсечение готов поставить, что Грам смотрела туда же, куда и он сам. — Ну, художник прям, Шастун, такие четкие линии, браво, — «Сука», — от услышанной фразы у Антона, кажется, краснеют уши и внутренняя мольба ко всем святым оформляется в простое: «Эта женщина вообще умеет говорить что-то менее смущающее?».       Внеочередная тишина висит между ними с минуту, за которую Антон пытается согнать с глаз картинку искусанных до синяков чужих лопаток, следы засосов на которых при всем желании ни с чем не спутаешь, а из головы мысль о том, что, видимо, ему все-таки не приснилось, как Арсений посреди ночи вставал, чтобы дойти до ванной и надеть после этого, шипя ругательствами, какие-то дурацкие пестрые трусы, в которых продефилировал сейчас перед ними, — не то чтобы Антона в принципе смущали пестрые трусы: у него у самого идиотских принтов наберётся на костюмированную вечеринку, где он снабдит человек двадцать таким нелепым добром — его тогда напряг сам факт слишком громких полуночных недовольств, но и им стоит отдать должное, потому что после этого сам он лег не поперек кровати, как засыпал, а по-человечески.       — Теперь хоть понятно, почему этот петух не летает, — слышит Антон, как сквозь толщу воды, отдаленно Анин комментарий, и ржет, прежде чем успевает до конца осознать смысл — просто пубертатно реагирует на петуха, — а после заходится новым потоком хохота, потому что Аня все-таки действительно слишком хорошо знает Арса, и вкупе с ее неплохим чувством юмора это еще больше расслабляет, — сойтись в том, что Попов петух — это уже уровень взаимопонимания, а произносить это так легко и почти умиленно — и вовсе что-то на свойском.       — Не говори ему, ладно? — отсмеявшись, просит Шаст и добавляет, сам не зная зачем: — Не ебу, заметит ли, но не надо, — и как-то неловко поднимает на неё глаза, разглядывая через спавшую со лба челку, которую не считает нужным поправлять сейчас — Аня и так видит будто бы больше положенного, а так хоть немного спрятан собственный стыдливый взгляд.       Грам смотрит на него с минуту под мерное жужжание кофемашины и ничего не говорит, потому что взгляд у нее не то понятно заговорщицеский, не то судебно приговорщический; «Блять, самому от себя тошно, веришь?» — думает Антон и замечает её кивок, пока фоново из коридора доносятся шаги.       — Начнешь орать — выставлю за дверь, — не глядя ни на кого из присутствующих, с порога заявляет Арсений, очевидно, Ане, после равняясь с ней у столешницы и забирая еще не до конца наполненную кружку с кофе. — За кофе спасибо, щас оденусь и полетим.       Синхронный гогот разносится по кухне под непонимающим взглядом Арса, которому по виду, если честно, даже все равно на причины такой бурной реакции на свои слова — он с прихлебывающим звуком прикладывается к не своему кофе и старается держать открытыми глаза, — Антон почему-то думает, что так ему и надо за сегодняшнее утро, которое по самому Шасту прошлось едва ли более щадящим образом.

***

      Сбегать с собственной кухни — одно из самых дебильных решений, но другого у Арса, в общем-то, нет — тут не объяснишь причинно-следственных связей, не изгваздавшись в собственном сером веществе, потому Арсений и несется в спальню под ничем, по его мнению, не обусловленный смех присутствующих, как испуганный кошак по свежезалитому цементному раствору под неодобрительные возгласы трудящихся в спину, и ощущает себя, что самое обидное, так же, хоть и любые ремонтные работы в своей квартире вообще не застал, — это какие-то другие постройки, надстройки и заказы, и Арс боится подумать, что они как раз одни из тех, которые без ведома протекают в нем самом.       Самое забавное, что почти ничего ведь не предвещало — по крайней мере, по прикидкам в собственной голове, — потому что он как-то слишком оптимистично, — «Самонадеянный дурачина!», — едва продрав глаза и осознав, что раз — проспал, два — Шастуна нет в спальне, проигнорировал поиск телефона и поплелся в ванную, чтобы как можно незаметнее быстро собраться и свалить из квартиры, не затевая разговоров серьезнее напутствия отчего-то проснувшемуся раньше Антону, мол, «Я опаздываю, буду вечером, ключи на полке в коридоре», но так искусно облажался, забыв о том, что Аня должна была за ним заехать. К Ане, к слову, у Арсения претензий нет вообще — та работает, как швейцарские часы, в отличие от него самого, к которому претензий примерно столько, сколько зубчиков шестеренок в самых навороченных швейцарских часах, начиная со вчерашних — в отношении Антона и заканчивая сегодняшними — в отношении работы и самоорганизации, которая на него будто за что-то обижена — в копилку летит претензия еще и за нее, — и Арсений, опускаясь на край кровати, думает, что безбожно устал так легкомысленно штрафиться.       Смех Шаста и Грам с кухни затихает окончательно не то из-за препятствия в виде закрытой двери — Арсений почти умный человек, на ошибках почти учится, — не то потому что все имеет свойство заканчиваться — он и сам какой-то наивной своей частью так искренне ждет, когда закончится полоса проебов в своей жизни, будто они никак с ним и его поступками не связаны, а разрешиться все должно и вовсе по щелчку пальцев, пока он сам со смакующими звуками щелкает клювом. Откидывая все же наивность, Арс безбожно трусит — он, кажется, только сейчас понимает, что так скоро покинул кухню лишь потому, что сработали какие-то защитные механизмы, а не то хваленое понимание, что нужно поторопиться собраться из-за позднего пробуждения, и Антон, который в то мгновение был явно бодрее — настолько, что мог реагировать не только мычанием и хлебанием кофе, но и смехом, — сработал как сигнальная тревога. Арсений его толком даже не рассмотрел, когда убегал, если уж по-честному, — увидел только копну челки и голые ноги, и даже если бы он не слышал тембра и вообще не знал, кто второй смеющийся, он бы только по этим двум фактам смело сказал — Антон, и это, наверное, уже самую малость проблема. Не такая, конечно, по масштабам, как собственная всепоглощающая трусость — он человека пупом земли в своих глазах не в первый раз делает, и страшно подумать, сколько раз еще это случится, но не сегодня, потому что их и так хватает по крышечку кипящего чайничка. Самое смешное, что никакого другого определения своему ощущению Арсений дать не может; это именно трусость в самом прозаичном её значении, потому что он ведь и сам понимает, что разговор нужен, и его-то как раз не боится, как факта — он трусит перед тем, что потенциальных развитий как тем разговора, так и его исходов в общем, слишком много, чтобы не волноваться, и в ход идут даже самые абсурдные, но кто Арсений такой, чтобы не облизать и эти, раз уж начал еще вчера.       Тот полуночный поход в душ, к слову, Арс вообще хочет забыть от начала и до победного, потому что, едва задремав в бог знает какой позе, ему пришлось проснуться от жжения между ног — минус нерегулярного секса в его случае еще и в этом: даже самый оптимальный вариант смазки после перерыва может подложить такую свинью, особенно если проигнорировать правила последующей гигиены, — однако это так или иначе было даже на руку, потому что элементарно заставило встать и дойти до душа, позволив сэкономить время сегодня; Арсений идиот хотя бы потому, что ищет плюсы вместо элементарных носков и штанов, потому что Аня уже начинает стучать, произнося нарочито громко через закрытую дверь: «Арс, я на балкон курить, у тебя десять минут», пока ему хотелось бы вообще никогда отсюда не выходить и проспать часов эдак двенадцать.       Носок после стирки сегодня почему-то какой-то особенно тугой, или это сам Арсений — язык не повернется шутить про собственную тугость, — обессиленный, черт знает, — в любом случае правда не сбавит его недовольного кряхтения, и с каждым таким вырвавшимся из него звуком Арсений думает, что так проще; это же как с биологической стороной появления стонов во время секса или публичным нытьем, когда что-то внутри грустным липким комком перекатывается по грудине — такое выпустишь из себя наружу, и как-то легчает, а потому Арс кряхтит старым дедком у подъезда и мысленно молится на Аню, как на какой-то спасительный тотемчик, лишь бы та забрала с собой Антона с кухни, а потом и его самого из этой квартиры забрала — «Какого ж хуя так нервно?».       Натягивая на себя самую немятую из всех валяющихся в шкафу футболок, Арсений все же старается еще раз подумать о так и не случившемся разговоре с Шастом, если Аня логично, в общем-то, никакой не божок и безбожно оставила того на кухне, куда Арс сейчас планирует выходить, чтобы допить свой кофе, без которого по ощущениям почти не выживет — он не драматизирует, он реально засыпает на ходу, а, даже если кофе, как всегда, не поможет, то он хотя бы уверит себя в том, что факт поползновений на бодрость был, и в этом едва ли не метафора всей его жизни, потому что мозг уже доходит даже до жульнических вариантов начать разговор с Антоном прямо сейчас и свинтить под предлогом «Не успели, но попытались», так никогда его и не поднимая впредь, чтобы не знать, чем он может закончиться.       В голове еще с того самого ночного похода в душ, когда эти выводы и оформились, буквально рисуется целая схема потенциальных исходов, и Арсения не радует ни один, потому что это все походит на минное поле чудес.       Первый — обидный, но прогнозируемый: в ходе разговора выяснится, что вся эта решимость и желание Антона сблизиться были исключительно по причине того, что Шаст после несколько недель назад закончившихся прошлых отношений хотел перебить все прошлое чем-то новым, что так удачно буквально свалилось ему в руки без возможности впоследствии за это себя корить, потому что и эмоции шкалящие, и опыт новый, и после окончания отпуска его это никак не коснется в разрезе обычной жизни, где он так и останется тем Антоном, о котором никто даже знать не будет таких подробностей, — «курортным романчиком» Арсений называть это не желает, но, по факту, им эта их связь и является, и Арс, наверное, рехнется, если все действительно окажется так. Второй — чуть менее обидный, но чуть более прогнозируемый: Антон скажет что-то в духе: «Было круто, но это все не для меня, я захотел попробовать, попробовал и не вкатило, не выгорело, извини», и Арс тогда его, если честно, даже поймет, оглядываясь на собственный прошлый опыт, но не простит ни Шаста, ни себя, потому что снова в голове будет вошкаться эта вшивая мысль, что он сам мог бы быть лучше, потому что он ведь хороший, он ведь умелый, и прочие самохвальские «он ведь…», которые правдой являются с натяжкой, а неправдой назвать не повернется собственное эго. Третий — долгосрочный, если можно так сказать, и с какой-то абстрагированной от Арса стороны даже оптимистичный: Антон предложит что-то, чего Арсений не сможет ему дать — мало ли, Шаст захочет что-то с ним строить, а Арсений по-прежнему тот кошак на мокром цементе, который строить умеет только нечто невообразимое из себя, и никак не отношения на расстоянии, в которые не верит еще больше, чем в Деда Мороза и жизнь после смерти. Четвертый — уже с откатом в прошлое и оглядкой на то, что поговорить Антон хочет еще до их перехода в горизонтальную плоскость: Шастун все-таки решит поставить все точки над ё и спросит что-то о том, почему Арсений так себя вел и не позволял им сблизиться, и тогда придется признаться во всем от чувств — то признание прошлой ночью, хоть и честное, но, как говорится, несчитовое, потому что сказано было на эмоциях, и не факт даже, что Антон его вообще помнит, — до собственного ничтожества, а он и так сказал вчера слишком многое, начиная правдой о том, что собирался уехать с Оскаром, и заканчивая извинениями. Пятый — являющийся чуть видоизмененным продолжением, связывающим в себе первый и второй: Антон, не рассматривая долгосрочную перспективу — и к черту, что Арс за ней не гонится тоже, — предложит ничего не менять, а оставить всё, как есть, потому что он попробовал, ему вкатило, и они продолжат, но по истечении отпуска должны будут оставить все это приятным недолгим и легкомысленным воспоминанием — эдакая проекция свободных отношений с установленными временными рамками, от которых Арс — как там говорилось? Плоть слаба? Именно из-за неё, да еще и с влюбленной душонкой под руку, — не сможет отказаться, а потом сгнобит себя после антоновского отъезда.       Самое смешное, что все эти ночные выводы в настоящий момент Арсением воспринимаются уже не такими драматичными, потому что тогда они были оформлены больным, недоспавшим, остаточно-возбужденным и усталым мозгом в постэйфорийном состоянии, а сейчас все-таки рассуждать на частично проспавшуюся и относительно проветренную — спасибо открытому на ночь окну, — голову проще, и каждый из таких исходов можно развеять здравым смыслом и имеющимися у него еще до прошлой ночи фактами, поэтому мусолить их на серьезной основе он даже не берется, просто ощущает зверскую тревогу и не знает, что с ней делать. Еще одним аргументом в пользу того, что все это чушь собачья, является — на удивление — то самоедское убеждение о собственной некомпетентности в масштабах нормальной жизни, из-за которой он и лажает, а потому стойкое ощущение того, что и здесь он оказывается неправ, не покидает, множа нервозность.       Хочется минимальной, если уж на то пошло, уверенности и стабильности, коих не виднеется даже на горизонте, где Арс с белым платочком стоит и выглядывает этих безвести пропащих, ожидаемо не дожидаясь, потому что для их возвращения нужно хоть что-то сделать самому, и идея обрушивается на голову как-то сама, выглядя даже относительно презентабельно на пороге. В конце концов, лучшая защита — это нападение, и Арс, уже вышедший из спальни и роящийся в платяном шкафу в коридоре в поисках хоть пиджака, хоть толстовки, не может отказать себе еще по одной причине — краем глаза увиденная картина Антона на собственной кухне в одних трусах располагает, если не к искренней в мотивах, то однозначно к желанной близости. Доставая с верхней полки какое-то выстиранного серого цвета худи, Арсений улавливает едва слышную просьбу уже вернувшейся на кухню Ани сварить еще кофе, пока она отлучится поговорить по телефону, и выхватывает взглядом недовольно-несогласное лицо Антона, который с возмущенным вздохом все же ставит ту самую кружку на подставку, запуская негромкое жужжание кофемашины, — Арсений бы запищал от восторга с этой утренней недоидиллии — сонный Шастун, варящий ему кофе перед рабочим днем, выглядит как мечта душевнобольного, — если бы не разные омрачающие её факторы в лице собственного опоздания, необходимости объяснений и осознания, что, чем черт не шутит, это, может быть, их последняя такая возможность совместного пробуждения.       Аня, кричащая кому-то в трубку объяснения, что они будут в течение получаса на площадке, почти сбивает его с ног, когда вылетает с телефоном в руках с целью снова ретироваться на балкон, и Арс слукавит, если скажет, что не подозревает ту в желании оставить их ненадолго одних, за которое, сам уже не знает, благодарен ей или готов удушить голыми руками — либо Арсений окончательно попрощался с рассудком, либо не так страшен черт, как его малюют, по крайней мере, Антон, прячущий в свободной ладони лицо, чтобы будто снять пелену, выглядит так, что заставляет Арса усомниться в корыстности своих намерений поцеловать того, чтобы отвлечь от серьезных тем.       — Прости, что не дали тебе выспаться, — произнося это нарочито кротко, Арсений мягкой кошачьей поступью приближается к Шасту, все еще облокачивающемуся одной рукой на столешницу, и заставляет его пару раз нахмуренно проморгаться.       — В жопу пошел, умник, бл… — договорить Антон не успевает, оказываясь втянутым в неторопливо-ленивый, будто бы никто здесь не отхватит по шапке за потерянное время, поцелуй, и Арс думает, что, чем бы он не руководствовался, эта идея урвать хоть немного физического контакта, а тем более такого, была лучшей за утро — может, он даже поумерит пыл в осуждении себя за собственные косяки и шишки.       Чужой перегар из-за нечищенных зубов никогда не был для Арсения серьезным сдерживающим фактором от утренних поцелуев, а сейчас он и вовсе, будто бы это кому-то нужно, напоминает ему, что перед ним все еще тот Шастун, который вчера, несмотря ни на что вообще, добавил в арсеньевскую копилку одну из, если не лучших, то точно самых запоминающихся ночей, а тот факт, что Антон, хоть и с заминкой, но принимается отвечать ему, заставляет трепетно почти задрожать, поднимаясь на цыпочки для удобства. Слюна спросонья немного вязкая, а потому, даже если Аня не преследовала цели дать им шанс остаться наедине, по звукам должна понять, что мешать им сейчас — «Хотя бы еще минутку, господи», — не стоит, и эта мысль как-то юношески и идиотски волнует Арсения еще сильнее, заставляя вжать собственными бедрами таз Антона в ребро столешницы, на секунду опускаясь с носочков и поднимаясь снова, пальцами легонько касаясь голого плеча.       — Кофе, — спустя минуту хрипло и быстро шепчет Шаст, отрываясь от губ, но не отодвигась ни на сантиметр от лица, отчего по и без того припухшим с обостренной чувствительностью губам проходится заполошный, почти кипяточный выдох, и упирается своим лбом с мягкой растрепанной копной челки в чужой — снова прикрывая глаза.       Арсению всё равно и на кофе, и на время, и на Аню, и на будущего совестливого себя даже, в общем-то, потому что, помимо просто приятных ощущений, от этого поцелуя становится иррационально спокойнее, и так отчаянно желающий того сегодняшним утром мозг противится даже минимальному отстранению друг от друга, вынуждая наощупь найти за чужой спиной кнопку запуска, чтобы не позволять Антону поворачиваться.       Смотреть в глаза — невыносимая пытка, с которой Арс даже не решается на пробу сталкиваться, поэтому просто буквально поселяется в той комфортной темноте из-за собственных опущенных век, только чувствуя на себе и слыша дыхание, чтобы после передышки в пару секунд поцеловать снова, но еще более легко, переходя на едва ощутимые прикосновения, больше похожие на медленное поглаживание своих губ о чужие, от которого все еще веет умиротворением и отсутствием каких-либо серьезных проблем, поджидающих на расстоянии пяти сантиметров друг от друга; Арсений, будто желая отвоевать себе еще хоть миллиметрик безопасной зоны, которая якобы способна увеличиться из-за еще сильнее припухших губ, — «Вот же дурость», — всё-таки целует глубже и отчаяннее, удерживая внутри не то вымученный стон, не то стыдливо-трусливый и не насытившийся всхлип, который все же прорывается, когда Антон, максимально вжавшись в опору за своей спиной, почти взгромождается на поверхность — «Блять, дай бог выдержит!», — гарнитура, чуть усаживаясь на тот и разводя колени, чтобы спешно уложенной на чужую шею ладонью притянуть Арсения к себе.       — Я… — прервавшись на мгновение, начинает Шаст, но Арс перебивает его отрицательным мычанием, занимая чужой рот снова, пока Антон не начинает ерзать сильнее, все-таки вынуждая дать ему сказать. — Я, блять, в крошки в какие-то сел, — переходит на едва слышный шипящий смех, не переставая вошкаться и чуть выпрямляясь, отчего стукается затылком о навесной шкафчик, рефлекторно подаваясь вперед и сталкиваясь губами снова, и Арсений ржёт прямо в нелепые последки похеренного поцелуя, заставляя их обоих беззвучно трястись, пока Шаст не забивает на появившийся дискомфорт — Арсению его даже не жаль, здесь есть вещи повесомее, — возвращая нормальный ритм и прежнее настроение происходящему.       Несильно сжимая черт знает когда уложенные на чужие голые ноги ладони, Арс чувствует, как на горячей коже из-за мурашек немного встают мягкие волоски, стоит только ему одновременно провести большими пальцами по внутренней стороне каждого бедра Антона, у которого от этого ощутимо сбивается и без того рваное сдавленное дыхание, заставляя полноценно засопеть на вдохе, и это умиляет и распаляет в равной степени — Арсений надеется, что не ошибается, — их обоих. Продолжить начатое — и в масштабах утренних событий, и в масштабах неслучившегося вчера минета, — хочется до щекочущей тяжести внизу живота, но Арс слышит, как хлопает балконная дверь, и нехотя отстраняется, все-таки опасливо поднимая взгляд, удовлетворенный мельком замеченным полустояком Шаста, который с ходуном ходящей грудной клеткой и расфокусированной пеленой на полуприкрытых глазах выглядит так очаровательно всполошенно, что хочется обиженно завыть — Арсений не хочет думать, что им не стоило бы заканчивать хотя бы потому, что не факт, что это вообще удастся сделать в дальнейшем, но думает и прячет любую возможность раскрыть себя и свои мысли за наверняка неправдоподобной в своей теплоте улыбкой и сложенными домиком в извинении бровями.       — Ахуенно придумал.       Антон шипит этот упрек одновременно с воплем Ани: «Арс, поехали!» из коридора, двумя расправленными руками показывая на свой пах, и сползает со столешницы с недовольным лицом, проводя по задней части бедер ладонями, чтобы, видимо, все-таки избавиться от тех крошек, в которые сел, и Арсений, чудом утягивая из-за чужой спины чашку кофе, даже почти не смеется с нелепости ситуации, — почти, потому что сразу после небольшого глотка отставляет чашку на видавшую теперь виды столешницу, шепча недовольному Антону в губы: «Я напишу», а после с шальной улыбкой снова сбегает из собственной кухни, по пути натягивая поверх кожанку с вешалки. На самом деле, побег в этот раз даже не кажется таким уж позорным — вообще таковым не кажется, если не врать самому себе, — потому что на первый план выходит дразнящее удовлетворение от незапланированной игры в «возбудим и не дадим», почти мгновенно перекрытое разочарованием от невозможности продолжить со всеми вытекающими, и Арс только за закрытой дверью собственной квартиры вдыхает и выдыхает так, что легкие на мгновение стискивает болью, даже не подозревая, что Антон, так оставшийся на кухне, делает сейчас то же самое, с поправкой, разве что, на истошное: «Блять, скотина!», после которого уверенным шагом возвращается в спальню, мысленно злорадствуя, что хотя бы он из них двоих сумеет доспать пару часиков.

***

      — Нализались? — с одиозной ухмылкой бросает Аня через плечо по пути до такси и, не дожидаясь даже ответа, продавливает: — Не знала бы тебя, поздравила бы, а так только посочувствую, — и Арс, сбившись на мгновение с шага в возмущении и игнорируя радость от правоты в том, что она все-таки специально слиняла с кухни, не знает, что ей ответить.       — Кому? — обходя машину, решает все же уточнить, потому что это в какой-то степени даже обидно.       — Обоим, — от её ответа обидно становится уже не «почти», хоть и такое заявление, — «Все-то ты знаешь, блять!», — в какой-то степени правдиво. — Не смотри так, ты понимаешь, о чем я! — Арсений и правда понимает, а потому неосознанно нахохливается, едва усаживается на заднее сидение рядом с этой всезнайкой. — Кому из вас первому психолога искать?       — Отвали, — бросает ей Арс и думает, что тут ни один аналитик не возьмется, по крайней мере, в его случае, там же картина почти клиническая.       — Арс, серьезно, я всегда за тебя, но ты выглядишь… — она замолкает, чтобы подобрать слова, и Арсений чудом не продолжает «хуево», наверное, просто потому, что Аню перебивать — себе дороже. — Не самым счастливым человеком, назовем это так.       По её сложенным на коленках рукам, перебирающим ремешок сумки и какие-то бумажки, легко сделать вывод, что она, и в самом деле, беспокоится, а не решила устроить парад подколок, — Арсений выдыхает продолжительнее нужного, потому что соглашается с ней во всем, что она даже еще не озвучила, и не решается закрываться от нее, потому что вовремя вспоминает, что для Грам такое построение диалога — нормальный стиль общения, когда та нервничает не из вежливости и не в шутку, а потому только переводит на нее усталый взгляд, сидя вполоборота, мол, «Что ты хочешь от меня услышать?», и жалеет об этом в секунду, потому что в ответ на него смотрит какой-то из категории «Я тебя не брошу вариться в этом одному за триста», — Арс думает, что за триста фунтов на счет и за триста тяжелых вздохов на двоих в душном салоне такси.       — Я не давлю, но если это начнет мешать делам, то, Арс, не обижайся, это моя работа… — она заходит с нужной стороны, будто заведомо зная, на что давить — Арсений оборачивается на утренние размышления о несостоятельности и проебчивости, которые накладывают предвзято-субъективную дымку на сам факт выстраивания отношений с Антоном тоже, — хоть и оба прекрасно понимают, что мотивация здесь не в работе — ни в ее, ни в собственной. — И я не утрирую, но ты когда в последний раз садился за хоть один из сценариев или отвечал на предложения, которые я тебе пересылаю, блять, пачками? — выпаливает, как на духу, и тормозит себя так резко, что даже застывает с открытым на вдохе ртом. — Оно всё вообще стоит того? — Аня сникает окончательно, стоит ей озвучить этот не укоряющий даже, а именно обеспокоенно-смиренный и основанный на её неосведомленности вопрос, от которого внутри все поджимается пуще прежнего, потому что она сейчас выглядит слишком не по-рабочему вразрез повестке диалога — Арсений не хочет знать, что, помимо переживаний за него самого, стоит за её такими тоном и видом, — и тот факт, что она после недолгого замешательства спешит сменить тему, немного спасает: — Что, кстати, за говно на тебе сегодня?       Водитель такси косится на них с той же озабоченностью, просто в другой концентрации, потому что наверняка уже научен заказами, в которых пассажиры ругаются в поездке, а отход от привычного английского и вовсе всегда был поводом напрячься для местных — клятая Англия с её предубеждениями, — и это не помогает; Арс сидит тряпичной куклой на черном сидении, желая только вжаться в него так, чтобы слиться, потому что одно дело — мусолить в голове такое самому, и совершенно другое — услышать от самого близкого на данный момент человека в окружении, которому временами доверяешь больше, чем себе. Руководствуясь последним Аниным вопросом, Арсений опускает глаза на свою грудь и клянет свою невнимательность и утреннюю спешку, на чем свет стоит — из-под расстегнутой куртки виднеется липучка с нашивкой привезенной Шастуном толстовки, которая объективно и правда выглядит так, как назвала её Грам; выстиранный серый цвет полностью отражал бы его настроение, если бы он был героем какой-нибудь скабрезно-бульварной мелодрамки, а о принадлежности к дарителю думать не хочется и подавно, хоть это даже и забавно — так ведь просто совпало. Смотреть в окно — едва ли не спасение, Арсению кажется, что все вот эти спешащие на улицах люди — счастливчики уже только потому, что справляться с собой на свежем лондонском воздухе в апреле месяце проще и легче, он хочет так же, и его такое стремление словиться с совершенно чужими людьми — на каком-то исключительно неосознанном уровне тоже тревожный звоночек, — идущий в ад всегда ищет попутчиков, как завещала старая притча.       — Башка раскалывается, — говорит он после паузы не ради продолжения диалога, а ради окончания тупой и давящей тишины, будто все звуки, кроме дребезжащего на каждой кочке такси, отсутствуют в мире, как явление, и Арс так сильно боится этой тишины, что снова вспоминает о необходимости поговорить с Антоном, потому что нет ничего хуже, чем отсутствие всякого, даже пусть и блеклого и ни к чему не обязывающего объяснения между двумя людьми, которые запутались — он почему-то железно уверен, что Шаст запутался тоже, и осекается, вспоминая, что снова решает всё за двоих.       — Таблетку не дам, — Аня отрезает, как самая профессиональная швея свежее, еще хрустящее от глажки полотно ткани, только свистящего звука не хватает в воздухе, но уже мягче спешит пояснить: — Ты не жрал ничего в лучшем случае с ночи, а кишечник твой лечить заебемся потом, давай потерпишь, — ныряет в телефон и хмурится, будто что-то вспоминая, и Арс прыскает, потому что Грам — как воспитательница, хотя правильнее будет назвать ту мамочкой — столько с ним возиться, уму не постижимо.       — Куда я денусь с подводной лодки, — опуская голову в покачивающемся движении, Арсений улыбается, сам не зная чему, и в голове почему-то расползается обманчиво-блаженный штиль, будто пока Аня рядом, она его не защитит, конечно, но определенно отвлечет шторм, чтобы тот дал ему еще хоть пару минут передышки — может, заболтает его до смерти, он в этом её умении уверен на сотню никем не оспоримых процентов. — Ань, я не знаю, чего он хочет, но, блять, точно не того, чего хочу я, и… — договорить ему не дают.       — А ты прям спрашивал? — Аня снова выпускает наружу эту свою саркастичную и сучью всезнающую натуру, и Арс на удивление даже не хочет её ударить ни за такие вопросы, ни за тон, ни за то, что она снова его перебивает.       — Мы еще не говорили об этом всем, но я же вижу, какой он, — только произнеся, Арс понимает, что врет и себе, и ей в эту секунду, потому что видел то самое «какой он» в какой угодно ипостаси, но явно не в нужной.       — Ох ты, батюшки, я тоже видела, какой он, Арсений! — «Бля-я-ять». — Всё утро его поплывшую рожу лицезрела, и прекрасно понимаю, чего ты ссышься, но давай так, — Грам делает паузу, блокируя телефон и откидывая тот на сиденье. — Ты говорить с ним вообще собираешься? — кидает испытующий взгляд со вздернутой бровью прямо в Арсения, который ещё не отошёл от ее первого чванливого вопля и который сейчас на элементарном желании осадить ее напыщенность аж вскидывается, тратя секунду на продумывание ответа.       — Нет, блять, в шашки играть с ним буду! Собираюсь, конечно, но просто… — полагаться только на собственную спесь было плохой идеей. — Просто не сейчас, — Арс глубоко вдыхает перед тем, как продолжить. — Я хочу… понаблюдать, наверное, за ним. Блять, вот знаешь, я просто его не знаю, ну, то есть, нет, знаю, конечно, но, Ань, он всегда, сука, будто впереди паровоза, а я, как еблан, напился в вагоне-ресторане, и проехал всё, что можно, — подбирает худшее из сравнений, чтобы на косых примерах объяснить Грам, что он сам просто не успевает за Шастом, который каждый раз заставляет теряться в ощущениях и реакциях, которых начинает бояться до опущенных глаз и сжатых в кулаки рук, и, фантомно чувствуя себя так снова, сам не замечает, как начинает нести вслух всё, что до этого было только в голове. — Ну, типа, вчера вот, я ему в лоб сказал, что собирался свалить ебаться с Оскаром, бросив его самого в баре, где он из всех знал только Костю, и то на уровне «привет-пока», а он…       — Чего ты собирался сделать? — перебивает Аня так, будто это все, что её волнует, и смотрит, заставляя усомниться в том, не ударит ли прямо сейчас, но Арсению, в общем-то, всё равно.       — Или, блять, с танцем этим вообще! Я так ахуел, что слов, нахер, связать не смог, тупо за руку его схватил и пошел! Хорошо хоть проём был напротив, а то бы вписались, потому что я ни манды не видел! Или вот еще… Бля-ять, это вообще! Когда я там чуть не при смерти лежал, потому что у меня, во-первых, болело все, что даже болеть не может, а во-вторых, уши заложило, ну, ты знаешь, у меня после секса всегда так, он такой «Нам бы поговорить», и я в ахуе был, Ань, какое «поговорить», давай попьем водички, нам не шестнадцать, чтоб так ебашить! Да что ты… — воздух в легких заканчивается, не давая возмутиться тому, что, по сути, всю его фразу Аня сидела молча и приложив ладонь к лицу, не позволяя понять ее реакцию, но это становится даже не важным, когда после последних сказанных собой же слов Арсений замечает, что она едва заметно трясется в приступе хохота, и это бесит так, что дар речи пропадает окончательно, оставляя после себя только возможность в негодовании хватать ртом воздух.       — Прости, — уводя руку от лица, сдавленно пищит Аня в ответ, тут же снова заходясь беззвучным смехом. — Я не над тобой, прости, просто я представила, — Арсений сейчас, кажется, стукнет её по темноволосой макушке, потому что он, не ожидая от себя, на эмоциях перешел на подробности, которые ей даже знать не обязательно, но Грам наконец после звучного выдоха относительно усмиряется и с умиленно-снисходительной улыбкой продолжает. — Давай я сразу опущу, что не хотела этого знать и буду подъебывать тебя этим до конца жизни, и просто скажу, что вы оба идиотины, но я понимаю, что ты хотел мне сказать, — она обретает серьезность в голосе только к концу своих слов — как раз, когда сам Арсений снова начинает соображать, чтобы больше не злиться.       — И что? — не выдерживает, складывая руки на груди, наконец возвращаясь в ровное положение, потому что упустил из внимания, как развернулся к ней всем корпусом, пока вываливал на неё этот поток несвязных — он надеется на это — фактов.       — И то, что я рада, что ты хоть немного анализируешь свои чувства, а не как всегда, первым в костер за объектом обожания с полной копией не своих эмоций, потому что я думала, всё совсем плохо, но ты вроде как даже молодцом, хоть и все еще дурак, — Аня разговаривает с ним, как с душевнобольным, и Арс не знает, стоит ли спорить. — Ты хочешь дать себе время на подумать, так? — вкрадчивый взгляд, и Арсений, кивая, думает, что скажи он ей это в лоб в такой формулировке, она бы так мирно и полюбовно с ним не говорила — скорее всего, вопила бы, что он снова пятится назад, чтобы, потерявшись из вида, сбежать от проблем, — вот она прелесть сбивающей с толку искренности. — Слабо верится мне, что это тебе чем-то прям поможет, но давай так, вы когда планировали беседы свои беседовать?       — Да ничего мы не планировали, но просто по логике сегодня вечером, как я вернусь домой, он начнет что-то между нами устаканивать, — Арс не добавляет, что ему из этих стаканов хочется только напиться, потому что никто здесь его попытки в каламбуры не оценит — ситуация не та, хоть и, можно подумать, Арсения это когда-то останавливало.       — Тогда смотри, давай я приеду к вам на ужин сегодня?       Аня все-таки, наверное, имеет какое-то отношение к божочкам, думает Арсений, — хотя бы самым низшим — кладовочным или кухонным, может, вразрез даже тому, что готовит отвратительно, — в конце концов, мастерство вести на крохотных кухоньках полуночные разговоры, становящиеся особенно-атмосферными уже только поэтому, ничем не уступает хваленым кулинарным умениям, и является тем, чего у нее не отнять, потому она, наверное, сейчас и предлагает именно это, заставляя Арса словить себя на мысли, что он не знает, как ее за такую щедрость благодарить, потому что это действительно выглядит, как план, — не самый лучший и честный, скорее всего, но определенно спасительный.       — Уж не станет же он обкашливать вопросики при чужом человеке, — рассудительно продолжает, пока Арс бессознательно придвигается к ней ближе по сидению, чувствуя поддержку. — А там уже ночь, спать пора, до завтра время у тебя будет, но ты за этот вечер посмотришь на-а… на что ты там вообще хотел посмотреть, — последняя Анина фраза после замешательства все-таки демонстрирует, что в эту не выигрышную затею она верит слабо, но это вовсе не становится решающим фактором в принятии решения, и страшно даже подумать, что им тогда является — на себя Арс ставить не хочет, но все и так понятно.       Ответа Арсений так и не находит; только молчит, кивая китайским болванчиком или собачкой на приборной панели — уточнение в глазах смотрящего, — думая, что Антона о вечерней гостье все-таки стоит заблаговременно предупредить, чтобы не быть совсем уж свиньей, заботящейся только о своей щетине, которая с этим планом того и гляди начнет пахнуть паленым — Арс надеется, что Шаст не раскусит его, едва только узнает о намерениях, — и даже на этом рубеже уже позволяет себе спокойно выдохнуть — у него есть отсрочка, чтобы успеть найти хотя бы минимально щадящий для него самого выход из сложившейся откровенно паршивой истории — какое-то внутреннее чутье все же подсказывает, что вопрос будет стоять о продолжении общения после антоновского отъезда, и даже не важно здесь на каких ролях и в каких статусах, — Арсений на любом из них не будет чувствовать себя удовлетворенным до конца, потому что расстояние между ними измеряется в милях или километрах; ценах на перелеты; часовых поясах; графиках; визах; длительности видео- и аудиозвонков; числом строк в текстовых сообщениях; в напряженности от ответа «Это просто знакомая, с ней прикольно» на вопрос «Кто это там с тобой? Часто вижу на фото рядом с тобой в последнее время» не от собственничества, а от больного и тем чисто человеческого понимания, что есть вещи ближе; временами даже в прогнозах погоды; еще чаще в прогрессивности взглядов; чуть пореже в политической обстановке и возможности закрытых границ, но никак не в десяти буквах признания, передаваемого с губ в губы в нескольких миллиметрах, и уж точно не в том участочке, где ночами мнутся, соприкасаясь, уголки соседних подушек.       Арсений, кажется, когда-то уже думал об этом, просто немного в другой плоскости, а потому разводить сейчас снова это все — уже лишнее и ненужное, и тему хочется перевести так сильно, что язык рвется говорить прежде, чем слова успевают складываться в голове в целостные фразы — ясности и максимально безболезненного исхода хочется так же сильно, как не хочется заводить разговор, но Арс только сейчас чувствует, насколько, оказывается, нуждается в нем сам, сколько бы Шаст не просил.       — У меня есть завтра что-то, кроме фотосета? — сдавленно спрашивает Арсений и не удивляется, что Аня за время их молчания уже успела полностью погрузиться в телефон.       — Только встреча с дизайнером в офисе, ты всё футболку с батоном никак не заберешь, — отвечает Аня, не отрываясь, так, будто ждала именно этого вопроса.       — Съездишь сама? — её ответа он не дожидается, здесь по мизерному числу вопросительных ноток в голосе все должно стать понятным. — А фотосет перенеси. Или отмени даже — похуй, завтра меня не трогать.       Арсению впору бы и самому удивиться, откуда столько бескомпромиссной серьезности, но он для себя все уже решил: завтра — их с Антоном день, в который они все для себя и друг для друга выяснят, и хочется надеяться только на то, что он будет не последним, но это не только от него зависит. Глубокий и звучный вдох Ани Арс комментировать не желает тоже — расценивает как согласие, потому что это исключительно рабочее поручение, спорить с которым она не должна — футболку, в каком бы виде та не была, она заберет, отмена или перенос фотосессии погоды не сделают, потому что это была исключительно его инициатива, из-за которой он ничего не потеряет, кроме новой папки с фото на ноуте, и всё должно быть хорошо, — Арсений, будь чуточку наивнее, сложил бы в надежде пальцы в крестики.       — Ты, кстати, видел приглашение от Шона? — Грам умело переводит тему, и Арсу даже не стыдно, что он понятия не имеет, о чем речь, тем более что, несмотря на осуждающий взгляд, та продолжает: — Он зовет покататься на Макларенах в уикенд в рамках знакомства со съемочной группой и кастом, мы соглашаемся?       Требуется меньше минуты, чтобы Арс свел в голове озвученную информацию с уже имеющейся в голове: Шон — режиссер его грядущего фильма, съемки которого начнутся в мае, Макларены — он надеется, что не ошибается — марка гоночных автомобилей, остальное не требует мыслительной обработки, и Арса останавливает только одно, если быть честным — в воскресенье день рождения Антона, которого он поздравит в любом случае, независимо от исхода завтрашнего разговора, а потому понятие «уикенд» хотелось бы уточнить, но Аня прекрасно справляется с этим сама, видимо, замечая все краски мозговой активности на его лице.       — Это пятница и суббота, но, думаю, он не обидится, если ты приедешь только в один из дней, потому что это будет в Уокинге, там вроде какая-то база есть, где всё оборудовано для гонок, — чеканит Грам, будто это обыденный досуг, и Арс с запозданием, но улавливает место, где всё это планируется, а потому ответ находится сам собой.       — У меня с тачкой траблы какие-то, Шаст говорил мне, что не так, но я не запомнил, так что навряд ли успею разобраться с этим до пятницы, а ехать туда на чем-то, кроме своей машины, я не рискну, — он чудом успевает закончить говорить, потому что Аня включается в мгновение.       — Ну так и попроси своего Шаста разобраться, раз он шарит, — слышит Арс и думает, насколько обидным будет ответить ей, что она простая, как три рубля. — Нет, серьезно, Арс, он вот там дома у тебя филонить остался, так, может, пусть хоть делом займется!       — Он в отпуске, Ань, и это малая часть из того, почему я не стану об этом его просить, — «Еще чего!».       Какой бы привлекательной не была перспектива сбагрить на Шастуна все вопросы с машиной, заключающиеся, на самом деле, в простом откате той в сервис, Арсений действительно не хочет об этом его просить, хоть и было бы здорово, если бы такой малоинтересный, в угоду искреннего незнания ничего в сфере поломок, процесс прошел без вмешательства самого Арса, но за этим стоит как минимум необходимость дергать Антона, а как максимум — волокита с оформлением доверенности, и последний, как по прикидкам серьезный, в отличие от первого, в представлении Ани аргумент он и спешит озвучить, прежде чем та успеет сказать что-то малоприятное, судя по выражению ее лица.       — Стой! — Арсений даже руки вскидывает в останавливающем ее грядущий поток недовольств жесте. — Ань, ну серьезно, чтобы он просто отогнал машину в сервис, мне сейчас придется заебаться с доверенностью, и это я даже не знаю, есть ли у него международные права! — он лукавит, потому что прекрасно помнит, как первое время после переезда сам откладывал в долгий ящик смену прав, греясь такой прекрасной строчкой в законодательстве, гласящей: «На территории Великобритании допускается возможность использования российского водительского удостоверения», но Ане этого знать не обязательно.       — Ну так узнай, — видит бог, Арс, в отличие от Ани, сдерживается, как может. — А с доверенностью тебе сложно подпись свою графскую в бланке поставить, или что? Там обычную, если машина не будет вывезена за пределы страны, даже регистрировать не надо, типа, нужны три подписи: владельца, доверенного лица и свидетеля, а потом просто возить эту бумажку в тачке, хули ты проблемы ищешь там, где их нет? — страшно даже подумать, откуда Грам это знает, но звучит она убедительно, и Арсений даже всерьез задумывается — «Может, ну, и правда?». — Я сегодня все равно в обед поеду в твою сторону, у меня прием у дантиста, так что завезу её твоему Шастуну по пути, — продавливает Аня, заставляя Арса вспомнить, что клиника, в которой они оба, как два дурака, лечат зубы, находится в пятнадцати минутах ходьбы от собственного дома — ему и самому бы стоило туда наведаться, но есть проблемы поважнее.       К примеру, то, что в копилку «за» летит еще и общее положение дел, потому что, пусть Арсений себе и высвободил завтрашний день, среда и четверг из-за выхода из отпуска у него расписаны чуть ли не по минутам, и даже если он сам завтра закатит машину к своим знакомым ребятам, то забирать её придется в среду, которая временем на это все еще не располагает, а потому решение доверить это дело Шастуну планомерно укрепляется в обход всем аргументам против. Арсений, конечно же, не дурак, чтобы не делать поправку на то самое противное «было бы желание, а возможность представится», но вместо желания возиться с сервисом в голове противно щекочет идея обрести еще одну подвязку с Антоном в таком чисто житейском вопросе, которое он давит как гниду, но та не откликается противным щелканьем, и Арс сдается сам себе, когда, замечая, что до нужного им павильона остается всего один квартал, достает из кармана телефон, чтобы открыть чат с Шастом и написать интригующий вопрос: «Слушай, а ты чем сегодня планировал заниматься?».       — Ну вот, — замечая этот жест, с довольной улыбкой победителя тянет Аня.       — Ой, иди ты, — отмахивается Арс, пряча улыбку в капюшоне подаренной толстовки, когда отворачивается к двери, чтобы вылететь из такси, едва ли то остановится у нужного здания — день планируется тяжелым.

***

      Если бы Антону Шастуну, простому российскому комику родом из Воронежа, еще пару месяцев назад сказали, что за несколько дней до своего двадцать девятого дня рождения он, крутя на указательном ключи, будет подниматься на лифте в лондонскую квартиру английского, — пусть тот и больше из Омска, — актера, которого он до кучи трахнул прошлой ночью, с доверенностью на его машину в руках, он бы не пожалел денег на прием у психиатра для ляпнувшего эту чушь, но вот сейчас ему не смешно ни на толику, — он открывает дверь и приваливается плечом к стене, думая только о том, в какой же, сука, момент всё так повернулось. Этот английский актер, к слову, прямо сейчас наебывает ему уже пятое, кажется, сообщение к ряду, заставляя телефон неприятно вибрировать в кармане, и страшно даже подумать, какую головную боль Арсений ещё решил ему подкинуть, помимо уже имеющихся — в виде вечерней встречи с его подругой в этой самой квартире и просьбы отогнать его машину в сервис, — и это Антон еще благородно упускает ту, которая мучает его уже несколько дней из-за необходимости поговорить с этим говнюком и решить, что и какого черта между ними происходит.       Если быть до конца честным хотя бы с собой, то после сегодняшнего утра за последним, несмотря на прежнее рвение, Антон уже не так уж и сильно гонится, потому что просто и по-человечески устал; он и меньшей части из того, что умудрился сделать за прошедшие дни, от себя не ожидал, а потому сейчас пребывает в каком-то полукоматозном состоянии, которое, наверное, можно объяснить логичным процессом осознания и принятия — после такой залихватской гонки вооружений хочется хоть немного восстановиться как морально, так и физически, и именно такое состояние для него самого уже не отдает дымкой чужеродности и несвойственности самому себе, потому что, на самом-то деле, Антон никогда не был тем решалой с рюкзаком кипящей инициативы за спиной, каким умудрился показать себя и Арсению, и самому себе, если снова стараться не врать. А потому сейчас ему относительно даже комфортно, пусть это и может показаться бессовестным по отношению к Арсу — так долго настаивать, а сейчас поджать уши, — но в свое оправдание у него есть один четкий и неоспоримый факт — он зверски устал, и будет правильным дать себе хоть немного передышки, прежде чем снова кидаться на амбразуру. Эта мысль оформилась в нем ещё с утра, когда он впервые за сегодня встретился взглядом с Арсом, а после только укрепилась, когда уже на свежую голову он, проснувшись во второй раз с опухшими из-за недавних напористых поцелуев губами, лежал и думал, как вообще дошло до того, что он проснулся в кровати человека, который и являлся их причиной и сообщение от которого увидел первым, едва разблокировал телефон, с вопросом о планах на день.       Самым необычным, по его собственному мнению, в этой ситуации всё ещё является то, что каких-либо сомнений или предубеждений, касающихся их с Арсением отношений в целом, Антон не испытывает — он все еще не против попробовать с ним всё, что рискует развеять его и без того недолгий статус холостяка, просто заниматься этим вопросом сейчас у него не осталось ни сил, ни желания, а потому, когда после короткого обсуждения того, о чем Арс хочет его попросить, следом прилетело сообщение, предупреждающее, что вечером Аня зайдет к ним на ужин, он даже обрадовался на мгновение — не придется по горячим следам вести серьезные разговоры о будущем, — хоть и перспектива еще одной встречи с окружением Арсения заставляет поежиться — то ли друзья у него какие-то не такие, то ли сам Антон просто не самый общительный человек, но факт остается фактом — если бы не обстоятельства, Шаст послал бы ко всем чертям эти посиделки, но вместо этого посылает только более серьезные проблемы, ни капли не стыдясь, — Арсений не облезет подождать, хоть и еще одна вибрация в кармане в красках демонстрирует сейчас чужие нетерпеливость и дотошность.       Пялясь в экран телефона с открытым наконец чатом, Антон не замечает ничего, что требовало бы особой срочности — Арсений интересовался, забрал ли он доверенность, просил подписать ту и кинуть в бардачок, прислал адрес, куда надо везти машину, в сотый раз извинился за причиненные неудобства в каламбуристой форме, напомнил об осторожности за рулем из-за леводорожного движения, прося держать тот обеими руками, и форменно намекнул, что Шасту нужно держать его в курсе о происходящем, — заставляя закатить глаза, — Антон бы даже умилился такой обеспокоенности, если бы не был уверен в том, что Арс наверняка сидит сейчас в лихорадочном неврозе от необходимости доверять кому-то машину. Сам он бы, к слову, ни кому-то, ни Арсению — тем более Арсению — свой любимый танк не доверил, и от этой мысли почему-то становится слишком приятно, — не хочется думать, что это действительно необходимость, о которой так распинался Арс двадцатью сообщениями ранее, хочется наоборот, чтобы тот просто ему доверял решение исключительно своих и бытовых проблем, пока Антон ещё видит в этом какое-то очарование, — «Господи, блять, ну хвостом завилять осталось, Шаст, соберись!», — прекрасно понимая, что такая дурость продлится недолго и в конечном счете станет обыденностью или даже обузой.       Будучи полностью собранным за тот час, что ждал Аню, Антон, прям как порядочный, проверяет, все ли выключено и закрыто в квартире, напяливает кепку и, захватив с комода ключи от машины, несётся вниз на парковку, обещая себе мысленно не плеваться на немецкий автопром, и впоследствии проигрывает в этом, едва трогаясь с места — «Нет, ну у меня вообще все попизже сделано!», — упуская из головы, что ответа ни на одно из шести сообщений Арсений так и не дожидается.

***

      — Нет, погоди, и ты, типа, хочешь сказать, что вы уже все сделали? — почти не вопит, а вполне, по собственному мнению, спокойно спрашивает Арс в трубку, глядя в собственное отражение в небольшом зеркале над раковиной.       Он стоит в уборной туалета, мокрыми руками держа у уха телефон, выхватив под конец съемок вторую за весь день возможность элементарно отойти в туалет, и откровенно поражается тому, что Шастун позвонил ему примерно минуту назад, чтобы уведомить, что ничего у него в машине больше не будет стучать, — пререкания из-за названия сайлентблоков, которые Шаст упорно величает шарнирами, он решает игнорировать, как и слишком довольный тон в трубке.       — Ну да, там делов-то, господи, они за пару часов всё подшаманили, — бесхитростно объясняет Антон, кажется, затягиваясь сигаретой, если Арс не путает.       — А хули ты мне про подвеску тогда вчера пиздел? Я думал, что там не только с сай… шарнирами траблы, и её на сутки в сервисе оставить придется, — вот теперь уже Арсений и сам понимает, что вопит резаным поросенком, но ничего не может с собой поделать — если бы он знал, что это дело нескольких часов, он бы и мысли не допустил просить Шаста возиться с его проблемами.       — Да не ори, блять, а! — Антон прерывается, чтобы выдохнуть дым, убеждая Арсения, что хотя бы в этом он не ошибся, и продолжает: — Твои проблемы, что ты тачку свою не чувствуешь, — наверняка улыбаясь, по крайней мере, Арс ставит сотню, что этот тягуче-беззлобный укор был произнесен с самодовольной ухмылкой.       — И где ты сейчас? — после нескольких секунд обоюдного молчания в трубке все же вымученно интересуется Арсений, ощущая себя дураком.       — На мойке стою, жду, пока красоту твою домоют, — от этого абсолютно искреннего и простого ответа Антона, который будто блаженно не видит никакой проблемы в том, что делает, у Арсения, кажется, начинает дергаться глаз.       — На какой еще мойке, Антон? — Арс, почти канюча, провывает этот вопрос, прикрывая ладонью глаза, и тут же чертыхается, что мог испортить грим, который может оттянуть время окончания съемки, если визажистам вздумается поправить ему тот после выхода из туалета.       — Да хуй знает, я в первую попавшуюся, которая рядом с сервисом была, заехал, — судя по звукам на фоне, Антон куда-то — «Господи, блять, стой на месте!», — идет. — Чо, я тогда после мойки домой качу? — переключается внезапно, и Арсений надеется, что эта резкая смены темы обусловлена тем, что Антону хоть немного совестно за самоуправство, хоть машину и действительно стоило помыть — они ухайдокали ее до крыши за эту поездку по норфолкским дорогам.       — Удивительно, что ты наконец-то решил посоветоваться о своих передвижениях на моей машине! — режим мразотствующей скотины включается в Арсении, как по щелчку.       — Да ты заебёшь теперь, — Антон проговаривает это на выдохе, едва слышно, будто бы Арс в принципе не должен был этого слышать, но уже громче и резче все-таки добавляет: — Я тебя спросил, мне домой ехать или что?       — Нет, не домой! — это не должно было вырваться именно таким голосом — несвойственно высоким Арсению, — но стоит сделать внушительную и опровергающую все претензии к себе поправку, у него на волнение из-за машины накладывается изо всех сил загашиваемый трепет от того, как Шаст называет его квартиру, и хорошо, что Арс еще в принципе в состоянии как-либо пререкаться; сопение Антона в трубке ситуацию не спасает. — Заедь за мной, пожалуйста, геометку кину сейчас в чате, — от прошлой бравады и дерзости остается только сбившееся дыхание, потому что Арс ловит себя на мысли, что с самого начала этой недоссоры больше всего спорил он будто именно с самим собой.       — Понял-принял, — Антон почему-то тяжело вздыхает, пока Арсений вспоминает, что так и не поблагодарил его за всю эту свистопляску. — Адрес скинуть не забудь, — и отключается ровно в тот момент, когда Арс, осмелев, вскрикивает: «Шаст!».       Мягкое и кроткое «спасибо» Арсений договаривает уже под аккомпанемент коротких гудков, думая, что ему всё-таки пора полечить нервы, а еще, возможно, немного выпить и, определенно, много поспать — желательно на подушке, а не на Шастуне, потому что после прошлой ночи, когда он, выйдя из душа, улегся на грудь Антону, у него нещадно болит шея, и с этим, вполне возможно, проблем после его сегодняшних выкидонов даже не возникнет; может, Шаст вообще надумает уйти на ночь в отель — сам Арс бы точно ушел, — но это всё потом: в относительном будущем — у них еще ужин с Аней, а в безотносительном сейчас — крик ассистента, зовущего на площадку, и сорок минут оставшейся съемки, в процессе которой мыслями он будет явно не в работе.

***

      Если бы Антону Шастуну, самодостаточному и успешному как в работе, так и на тот момент в личной жизни мужчине, ещё месяц назад сказали, что за несколько дней до своего двадцать девятого дня рождения он будет стоять на обочине Дай-Хаус-Лэйн у фасада киностудии, дожидаясь за рулем не своей, а одного английского актера, машины после съемочного дня как раз-таки её владельца, с которым у них черти что, а не отношения, Антон всхрюкнул бы от смешка и посоветовал говорящему успокоиться и помолчать, чтобы сойти за умного, но вот конкретно сейчас кто бы ему сам что-нибудь дельное посоветовал. Не то чтобы Шаст не знает, что делать дальше, но успокоиться бы точно не помешало, потому что, если опустить приятное волнение из-за грядущей встречи, он, во-первых, зол — просидеть в машине сначала одиннадцать минут в неведении, туда ли он подъехал и ждут ли его вообще, а после еще двадцать минут, но уже после сообщения одного английского актера, что тот, внимание, «уже выходит», это что-то на нервотреплящем и задницекаменящем, особенно когда последняя сигарета была скурена еще в состоянии неведения. Во-вторых, он частично обижен — один английский актер даже не удосужился поблагодарить Шаста за то, что он весь день выполнял его поручения, как сивка-бурка, а после буквально встал перед ним, как кикер перед штрафным, а его самого здесь даже не ждут. В-третьих, он голоден, как волк, а до дома еще около получаса по вечерним лондонским пробкам, если верить навигатору, на который Антон по пути сюда уже зарекался полагаться — тот завел его в какой-то тупиковый двор, где пришлось объясняться с охранником, что он не то что без пропуска, а вообще не собирается проникать на территорию какого-то закрытого учебного заведения. В-четвертых, определенно, было что-то еще, но Шаст уже забывает, потому что наконец замечает, как один английский актер с грацией побитого вьючного животного чешет по направлению к машине и выглядит при этом так, будто ждет, что его будут бить снова, — Антон даже умиляется, а потому, не выходя из машины, дотягивается до ручки на двери, открывая ту изнутри, чтобы этому страдальцу осталось только сесть.       — Ну, и? — не выдерживает Антон после не меньше, чем минутного молчания в салоне, за которое Арсений успел сесть и прикрыть глаза, по виду собираясь помереть здесь и сейчас.       — Можем ехать.       Арс даже глаз не открывает, проговаривая это никому не нужное разрешение, и Шаст не сказать, что прямо-таки ждал, надеялся и верил, но определенно предполагал, что его хотя бы чмокнут, не говоря уже о нормальном поцелуе, потому что после утренних предуходных действий Арсения это было прогнозируемо, а потому Антон так и сидит вполоборота к пассажирскому сиденью, не понимая, можно ли трогать этого умирающего лебедя — «Ляблядя», — но это Антон вслух говорить пока что не рискнет во избежание отсутствия должной реакции.       — Ну что? — наконец так, будто делает огромное одолжение, открывает глаза и вопрошает Арсений.       — Ничего, — принимает правила игры Антон, не зная даже, во что они играют, и оборачивается к рулю, нарочно оттягивая время и не трогаясь с места. — У нас снова что-то случилось без моего участия?       — Господи, дай мне сил, — Арс закатывает глаза и тянется, чтобы поцеловать. — Тебе что, тринадцать, что ты… — бормочет уже в поцелуй, пока Антон не надавливает ему на затылок, чтобы тот использовал наконец рот так, как требует обстановка, и, только когда чувствует, что инициатива исходит от него в меньшей степени, отстраняется, мельком оценивая результат своих трудов на чужом лице.       — Вот теперь можем ехать, — роняет, будто бы в пустоту, Шаст и съезжает с обочины под благодатное для ушей пыхтение.       Подсчитать, сколько успевает пройти времени, прежде чем Арсений начинает более-менее подавать признаки жизни, Антон даже не брался, сам как-то заметно выпав и погрузившись в какую-то особую разновидность транса, не мешающего чисто механическим движениям и не сбивающего внимания от движения в потоке, а потому, когда с пассажирского доносится тихая речь, Шаст даже промаргивается и неосознанно чуть склоняет голову, чтобы расслушать, но Арс уже успевает закончить фразу, заставляя бросить на него немного извиняющийся нахмуренный взгляд, бессловесно прося повторить.       — Говорю, нужно за продуктами заехать, раз Аня явится, — Арсений кряхтит, выпрямляясь и садясь ровно. — В холодильнике понятия не имею, что вообще, да и в квартире тоже, — морщится и коротко трясет головой, будто сбрасывая наваждение или дрему. — Там через квартал будет неплохой супермаркет, не пропусти поворот, — Антон не знает, что в этих его куцых, будто оборванных фразах такого, что приходится повести уголком губ, чтобы смахнуть улыбку, и находится с ответом.       — Я снял постельное белье и закинул в машинку, но не стирал, вещи с пола тупо в корзину положил, ну и так, по мелочи, — говорить это ему почему-то неловко.       — Что по мелочи? — оживляется Арсений, и это только подкидывает поводов для неловкости.       — Ну, кружки в раковину составил со стола и гарнитура, крошки вытер, хотя я хуй знает, откуда они вообще, — замолкает, вспоминая, слыша, кажется, облегченный выдох. — А, ещё на балконе пепельницу вытряхнул, а то воняла, — Антон пытается вспомнить, радовался ли когда-то так в жизни просто нужному повороту, отводящему внимание их обоих.       — Еще доставку надо намутить, чтобы не ждать потом, а то я Аню с незанятым ртом больше пары часов не вывезу, — они тихо синхронно посмеиваются: Шаст — согласно, Арсений — наверное, скрывая нелицеприятность сказанного, но Антону все равно слишком спокойно, он даже за то время, что не смотрел на Арса, успел забыть, что над ними еще висит необходимость разговора, и почему-то именно в этот момент в голове буквально выстреливает осознание, что он не хочет начинать его с подоплекой «надо», а потому отвлечь себя самого хочется до сжатых на руле рук.       — Я так картошки хочу жареной, — просто правда, но Арс заливается теплым хохотом. — Ну, типа, знаешь, как мама в детстве готовила, на сале такую, прям серьёзную, — он и сам сдерживается из последних сил.       — У нас вообще нет доставки жареной картошки, прикинь? — слишком резво для своего прошлого состояния спешит объявить — расстроить, если честно, — Арсений. — Точнее, есть вот эта по-деревенски там, в горшочках, но такой, чтобы путевой, знаешь, вот такой нет, — он едва ли успевает договорить.       — Бля, давай нажарим? — заговорщически огорошивает Арса и даже немного себя такими порывами Шаст, на что слышит насмехающееся прысканье.       — Ебнулся?       Вместо ответа Антон показывает ему большим и указательным, мол, самую малость, и переключается на поиск парковочного места, а после на попытки втиснуться в объективно узкое, но достаточное при нормальном, а не из задницы росте рук, пространство между двумя криво поставленными машинами под вопли: «Не войдет, блять, Шаст, не войдет, куда ты, сука, едешь, Антон, бля-я-ять!», и это отчего-то так веселит.       — Ну че, не вошел? — Антон легонько хлопает по рулю и надеется, что улыбается самой своей ослепительной улыбкой из всех.       — Ювелир хуев, — Арсений ставит жирную точку в разговоре излишне громким хлопком двери, покидая салон, пока Шасту, в общем-то, даже не стыдно — есть дела поважнее, например, нагнать Арса и взять тележку первее него, — это почему-то видится вопросом жизни и смерти, и обжалованию не подлежит так же, как и жареная картошка на ужин.

***

      Происходит что-то странное, думает Арсений, петляя между стеллажами с кофе и чаем, наконец хотя бы на минуту спрятавшись из вида Антона, который так и остался в мясной нарезке, чтобы дать себе хотя бы несколько мгновений на понимание того, что именно его смущает с того самого момента, как он сел в собственную машину, где за рулем уже сидел голодный до прикосновений и в целом, судя по идее с жареной картошкой, Антон. Всё почему-то слишком хорошо и спокойно, хоть и все еще на периферии, будто с ружьями, тоскливо, — пусть Арс и этому чувству упорно не сдается в плен, стараясь держать удар, даже будучи безоружным перед фактами, — и остается только гадать, почему Шаст перестал настаивать на разговоре.       Да, разумеется, Арсений не дурак, чтобы не понимать, что к этому не располагала обстановка, но еще хотя бы вчера Шастун был готов насесть на уши и горло со своим излюбленным «Давай поговорим» в той же машине, а сегодня даже не заикнулся об этом за двадцать минут нахождения в пробке — если дело в том, что он был за рулем в это время, то Арс образца вчерашнего дня готов был бы просто не выпускать его из своей машины и кататься до тошнотиков, как на самой экстремальной карусели, но это уже былое; сегодняшний Арс просто немного беспокоится, что Антон мог разложить в своей голове всё без помощи его самого, поняв что-то неправильно, но даже это не станет поводом поднимать тему этим вечером, — Арсений действительно убежден, что та многострадальная передышка, которую он готов был зубами выгрызать, пойдет ему и им на пользу, тем более что прямо сейчас, если откинуть это размусоленное беспокойство, он, кажется, счастлив, и не станет отбирать у себя этот статус.       За нескончаемым белым шумом вокруг Антон умудряется подойти к нему незаметно и сравнительно беззвучно, а потому, когда боковым зрением Арс замечает приближающийся козырек черной кепки, он не вздрагивает только каким-то чудом, оказываясь тут же буквально припечатанным к полу низким шепотом на ухо.       — Я выбрал сало.       — Если это должно было звучать возбуждающе, то, Шаст, нет, извини, — отшучивается Арсений, спешно отходя от возмутителя своего внутреннего спокойствия — как сейчас, так по жизни в целом, — и хватает с полки первую попавшуюся упаковку с кофе под недовольное цоканье.       — Мы с салом возмущены до крайности! — Антон для убедительности хватается свободной рукой за сердце. — Что еще надо взять? Там вроде люди в овощном рассосались, пошли?       Он не говорит ничего, что могло бы вызвать щемящий грудину трепет, но Арсений хочет присесть просто от того, как всё это нормально и правильно, будто они просто приехали за продуктами в один из двух, рассчитанных на опыте, запланированных разов на неделе, будто у Арсения нет нужды оглядываться на то, что Антона у него может что-то забрать дольше, чем на обычный рабочий день, и об этом не стоило позволять себе думать, но он непростительно уже подумал, и оттого та самая пачка кофе уже на ходу забрасывается в общую — «Ну, конечно!», — тележку слишком дергано и показательно, норовя сдать его с потрохами. Шаст тяжело вздыхает за спиной и нагоняет его, равняясь по правую руку, секунду назад задев ту холодным металлом уже почти полной тележки, подталкивая Арса в небольшой и, что удивительно, безлюдный закуток с детскими подгузниками и присыпками — Арсений никогда не любил этот запах, сейчас тот и вовсе вызывает тошноту под чужим тяжелым взглядом.       — Арс, — Антон держит зрительный контакт, приближаясь к его лицу и вынуждая Арсения почти вжаться в стеллаж позади, но не продолжает говорить — за него красноречивее всяких слов говорят грузное частое дыхание и протянутая на уровне бедер ладонь, легонько касающаяся кончиками пальцев арсеньевского указательного.       Как расценивать его раскаивающийся взгляд со сложенными в тени кепки домиком бровями и поджатые губы, Арсений, озадаченный отсутствием прежней инициативности, не хочет знать, — от Антона пахнет сигаретами и любимым Арсовым кондиционером для белья с корицей, потому что на Шасте свитер, что они стирали и развешивали по сушилке уже вместе в квартире после возвращения, — он залихватски втягивает этот запах так, что начинает першить и зудеть собственная треклятая слизистая, обостренная мерзким запахом детских приблуд, а потому сам не замечает, как пропускает негромкий хлюп соплями, действующий на Шаста, как кусок мяса для собаки на ринге.       Ладони Антона влажные и, в отличие от пальцев, теплые — на собственных щеках они ощущаются так же, как смоченные ватные диски, которыми обычно снимают грим — Арсений и так стоит перед ним сейчас, ощущая себя таким уязвимым, нагим и открытым, каким даже не чувствовал себя вчера, пока Антон беглым цепким взглядом буквально сканирует его лицо, после заполошно выдыхая едва слышное, шепчущее: «Как ты меня напугал», и, игнорируя упавшую с головы кепку, удерживаемую только отсутствием серьезного расстояния между ними, принимается быстрыми прикосновениями губ, которые даже безобидными поцелуями не назвать, покрывать нижнюю часть лица, отчего-то избегая губы, но Арсению и не нужно; он укладывает собственные руки на его предплечья и вцепляется в них почти мертвой хваткой, чтобы оттолкнуть, но так и не находит в себе на это сил. Когда на собственное плечо опускается тяжелый и горячий даже через слои одежды лоб, а чужие ладони сползают на изгиб шеи, Арсений вынужденно и судорожно вдыхает, думая, что, даже если бы ему было, что сказать, кроме оправданий, мол, слизистая, все дела, он бы так и остался молчать, — Антон трется носом в его плечо, кажется, наконец выравнивая дыхание, и не громче прежнего роняет: «Что ты за человек?», — и после этого, наверное, все-таки стоит подать голос.       — Антон, — в ответ никакой реакции, кроме короткого мычания. — Антон, посмотри на меня, — голос почти выдерживает, не дрогнув, только спотыкается на противной букве «п», и Арсений не хотел, чтобы это снова стало причиной установления зрительного контакта, но так уж получается. — Все хорошо, правда, это просто…       — Нервы? — Антон вымученно и всепринимающе хмыкает без намека на улыбку.       — Слизистая, а здесь этот запах, я не… — тараторит Арс, но оказывается перебит.       — Везет.       Антон почему-то поворачивает голову в сторону входа в этот тупик, где они чудом оказались сейчас одни, будто проверяя, не идет ли кто, позволяя сбоку рассмотреть, как у него ходят желваки, и Арсений надеется только на то, что тот не уведет его отсюда прямо сейчас, потому что вот теперь раздраженная слизистая оказывается не при чем, — он соврет, если скажет, что мог даже предположить такую свою реакцию на что бы то ни было между ними.       — Это аллергия, типа? — Антон все еще не поворачивается.       — Нет, — сипит Арс, даже не обманывая — у него ведь то, о чем, на самом деле, спрашивает Шаст, это просто особенность организма.       — А у меня на… — после с поразительной точностью скопированного своего же хмыканья зачем-то решает озвучить, но договорить не успевает, потому что Арсению стоило бы держать язык за зубами.       — На рис, — «Блять!».       Перед глазами — ванная в питерской квартире Матвиенко, Шаст ищет ему аптечку на кухне, вопя на весь дом любую дурость, чтобы Арсению, наверное, не было так скучно его ждать, а может, и просто для себя, — Арс не успевает об этом подумать, потому что Антон почти остервенело впечатывается теперь уже ровно и безошибочно в губы, так, что когда верхняя распухнет, а Аня обязательно об этом спросит, ему придется врать.       — Какой же ты… — дальше Арс уже не разбирает.

***

      Если бы Антону Шастуну, давно вышедшему из того возраста, когда девочек приходилось целовать, где попало, лбу, ещё неделю назад сказали, что за несколько дней до своего двадцать девятого дня рождения он будет прижимать одного английского актера к стеллажу с подгузниками в лондонском супермаркете, он бы без шума попросил говорящего закрыть рот, думая только о том, что в этом нет необходимости — у его английского актера есть прекрасная квартира в Гринвиче, которую сам Антон к тому моменту уже успел посмотреть всю, кроме спальни, а у них обоих есть самоуважение, сдержанность и чувство собственного достоинства, но, стоя прямо сейчас на кассе самообслуживания в том самом супермаркете и подавая из тележки продукты его английскому актеру исключительно в той очередности, о какой его заблаговременно проинструктировали, он почему-то избегает встречи глазами, будто стыдясь, что, если в этот момент здесь окажется тот противный говорящий, он по взглядам друг на друга безошибочно и, как просили, бесшумно всё поймет. Шаст бы даже рассмеялся сам с себя, но Арсений, уже расплатившись, ждет его в паре метров от касс, и шутовское поведение с ним не вяжется ни одним узелочком, настолько тот хмурится, ожидая, пока его наконец заметят, — Антон замечает и сокращает расстояние в два больших шага, забирая из чужих рук два пакета, чтобы нести до машины было поровну.       — Блять, сигареты! — вскрикивает Шаст, почти дойдя до нужного им парковочного места, когда вспоминает, что не курил с того самого момента, как ждал у студии Арсения, стоящего сейчас позади машины и закатывающего глаза.       — В машине оставалась полная пачка, в кармане водительского. Хватит до завтра? — Арс чеканит это, как ученики воскресной школы «Отче наш», иначе как объяснить то блаженное успокоение от этих слов, и Антон просто кивает, тут же укладывая пакеты в секунду назад открытый багажник, позволяя Арсению проверить все ли устойчиво и по одному ему известному фэн-шую лежит. — Давай по пути покуришь? А то не успеем.       Усаживаясь, вразрез не безосновательным ожиданиям Антона, снова на пассажирское сиденье, Арсений сам тянется за пачкой и подаёт её Шасту, изо всех сил сдерживающему рвущийся с языка факт, который не просто запомнил с первых минут пребывания в Лондоне, но и следовал ему весь день, и последнее молчанию не способствует.       — Так в тачке же нельзя? — Антон подмигивает ему, едва оказывается в салоне напротив.       — Отчаянные времена требуют отчаянных мер, — вскидывает бровь, мол, я не я, и тачка не моя, Арс, растягиваясь в лукавой полуулыбке.       — Римские полководцы осуждают твою слабовольность, — вворачивает Шаст, закуривая и выезжая с парковки.       — Римские полководцы вообще много хорошего осуждали.       Арсений ныряет в телефон, оставляя после этой фразы легкую дымку недосказанности, которой скорее всего и добивался, но на Антона такие фокусы, по крайней мере, сейчас не действуют, — рот занят сигаретой, голова — попытками уследить за движением на дороге, которое под конец дня с непривычки всё-таки немного ломает уставший мозг, да и помолчать действительно было бы неплохо, потому что в памяти все ещё свежи воспоминания из отдела с подгузниками, которые немного смущают по многим причинам сразу; Антон и раньше не слишком рвался в отцы или няньки, а теперь и вовсе планирует смотреть на все детские вещицы с осторожностью и предубеждением — тоже по разным причинам.       Несмотря на поток машин в вечернее время, дорога занимает не больше двадцати минут и проходит без эксцессов, — даже навигатор будто исправился, показывая все объезды, которые Антон не смог проигнорировать, слишком торопясь домой, пусть и не из-за скорого прихода Ани, а от вполне естественной человеческой нужды, поэтому, едва они с Арсом оказываются в квартире, Шаст бросает пакеты на входе и несётся в уборную, слыша, как Арсений, кажется, кричит ему через дверь что-то о том, что у подгузников столько времени они простояли зря, но Антону вся та ситуация до сих пор не кажется смешной ни на толику.       Промакивая руки собственным — с поправкой, разумеется, на то, что в квартире Арса все-таки нет ничего его, — полотенцем, Шаст слышит, как Арсений гремит чем-то на кухне и матерится похлеще старого сапожника, в какой-то момент даже переходя на шипение, будто кухонная утварь нанесла ему травмы, несовместимые с жизнью — это было бы даже забавно, если бы в следующую же минуту, покинув наконец свое временное убежище, он не застал посреди кухни на стуле Арса, согнувшегося в три погибели и рассматривающего свой большой палец на ноге, и огромная чугунная сковородка на полу рядом, как главный подозреваемый, идеально дополняет историю одного преступления.       — Мог бы сказать, что ты просто не хочешь чистить картоху, не обязательно же себя калечить, — Антон старается немного отвлечь этого актера погорелого театра, чтобы в первую очередь, если он сам все-таки не сдержится и заржет, Арс не устроил тут еще одну сцену.       В ответ сначала не слышится ничего, кроме недовольного сопения, а после за спиной Антона, уже ищущего в навесном кухонном шкафчике разделочную доску, доносятся шорохи и шлепающие по полу звуки босых ног, — если Арсений сейчас скажет что-то о дышащей ножке, Антон ударит его той сковородой еще разок, потому что тот и так умудрился заколебать до закатанных глаз его этим в Норфолке, но Арс просто молча подходит к кофемашине и пару раз жмет на кнопку включения, но та упорно не поддается, — Шаст вспоминает, как сегодня днем, когда хотел протереть под ней разводы, случайно ударил ту об угол одного из верхних шкафов, не рассчитав силу и подняв её слишком резко, — кто виноват, что она при своих габаритах оказалась такой легкой.       — А у нас не работает кофемашина, — после еще нескольких секунд нехитрых махинаций оглашает Арсений так вдумчиво и серьезно, что Антон напрягается, — «Блять, ну я не мог ее сломать, господи!», — а потому спешит занять Арса чем угодно, но не, возможно, выведенной из строя по его вине техникой.       — Тарелку дай, — Шаст палит свою настороженность сам не только голосом, но и тем фактом, что требуемая тарелка нужна ему сейчас в последнюю очередь — он стоит с ножом в руках, так и не найдя доску, не говоря уже о том, что даже понятия не имеет, куда Арс убрал все нужные продукты из пакетов. — Че эт тебе кофея захотелось? Тарелку, говорю, дай, Аня приедет скоро, — настаивает, надеясь, что лучшая защита — это, действительно, нападение.       С настолько хмурым и задумчивым видом, будто кто-то умер, не меньше, Арсений впихивает ему в руки первую попавшуюся тарелку и с растерянным «блин» снова возвращается к причине своего замешательства, но Антон чувствует, что это в нем уже напускное — может, Арс все еще хочет просто откреститься от готовки под таким предлогом, а Шаст уже тут надумал, однако спокойнее от этого не становится, особенно когда тот снова зачем-то с толком, с чувством, с расстановкой повторяет: «У нас кофемашина не работает», следя за Антоном так пристально, что веры в лучшее, являющееся, по факту, худшим одновременно, не остается.       — Знаешь что? — Антон и сам не знает, что.       — Подожди, меня мучает один вопрос, — «Нет, ну актё-ёр!». — У нас кофемашина не работает, — и снова пытается разглядеть в уже готовом во всем признаться Шастуне, нашедшем наконец пакет с картошкой, что-то, одному Арсению известное.       — Да что ты прицепился! Ну, не работает и не работает, ты помогать мне планируешь вообще или нет? — Шаст хватается за этот протараторенный вопрос, как за спасательный круг, занимая руки чисткой картошки и радуясь только тому, что она мытая и почти не пачкает руки — мелкое нечто — не то пыль, не то песок, — не считается. — Арс, ну, правда, ну, я не жрал нормально со вчерашнего дня, а мы и так поздно приехали, — сдается Антон, смотря на Арсения нерадивым псом, нагадившим в его любимые тапочки, — Шаст согласен слушать уже и про них, и про дышащую ножку, и про что угодно, лишь бы не чувствовать себя виноватым из-за треклятой сломанной кофемашины, и Арсений как-то слишком резко расслабляется, кажется, даже теплее во взгляде — по крайней мере, чужие брови больше не сходятся на переносице, а губы перестают поджиматься.       — Мне сало резать, да? — после паузы спрашивает Арс так, будто прошлых пяти минут не существовало в природе, и Антон молча единично кивает ему, так и не сращивая, что это вообще за показательные выступления были здесь только что, но Арсений, действительно, сначала по-хозяйски находит нож и доску, а после шагает к холодильнику, доставая то и усаживаясь за столом рядом. — Как резать-то хоть? — судя по виду, тот все еще пребывает где-то в своих мыслях, хоть уже и не так глубоко. — Да как порежешь, так и пожарим, — Антон не закрывается, ему, на самом деле, абсолютно все равно, но Арс зачем-то придвигается ближе так, чтобы иногда легонько соприкасаться локтями, заставляя Шаста усмехнуться; ситуацию пятиминутной давности никто из них так и не решается поднимать и уж тем более комментировать.

***

«Сейчас — это и есть жизнь. Сегодня длится годами. Вчера — умершее сегодня, завтра — не рожденное. Любой наш день — это всегда сегодня.» Фредерико Гарсиа Лорка

      Не то чтобы Арсений по жизни не любит странности, — о чем речь, он слишком долго сколачивал себе образ, являющий прямой визуализацией этого слова, почти ничего для этого не делая, а просто живя, так сказать, жизнь, — но вот то, что происходит сейчас — это если не напрягающая странность, то точно из ряда вон выходящая ситуация, потому что он стоит у плиты после тяжелого съемочного дня и следит за тем, чтобы картошка по советам одного шеф-повара этого их дилетантского сегодняшнего ресторана, цитата, «Ну, знаешь, так равноме-ерно поджарилась с каждого края, но не сильно, чтобы с корочкой была, но не горчила, а то я и так сжег лук», пока этот самый горе-шеф-повар слинял в душ, оправдавшись, что он всего себя заляпал брызгающим маслом и вообще вспотел за день как слон. Арсений не успел тогда и слова сказать только потому, что Шаст буквально залепил ему рот надкушенной помидоркой, всунув ту на бегу ему между губ и брякнув: «Фу, безвкусная, доешь», окончательно скрываясь из вида, и после этого Арс вообще потерял дар речи от возмущения, но упорно дожевывал, действительно, безвкусную помидорку, стараясь не психовать — какого черта в его квартире в душ он идет не первым, да еще и оставаясь за старшего на кухне, на которой нужно что-то делать, когда он вообще-то работал весь день и устал.       Несмотря на работающую вытяжку и открытое окно на кухне всё равно жарко даже в футболке, и это, помимо того, что является причиной неприятно стекающей по спине капельки пота, морит и заставляет хотеть спать и без того вымотанный организм, но Арсений стоит и мешает в сковороде картошку, следя за тем, чтобы была корочка, и, видит бог, он и сам понимает, насколько стелется, но ничего не может с собой поделать, особенно когда понимает, что кроме этого занятия ему делать-то и нечего. Вариант постараться отдохнуть — отметается, потому что он даже на стул присаживаться опасается, чтобы не заснуть в этой относительной тишине, не говоря уже о других мягких поверхностях; на столе все готово: наскоро сделанный Шастуном Анин любимый салат из сброшенных в одну миску шпината, сыра, маслин и помидор под его кодовым названием: «Я всё равно его есть не буду, так что похую, веришь, нет?» осталось только перемешать, приборы, бокалы и тарелки они расставили, успев едва ли не поругаться, потому что «Блять, да, Арс, давай нормальные поставим, у меня из этой вывалится все, перед кем мы вообще рисуемся?», нарезку Антон тоже сам переложил на деревянную доску, потому что все немногочисленные тарелки, которые нравились бы Арсению на вид, оказались заняты, а больше они ничего и не планировали подготавливать; у Арсения остается только вариант позалипать в телефоне, но ему, что удивительно, не хочется — глаза раздражены из-за спешного и неаккуратного смывания грима, потому что Арс и так немного задерживался после съемки, заставляя Шаста ждать. Из того, что могло бы прийтись по душе, остается только одно, но Арсений сомневается, что выглядит сейчас подобающе — он даже в сториз старается сохранять нормальный вид, — и сейчас его лицо наверняка больше похоже на морду мокрого шарпея с его вечерними отеками от недостатка сна, однако с каждой минутой размышлений об этом отметиться непривычно для него сиюминутно и в режиме реального времени хочется все сильнее; так или иначе, если откинуть маловажные и несерьезные негодования, он сейчас действительно почти на сто процентов счастлив, и хочется, чтобы об этом знали все, — Арс хватает со столешницы телефон, пока не передумал, и идея, что снимать, тоже как-то слишком удачно приходит на ум.       Потратив минуту на выбор фильтра и нормального — ничего в его квартире не палящего — фона, Арсений игнорирует свои мешки и синяки под глазами, которые даже покрасневшие все равно шало и счастливо блестят, и с «реквизитом» в руках начинает запись.       — Этот розмарин рос, рос, его принесли, а он оказался никому не нужен, — делает трагичную, по собственному мнению, паузу, показывая веточку в кадре, мысленно чертыхаясь, что Шастун решил активизироваться в ванной, чем-то гремя. — Я на пробах себя так же чувствую, но сегодня их у меня не было, — многозначительно улыбается в камеру, вскидывая бровь и чуть наклоняя в голову, визуализируя неозвученное продолжение «иф ю ноу вот ай мин», — заканчивает запись, отмечая, что шорохи, как и шум воды, из ванной затихли — «Как чувствует, блять!», — а после расставляет в излюбленном углу хештэги «сегоднянужён», «иоченьопасен», и заливает историю, даже не пересматривая, чтобы, опять же, не передумать делиться настолько личным, вздрагивая от слишком резкого щелчка дверного замка.       — Ты с кем разговариваешь? — напуганный Антон мгновенно появляется в проеме. — Дурак, блять, я думал, Аня приехала, — выдыхает так, что опускаются плечи, и это забавно — Арсений смотрит на него, чуть клоня голову и закусывая губу, чтобы не улыбаться, — такая взволнованность от человека, который не так давно говорил, что им не перед кем рисоваться, не может не трогать. — Ты сам пойдешь? — Шаст кивает в сторону ванной под звук уведомления арсеньевского телефона.       Молча кивая Антону в качестве ответа, Арс кидает взгляд на экран на предмет возможного сообщения от Ани, которая уже и так задерживается, и не ошибается — та пишет, что только что освободилась и выезжает к ним из Поплара, значит будет в течение получаса, — Арсений рад, что успеет принять душ без спешки.       — Ну что там? — подает заинтересованный голос Антон, потому что Арс, незаметно для себя, немного подвис, расфокусированно уставившись в собственный телефон, а потому даже не заметил, как Шаст мнется в шаге от него все это время.       — Скоро приедет, — убирать телефон в карман немного боязно, Арсений понятия не имеет, что Шаст сделает в следующую же секунду, после того как сам он освободит руки, но эти чужие топтания на месте, наверное, стоит расценить, как желание коснуться.       — Блин, давай выпьем до ее прихода, а, — Антон очарователен в своем беспокойстве. — Ты не волнуешься? — заполошно задает вопрос, едва ли успевая закончить прошлое предложение, и по-собачьи дергает головой, чтобы сбросить набок тяжелую от влаги челку, пока Арсения хватает только на то, чтобы кивнуть, не распыляясь в объяснениях, с чем именно он согласен. — Я не думал даже, что буду так ссать.       Последняя фраза до Арсения доносится многим тише, потому что Шаст уже развернулся и идет к холодильнику, а после бессловесным кивком на пиво в дверце спрашивает, мол, «Его?», и Арс, оглядываясь на собственное состояние, из-за которого его развезет от пары глотков, думает, что ужасно не хочет напиваться, но пиво все еще лучше, чем нервный Антон, поэтому только положительно кивает, видя в следующую же секунду нахмуренность на чужом лице, но вразрез этому протянутую руку к купленным сегодня бутылкам.       — Мне не доставай, — спешит предупредить, а следом и объясниться под непонимающим взглядом: — Я у тебя отопью, не хочу много, — телефон снова отзывается уведомлением в кармане, пока Шаст подходит к нему, открывая бутылку на ходу.       — Да пиздец, где она там, — Антон, видимо, думая, что снова пишет Аня, без приглашений заглядывает в едва разблокированный в руках телефон, и Арс, кажется, слышит, как урчит чужой живот. — О, ты сторис залил, покажи, — открывшееся окно директа предательски показывает миниатюру в диалоге с Матвиенко, который решил написать ему, что не видит на видео того, кому он сегодня нужён, и это самая отвратительно предательская ситуация из всех предполагаемых Арсением в принципе.       Антон без спроса тыкает на видео, чтобы посмотреть, и молчит, то ли читая хэштеги, то ли сводя их с текстом сообщения Сережи, пока Арсу хочется провалиться сквозь землю, — почему он раньше не подумал, что Шастун тоже в любом случае рано или поздно увидит эту историю.       — Вот ты динозавров вспомнил, конечно, — усмехается, отстраняясь и прикладываясь к пиву. — Включи запись, — то ли просит, то ли приказывает, судя по тону, и Арсений не понимает — либо Шастун рехнулся, либо правда не осознает подоплеку Сережиных слов.       На запись Антон все-таки нажимает сам, предварительно цокнув от арсеньевской нерасторопности, и, опустившись к телефону, проговаривает: «На месте все, не выебывайся», тут же возвращаясь в нормальное положение, пока Арсений расфокусированно смотрит на то, как отправляется этот абсурд, — выхватить пиво из чужих рук, убирая телефон в карман от греха подальше, выходит как-то рефлекторно, — «Зачем ты это сделал?». Антон тихонько посмеивается, наблюдая за жадными глотками, вероятно, потому что это совершенно не вяжется с прошлыми словами Арса, что он не хочет много, и от этого неловко тоже, но терпимо; Шаст следом приваливается правым бедром к столешнице, теперь уже прямо разглядывая Арсения, который даже голову поворачивать боится, чтобы не смотреть в глаза, потому что в голове с запозданием внезапно всплывает мысль — когда это успело стать динозавром, если прошло чуть меньше месяца с тех клятых Контактов.       — Как думаешь, он охуеет? — с невесть откуда и когда взявшейся расслабленностью и будто бы вынужденной ленцой в голосе спрашивает Антон, и Арсу хочется думать, что вся эта ситуация, сколоченная Шастом, была исключительно с целью удивить Сережу — не больше, не меньше, — и Арсений скорее для себя хочет удостовериться в этом, вдобавок перестав наконец играть в молчанку.       — От того, что ты отвечаешь в моем директе?       — Нет, в целом, — Антон забирает из рук бутылку. — Ну, что мы… — запинается. — Я просто сейчас подумал, что вот, если он узнает, бля, да он узнает рано или поздно, он же о чем-то подумает, ну, то есть, — вздыхает, коротко отпивая пиво. — Нет, мне, типа, не слишком это важно, он вроде не еблан, чтобы как-то там осуждать, но просто он же в любом случае будет как-то к этому относиться, — замолкает, и Арсу стоило бы уйти в душ прямо сейчас, оправдываясь скорым приездом Ани.       — «К этому» — это к чему? — вразрез здравому смыслу решает переспросить.       — К нам, — «Замолчи!». — Нет, точнее к нам, но по отдельности, типа, вот ко мне, что вот так все получилось, и что я… — «Замолчи-и!». — Или к тебе, что ты, блять, да как это сказать, заинтересован? — Антон больше спрашивает, чем поясняет, ожидая ответа так явственно и чуть не физически ощутимо, что нужно сказать хоть что-то.       — Про меня он, думаю, давно все срастил, — Арсений вываливает «хоть что-то», от которого себе нужно отрезать язык.       — В смысле?       — Шаст, давай потом? — Арсений обхватывает рукой свой локоть, проводя по нему, будто бы смахивая с себя необходимость разговора. — Мне в душ нужно, а то не успею, — старается аргументировать, отходя на широкий шаг и снова оказываясь вполоборота к Антону, которому резонно нечем крыть, пока Арс уже двигается в сторону дверного проема.       Вымученно-громкое антоновское «Еба-а-ать!» застает Арсения врасплох уже за закрытой дверью уборной, и что бы тот не имел в виду, Арс согласен с ним на неисчисляемое количество процентов, пока с коридора доносится топот резких и быстрых шагов — Антон, наверное, пошел курить.

***

      — Здра-авствуйте.       Спустя минуту после ругательств у порога Антона, который, видимо, и открыл Ане входную дверь, пока сам он все еще застрял в ванной, Арсений, уже успевший натянуть на себя одежду и поправляющий в зеркале влажные волосы, слышит это протяжное и преувеличенно величавое Анино приветствие через всё ещё закрытую дверь и уже готовится выходить, но тормозит себя, когда Шаст в том же тоне отвечает ей: «Да вы к нам с гости-инцами», и это «нам» всё ещё — с тех дурацких пререканий на кухне из-за кофемашины, которые только ради проверки реакции Антона и затевались, — срабатывает на Арса как ушат теплой воды.       — Ну хотя бы теперь-то Арсений в ванной, что ли? — Аня посмеивается, судя по звукам, снимая обувь и возвращая Антону, наверное, какую-то их утреннюю тему, о которой сам Арс не в курсе, и это тоже мило, — ему пора бы уже наконец выйти, а он стоит и, как вор, подслушивает диалог лучшей подруги — сейчас уже не агента — и кого-то, кому он не придумал еще точное определение, кроме того, которое нельзя говорить вслух, и это уже совсем сюр; Арсений открывает дверь, следуя в кухню сразу за Антоном, который лишь коротко ведет головой, чтобы удостовериться в появлении Арса за спиной, и такой тайминг, конечно же, ни разу не подозрителен.       — Явление Христа народу, привет, прости, что долго, — тараторит Грам, едва разворачивается и замечает Арса. — Я не ела с трех часов, потому что после сраного зубного нельзя было, — она оглядывает стол, в центр которого Шаст уже успел поставить сковородку, в пух и прах разнося так долго устраиваемую Арсом недоэстетику, и тут же плюхается на рядом стоящее с ней кресло. — Пиздец, картошка жареная, я вас сейчас расцелую обоих просто!       — Держи, — Антон вкладывает в руки Арсению две бутылки, видимо, привезенного Аней вина, о котором она предупредила еще в обед, и принимается максимально близко придвигать два оставшихся стула для них обоих, — что еще за фокусы.       — И салат мой любимый! Арс, прощаю за все вообще, — Аня смешно прикладывает руку к груди, всё ещё не поднимая глаз от стола, и Арсений думает, что она погорячилась — все его косяки одним салатом не покроешь, — но ничего не говорит, только улыбается, замечая, как уже усевшийся Антон смотрит на него требовательным взглядом.       — Ты даже руки не помыла, — вворачивает этот больше шутливый, чем серьезный, укор Арсений, доставая из холодильника пиво для Шаста и следом занимая место рядом с ним же под синхронное цоканье с двух сторон.       — Ну ты еще молитву перед едой меня заставь прочитать, — Аня возмущается под тихий шастовский смешок, перемешивая в миске свой треклятый салат. — Вино лучше разлей, — добавляет, заставляя почему-то именно Антона схватиться за бутылку.       С момента ее прихода прошла в лучшем случае пара минут, но Арсений уже готов выпроводить Грам с её воплями, суматохой и дерганностью, но вместо этого только встает, чтобы подать Антону штопор, — он ведь все понимает, без этой взвинченной торопливости им всем было бы неловко, а так та оказывается спрятана за бравадой излишней радости.       — Ты чего вдруг по белому решила пойти? — Арс не дает тишине затянуться, едва видит, как в Анин бокал Шаст льет не свойственное для Грам не красное вино, — та обычно приходит к нему только с таким.       — Блин, как там было-то, но сегодня мой цвет настроения белый, — Арсений игнорирует ее отвратительные попытки процитировать, чуть изменив под себя, никчемный рэп, в отличие от Антона, бормочущего под руку: «Блять, давайте без Крида!», и думает, что Аня наверняка — не только о вине, и почему-то напрягается, понимая, что рядом Шаст, для которого это, наверное, должно быть неприятной темой.       Они с Антоном, разумеется, не обсуждали ни его разрыв серьезнее шутки о холостяцкой жизни в один из первых телефонных разговоров, ни тем более причины прекратившихся отношений больше того крохотного диалога на балконе Матвиенко, после которого он и получил по лицу, и Арс только сейчас понимает, что хотел бы узнать отношение Антона и к Ире, и к изменам, и к Руслану после случившегося, сам не зная, зачем ему это нужно, но ставя себе галочку, что, когда они все-таки заведут их выдерживаемый сейчас будто в дубовых бочках разговор, об этом можно будет спросить, до кучи предполагая, что эта тема может запросто отвести их от основной, если станет совсем уж тяжко. От мыслей отвлекает Шаст, касаясь своим мизинцем Арсения на столе, чтобы кивком уточнить, будет ли он вино, и Арс, не до конца вернувшись в происходящее, просто интуитивно кивает, запоздало понимая, что не стоило — пиво Антона выглядит намного маняще и привлекательнее, чем принесенное Аней вино, но менять что-то становится поздно, потому что Шаст уже плещет в его пивной — «Пивной, Карл!», — бокал вино, Грам перенимает инициативу.       — Давайте выпьем? — Арс только по её глазам уже понимает, что Аня что-то задумала, и это заведомо плохая идея, что он и старается продемонстрировать ей цепким напряженно-предупреждающим взглядом, который она слишком умело игнорирует. — Не то чтобы я собиралась говорить какой-то суперский тост, но я хочу сказать, что очень рада, что пришла сегодня не только к Арсению, а к вам обоим, поэтому, ну, за вас?       Анина вопросительная интонация, наверное, должна была расцениться как классическая приглашающая выпить удочка, как и в любом другом произнесенном тосте, но Арсений слишком хорошо знает Аню и о чем конкретно в озвученной фразе она спрашивает, будто бы не спрашивая, и тянется к бокалу, мысленно чертыхаясь, что она сейчас его уделала его же оружием; сомнений в этом не остается, когда Арс замечает ее бегающий от него к Антону сканирующий реакцию взгляд, пока они стукаются бокалами. Вино Арсений все еще игнорирует, лишь легонько прикладываясь к нему, чтобы сделать вид, будто пьет, и отставляет бокал подальше от себя, тут же вставая и ища новый, чтобы налить туда пиво под нахмуренным взглядом Антона.       Наконец-то запал Ани немного стихает, видимо, сменяясь желанием наконец начать есть, потому что она молча накладывает себе картошку в тарелку, после передавая Антону лопатку, и то ли это какая-то внезапно преобразовавшаяся в эталон советского союза атмосфера на кухне, то ли Анино поведение базарной бабки, но Арсений вспоминает дурацкую поговорку — «Ох-ох-ох, что ж я маленьким не сдох», которая подходит к его настроению идеально, — он садится на свое место и решает, что до конца вечера затихнет настолько, насколько это вообще возможно, замечая, что Антон тут же тянется налить ему пиво в только что поставленный на стол бокал, — к Антону сегодня никаких претензий.

***

      Арсений не знает, в чем дело — то ли Шаст слишком хороший актер, то ли им с Аней действительно комфортно и интересно почти непрерывно болтать вот уже добрых минут сорок с того момента, как у них освободились от еды голодные рты, но факт остается фактом — Аня находится в этой квартире уже час; они с Антоном больше получаса разговаривают о еде, футболе и проектах сначала Позова — Арс кое-как вспомнил, кто это вообще такой, — а теперь и самого Шастуна; Антон достал из холодильника уже четвертую бутылку пива и сейчас разливает её им обоим по бокалам привычно для вечера на двоих, а самому Арсению, разморенному алкоголем и возможностью помолчать, хочется только одного — переместиться на диван и вытянуть — протянуть, — ноги, давая возможность отдохнуть уставшей за день спине, потому что если утром та просто болела от неудачной позы для сна, то сейчас к этому добавились еще и неприятные покалывания на лопатках, будто он где-то неслабо приложился о стену, но такого за сегодня он не припомнит, поэтому просто сидит и ерзает, чтобы не касаться ей спинки стула. Едва вернувшийся на свое место Антон будто замечает этот арсеньевский дискомфорт и, не прерывая диалог с Аней, подталкивающе касается пальцами под столом его правого бедра, намекая, чтобы Арс положил на него ноги, и вот теперь те его фокусы со сдвинутыми стульями даже не хочется как-то ругать — Арсений спорит сам с собой всего несколько секунд, потому что закидывать на Шаста ноги за столом, да еще и при Ане — моветон и повод для новых подколок, но сдается, видя, что Грам до них, по крайней мере, сейчас нет никакого дела, позволяя Антону перехватить под коленкой сначала одну, а затем и другую ноги, которые тот вальяжно укладывает себе на колени. Спину, которая теперь не находится в опасной близости со спинкой стула из-за положения вполоборота и к ней, и к столу по другую сторону, легко удается расслабить; Арсений шумно выдыхает, когда Антон накрывает его ноги ладонями, потому что становится до одури удобно — чего, спрашивается, не додумались об этом раньше.       — Блин, я мультик как-то озвучивал, и опыт, конечно, пиздец, но прикольно, — произносит Шаст, заставляя Арсения немного постыдиться, что если до этого он просто слушал чужой разговор вполуха, то теперь за этими телодвижениями и вовсе потерял нить обсуждения, но информация, определённо, интересная, Арс обещает себе запомнить, глядя сейчас на Антона, наверное, слишком поплывше-влюблённым взглядом, упустить который Аня, очевидно, не может, раз посмеивается с умиленным мычанием.       — Зря-я ты это сказал, — хохочет громче Грам. — Эта актерская задница же теперь замучает тебя с тем, чтобы вы его сценарии по ролям читали, — Арсений не успевает вскинуться на сказанное возмущенным воплем: «Я вообще-то все еще здесь!» только потому, что его сбивает почти до неприличия тёплый и тихий смех Антона, который следом, будто в поддержку, несильно сжимает арсеньевские колени под столом. — Серьезно, я кое-как пережила те пару раз, пока не послала его с этой затеей, потому что устала слушать, что я плохо отыгрываю роль нелюбящей его пассии.       — Слушай, ну такое я тоже хуй сыграю!       Вразрез прошлому желанию напомнить о своем присутствии, Арсений затихает так, что даже, кажется, дышать перестает, мысленно сжимаясь в метафорическую просьбу пояснить — почему конкретно, и он не хочет определять для себя, что именно желает услышать больше — что Антон не сможет, потому что это действительно сложная драматическая роль, или потому что такая роль несет в себе одну несвойственную Антону, но важную для игры, характеристику, — судя по взгляду Ани, она думает об этом же.        — Я там двухголового тролля озвучивал, о чем речь вообще, — Антон как-то стеснительно и неловко посмеивается, и Арсений хочет дать себе по лицу за прошлую мысль, начиная недовольно ерзать, усаживаясь ровнее, на что моментально получает вполне закономерную реакцию — Шаст подтягивает на себя немного сползшие арсеньевские ноги и держит их в таком положении пару-тройку секунд, пока Арс не перестает возиться.       — Блин, с вами хорошо, но я, наверное, уже поеду скоро, — Аня, смеясь, чуть клонит голову вбок, не комментируя эти телодвижения, но смотря на них с Антоном слишком красноречиво, и Арсению хочется закатить глаза, — «Кто бы сомневался!».       — Уже? — озвучивает вместо желаемого ответа Арс, надеясь, что такая сцена выглядит хотя бы отдаленно правдоподобно.       — Да я и так ненадолго планировала, завтра работы до чертиков, — Аня смотрит на него так, что сомнений в бездарности отыгрыша собственного прошлого вопроса не остается, поэтому Арсений смотрит на нее в ответ с укоряющим превосходством, мол, кого ты обманываешь, он же сам отменил на завтра все, кроме делегированной на Грам поездки за футболкой, а остальные её обязанности она успешно выполняет и из собственной кровати. — Это вы отдыхать будете, как белые люди, да, Арсений Сергеевич? — эти её задиристо приподнятые брови и едкий тон Арсению скоро начнут сниться в кошмарах, — «Нет, ну какая же…», — думает он, потому что при Антоне было не обязательно говорить это так утвердительно, — каким бы уверенным в завтрашних планах он ни был, всегда приятно иметь в козырях возможность отлучиться, оправдываясь в случае чего работой.       — Да, Анечка, — Арсений ядовито не шипит только каким-то божьим чудом, — активизировавшийся от алкоголя сучливо-протестный настрой не сбивает даже усталость, — и наблюдает, как Грам встает изо стола, двигаясь в направлении коридора, что удивительно для нее, не вызвав заранее такси, а следом дает себе паузу перед еще одним поручением, потому что Антон немного приподнимает его ноги, видимо, желая выйти тоже, чтобы проводить. — И запиши меня к зубному на следующей неделе, — сидя все так же спиной к Ане, нарочито громко наконец озвучивает желаемое Арс, потому что не он начал эту войну.       — Конечно-конечно, Арсений Сергеевич, — щебечет Грам, позволяя Арсению наконец-то увериться в том, что этот парад ехидства пора заканчивать, а потому он тоже поднимается и выходит к Ане и Антону, опирающемуся плечом на шкаф в метре от неё. — Кстати, заранее хочу уведомить, что, к сожалению, не смогу сопровождать вас в Уокинге в этот уикенд, поэтому у вас есть прекрасная возможность пригласить с собой Антона… — Аня прерывает свою блевотно-сахарную тираду, чтобы шипящим шепотом грозно уточнить у ничего не понимающего Шаста его отчество, и, получив желаемое, мгновенно возвращает себе прежний мерзкий тон, продолжая: — Антона Андреевича. Только не забудьте, пожалуйста, как можно скорее предупредить меня о том, поедет ли он с вами, мне нужно будет скорректировать информацию из-за необходимости получения пропусков на базу, где будет проходить предварительное обучение владению автомобилями, — с победно-довольным видом замолкает она, ни разу не сбившись, пока Арсу хочется отвесить ей леща за все сразу — что начала об этом разговор при Антоне, что продолжила этот их театр абсурда, что, в конце концов, просто либо что-то задумала, решив не ехать, либо не сказала ему, что будет занята в выходные.       — Обязательно, доброй ночи, — Арсения хватает только на три слова и протянутую к двери руку, чтобы приглашающее открыть ее перед Грам, которой он выскажет все завтра утром — сейчас на это нет ни сил, ни желания, ни должной обстановки.       — И вам!       Коротко глянув на Антона, Аня выходит из квартиры широким шагом с гордо поднятой головой, которую стоило бы оторвать, по мнению Арса, и в коридоре после ее ухода ещё с полминуты висит многозначительная тишина, пока никто из оставшихся в ней людей не спешит подавать голос, а потому Арсений решает, что лучшим решением будет вернуться в кухню и попить — в горле отвратительно пересохло от случившегося.       — И что это было? — Антон появляется на кухне спустя пару мгновений и, складывая руки на груди, смотрит на опустошающего сейчас свой бокал Арса, которому, как бы ни не хотелось, все равно придётся хотя бы куце внести ясность.       — Забей, это так, обмен любезностями, — ответа лучше у Арсения не находится. — Давай, ради бога, потом все уберём, меня уже тошнит от этой кухни, — лопочет он под все ещё нахмуренным взглядом и срывается с места в гостиную, едва успевает договорить.       — Да без б, но ты мне, может, расскажешь, что там за поездка у тебя на выхах, куда меня якобы надо пригласить? — Антон ожидаемо идёт за ним по пятам и самую малость бесит, что хочет добиться объяснений с легкой подачи Ани, — злит, на самом деле, абсолютно не Шаст, это просто остаточное действие перепалки, Арсений и сам все понимает, но тяжелый вздох и вымученную интонацию контролировать не может, даже когда расслабленно откидывается на диван.       — Меня позвали покататься на Макларенах в пятницу или субботу, это в Уокинге, но я вообще сомневаюсь, что туда поеду, так что…       — Ты ебанат? — перебивает Антон слишком резко. — Конечно, мы поедем, это ж, блять, Макларены! — плюхается рядом и смотрит с бескомпромиссным осуждением, пока где-то на периферии арсеньевского переполошенного характера мелькает потенциальная возможность броска упрёка.       — Что-то я не припомню у тебя такого же рвения ехать, м-м, дай-ка подумать, например, в Норфолк! — Арсению почти не стыдно за повышенный голос и несерьезность претензии.       — Сравнил жопу с пальцем! — Антону, видимо, за это же, но уже со своей стороны — тоже.       Непривычная после хоть и недолгих, но все же криков тишина перемежается попытками обоих восстановить дыхание, и Арсений не находит в себе сил злиться дальше, потому что сопение Антона из-за заложенного носа веселит его немного проспиртованное неполными двумя бутылками пива настроение, которое на каждую новую эмоцию готово броситься голодной псиной, — он сам себе даже не удивляется, знал же, что недосыпающий и вымотанный организм развезет с полбокала, — но, что самое, по собственному мнению, ужасное, но тем и прельщающее — Арсению до сухости в горле хочется продолжить пить, поэтому он наконец поворачивается к сидящему рядом Антону, стараясь подкупить его кротким, нищенски-сманивающими видом и тоном.       — Шаст, давай завтра это обсудим? — ответом служат закатанные глаза, и Арсений не хочет думать о том, что Антон стал слишком часто воровать его собственную короночку, а потому решает поднять более волнующую тему. — У нас осталось пиво?       — Не-а, мы же пять брали, одну до Ани выпили, четыре — уже за столом, — все еще сидя ровно и не глядя на Арса, рапортует Антон, очевидно, недовольный отсутствием решения в вопросе клятой поездки, и одним только этим лишением уже привычного внимания заставляет Арсения тяжело вздохнуть и придвинуться по дивану ближе.       — Тох, ну дались тебе эти Макларены, ну чего ты жопишься, — Арс деловито постукивает пальцами по его ноге.       — Я жоплюсь? — опираясь на руки, Антон чуть приподнимается и всем корпусом поворачивается так резко, что Арсений по инерции немного подается назад, успевая только уловить, что у Антона тоже даже в полумраке немного пьяно поблескивают глаза. — Арс, ты хотел в этот свой беспонтовый Норфолк, когда я не хотел, и мы все равно поехали, а теперь, когда я хочу поехать куда-то там, чтобы впервые в жизни покататься на гоночных, блять, понимаешь, тачках, ты такой, «я вообще сомневаюсь, что поеду», — ужасно утрирует голосом арсеньевские же слова Антон, выглядящий как-то непривычно злостно в своем желании передразнить, и наконец поворачивается к Арсению лицом. — Наебаловом каким-то попахивает, знаешь?       — Знаю, — Арс говорит это всего в паре сантиметрах от лица Шаста, успев придвинуться к нему, по ощущениям, за миллисекунду, и чмокает, потому что разозленный Антон для его хмельного мозга срабатывает как красная тряпка для быка. — Хорошо, — снова короткий чмок. — Давай съездим, — тараторит уже в губы, все еще почему-то не решаясь перекинуть через Антона ногу, чтобы занять удобное положение, но тот действует оперативнее, ближайшей к Арсению рукой приобнимая за талию и чуть подталкивая на себя.       Арсению, наверное, стоило бы подумать о многом; из самого ближайшего, к примеру, о том, что Антона никто никуда не приглашал, — озвученная Аней просто ни к чему не обязывающая информация прямым приглашением не является, — и его такое рвение обусловлено будто исключительно тем, что, если позвали Арса, значит, априори, Шастун имеет полное право поехать тоже; из относительно отдаленного, допустим, о том, о чем уже начинал размышлять в ванной, — те слова о Сереже и его предполагаемом отношении к ним; из самого далекого, в частности, — и в честности, — о том, что завтрашний разговор не за горами, а он сам все еще не определил, что дала ему эта передышка; в конце концов о том, что ему, действительно, стоило бы лечь отдыхать, не мучая и без того работающий непонятно на каких запасенных ресурсах организм, но с Антоном все еще до сведенных скул приятно целоваться, и бедра у него почему-то идеально костлявые для собственного тела, что сидеть на них чрезвычайно удобно, и руки у Антона, пусть и чуть влажные, но теплые, и на спине Арсения ощущаются не бесючей печкой, а увлажнителем и обогревателем в одном лице, и весь Антон в целом такой, что пока дают, надо брать, потому что проблемы и обстоятельства над ними никто не отменял, поэтому Арс и прижимается сейчас так, что почти физически больно — моральную боль Арсений, кажется, с каждый разом все более умело игнорирует, как комариный шум над ухом, потому что гораздо приятнее слушать тяжелое сопящее дыхание Антона, и еще многим лестнее понимать, что именно он сам ему причина.       — Ты меня удушишь, — Антон отстраняется, посмеиваясь на заполошных выдохах. — С тобой, блять, хоть курить бросай, — поясняет, стараясь отдышаться, и Арс хихикает ему в плечо, уже зная, что ответить.       — Давай договоримся, — подняв голову и глядя в глаза, шепотом проговаривает только половину фразы, чтобы понять, знает ли Антон, что он по тексту должен сказать дальше, но тот, кажется, понятия не имеет, что Арс сейчас несет, и это даже не обидно. — Курить бросаем вместе, — заканчивает Арсений все тем же заговорщическим тоном, и теперь уже сам перенимает тот непонимающий взгляд, потому что Антон смотрит на него с восхищенным изумлением, будто сам Арс открыл ему какую-то едва ли не вселенскую тайну, а болтливого его забыли или не посчитали нужным предупредить, что он был хранителем жутко секретной мистерии, которую по самому главному правилу стоит раскрывать только самым проверенно-любимым и бесценно-близким людям; Арсений целует снова, но коротко и, в отличие от того раза, щадяще, думая, что он, в принципе, по своему убеждению, никаких правил и не нарушил, а если все-таки кто-то решит, что нарушил, то ему все равно, как и всем лгунам, предателям и изменникам, скоро отрежут язык, поэтому нужно использовать его по максимуму.       — Какой ты дурной, господи, — Антон хохочет, запрокидывая голову, и Арс целует его в кадык, заставляя чуть дернуться, а после и опустить ту ровно, снова восстанавливая зрительный контакт, пока Арсению кажется, что на него еще никто так не смотрел, — это, наверное, дурость, но какая разница, сегодня ему хочется думать так.       — Давай допьем Анино вино? — снова смотрит на него просяще, на что Антон почему-то фыркает и усмехается.       — Арс, ну я терпеть не могу вина, — обхватывает ладонями крепче. — Белые тем более, они, блин, кисляцкие все и невкусные, — Шаст смотрит извиняюще и неловко прикусывает губу, тут же облизывая, и Арсения осеняет так резко, что радостный писк удается сдержать только благодаря желанию снова вляпаться в ту крамольно-шарлатанскую атмосферу.       — Знаешь, как пить вино, чтобы даже самое противное из всех стало вкусным? — «Бинго!», — Антон снова смотрит на него несведущим праведником с изумленным восторгом в глазах. — Сейчас, — Арс слезает с колен с такой горячностью, что Шаст рефлекторно подается за ним, но оказывается остановлен арсеньевскими руками за плечи, прижав те к спинке дивана. — Нет, ты сиди, я быстро.       Арсений срывается в кухню за бутылкой, кажется, разбирая за шумом в ушах брошенные ему в спину вопрос «Куда тебя снова понесло?» и безобидный смешок «Невозможный, блять!», и это подстегивает, а потому он чуть не бегом возвращается и усаживается обратно, выбив своими излишней старательностью и рвением из Антона, мгновенно уложившего руки Арсу на колени, сдавленный выдох и шипение.       — А теперь смотри, показываю один раз, — Арс прикладывается к горлышку бутылки, наполняя рот, а затем в секунду, чтобы не дать вину нагреться, приближается к Шасту, который уже сообразив план, мгновением ранее звучно сглотнул собственную слюну, и открывает рот, касаясь его губ, следом вливая вино Антону в рот с большими потерями в виде стекающих по подбородку капель, и буквально упиваясь видом жадно глотающего и облизывающего губы Шаста. — Вкусно?       — Угу, давай еще покажешь? — Арсений на такой ответ смеется в голос. — Какой ты невозможный, — усаживаясь удобнее вместе с тушкой Арса на коленях, Антон безо всякого недовольства и осуждения закатывает глаза.       — Я, в отличие от некоторых, с первого раза понял, мог не повторять, — дергает бровью Арсений, удобнее сжимая горлышко в руке.       — Повыебывайся еще, — Антон вскидывает бедрами, усаживая Арсения на свой пах, чтобы физически заявить о стояке, и сжимает большими пальцами и мизинцами каждое его колено. — Ну так покажешь?       — Только потому что в первый раз мы половину пролили, — Арс со святой невинностью во взгляде выставляет указательный палец на руке, которая держит бутылку, и наполняет рот снова.       Схема настолько простая, что Арсению даже обидно, — совершенно не в его стиле, — а потому, когда он во второй раз переливает наполовину запрокинувшему голову Антону в рот вино, следом целуя и слизывая с его губ и подбородка все, что тот не успел сглотнуть, Арс не ждет ни минуты, отпивая снова и в последний момент замечая чуть дернувшуюся в смятении бровь на лице Шаста, будто тот уже заведомо знает, что он что-то задумал, но пока еще не понимает, что конкретно, — Арсений почти окрылен таким положением. В этот раз в приглашающе открытый в готовности рот Антона Арсений старается передать вино как можно аккуратнее и медленнее, параллельно накрывая свободной рукой его шею, и, пока собирает свои законные остатки под чужим языком, ощущает, как на ладонь стекает пара теплых капель, а под ней с глотком опускается чужой кадык, — Антон с полустоном дергает Арса за колени на себя ровно в тот момент, когда в последний раз сглатывает все, что им не удалось распить на двоих, а Арсений легонько сжимает руку на шее, убедившись, что тот не подавится, и собственное мычание бесконтрольно вырывается в поцелуй, потому что Шаст прихватывает зубами его язык, после проходясь своим — по арсеньевскому нёбу, — думать получается только о том, что хочется еще. Уже приноровившийся Арсений на этот раз нарочно проливает больше половины, делясь вином и все еще не убирая с шеи Антона расслабленной руки, на которую скатываются капли, которые, как сам и задумывал Арс, принимается слизывать с подбородка, переходя к шее и, благодаря оттянутому той же рукой вороту футболки, ниже под судорожно-обрывистое дыхание над головой, — Антон не перестает гладить его ноги, ритмично сжимая в такт вдохам, но не поднимая руки выше паховых мышц, Арсению этого сейчас и не нужно, хоть и хочется, потому что у него в голове все еще зудит мысль о прерванном вчера минете, а потому, отставив бутылку на устойчивую квадратную поверхность диванной спинки, Арс тянется к чужой ширинке, мысленно радуясь, что в этот раз Антон его не оставливает.       Долгие прелюдии остаточным здравым смыслом Арсения откладываются до ближайшего в лучшем случае когда-нибудь, в худшем — до никогда, о котором он сейчас не думает, — Антон и так реагирует на любое прикосновение к животу и всему паху коротким дерганьем и иногда мычанием, и Арсений, будь чуточку трезвее, провел бы целый эксперимент на предмет особых точек, от прикосновения к которым Шаст вскидывается сильнее обычного, но это тоже — не сегодня; сегодня у него распаленный до временами сводящих ног Антон, с которого сам Арс уже спускает штаны вместе с бельем на уровень щиколоток с небольшой помощью в виде приподнятых Шастом бедер, по оголившейся коже которых Арс легонько ведет пальцами снизу вверх, оставляя после себя тоже в каких-то особенных мелких участках островки мурашек. Придерживающий левой рукой край футболки Антон очарователен в своей отзывчивости на касания, думает Арсений, коротко целуя поочередно внутреннюю сторону каждого бедра в направлении стоящего члена, и укладывает раскрытые ладони по обе стороны от него, осторожно располагая большие пальцы под яйцами, чтобы ни в коем случае не испугать Шаста лишней инициативностью, о которой тому пока знать не обязательно, — Арс и за такое положение пальцев по опыту уже в принципе готов был мгновенно среагировать отстранением рук, но Антон либо слишком расслаблен и увлечен, либо слепо доверяет, и даже крохотная вероятность последнего уже в достаточной мере успокаивает и его самого.       Весь Арсений, по ощущениям, сейчас оформляется в одну большую осторожность, потому что, даром даже на его идею, он понятия не имеет, как Шаст любит, потому начинает с малого — поднимается короткими поцелуями от основания к головке члена, пока что игнорируя уздечку, и слышит, как правой рукой Антон проводит по обивке дивана, будто считает, что касаться Арсения ему запрещено, — так не пойдет. Арс поднимает голову, пытаясь позволяюще посмотреть на чужое лицо, и проваливается с этим с треском, потому что Шаст не то что на него не смотрит, он вообще откинул голову на спинку и прикрыл глаза, никак не реагируя даже на эту недолгую заминку, — Арсений, пока будет позволять возможность, не посмеет отвести глаз, потому сейчас дует на уздечку, параллельно опускаясь к ней, чтобы легонько коснуться губами, и, получив красочную реакцию на свои действия в виде еще шире приоткрытых губ, с которых срывается громкий выдох, целует уже полноценно, цепляя языком, который следом ведет по ямке под головкой, — Антон вдавливает ту же правую руку в диван.       Ладони Арсений все еще, не получив останавливающей реакции, не убирает, наоборот ритмично принимается гладить мизинцами тонкую кожу на паховых связках, не отстраняясь, возвращая голову в ровное положение, чтобы больше не размениваться и взять головку в рот, одновременно с тем поводя большими пальцами под мошонкой. Антон несильно вскидывает бедрами, коротко мыча и укладывая руку Арсу на плечо, и это уже что-то — Арсений не любит, когда ладонь партнера приходится укладывать на голову самому, потому что для этого приходится убирать свои руки, которые, на секундочку, здесь тоже не просто так, а в ситуации с Антоном пока и вовсе лучше лишний раз не акцентировать то, что он ими собирается делать, — но того, судя по всему, ничего и так не смущает, и Арс, не переставая посасывать головку и стимулировать языком уздечку, наконец находит большими пальцами впадинку под мошонкой, поочередно то одним, то другим продавливая ту на манер неполноценного массажа. Ориентируясь на ставшее еще более звучным и частым дыхание, Арс дает в первую очередь себе небольшую передышку, переходя к более раскатистым движениям вверх-вниз по члену, чувствуя на загривке вжимающиеся в него пальцы Антона, и спустя еще несколько покачиваний головой старается без переусердствования опуститься на свой максимум, слыша сверху стон Антона, когда уперевшись небом в головку, поднимает большие пальцы, придерживая мошонку, и лижет кончиком языка ее край вверх по корню члена, тут же поднимаясь, чтобы отдышаться. Антон тянет его за шею к себе, опускаясь корпусом, чтобы поцеловать, пока Арсу, выпрямившемуся и ровно стоящему на коленях перед ним, хочется только бесконтрольно замычать в чужие губы от напора и мало комфортного трения собственного члена о застегнутую ширинку, а потому он даже не разбирает, кто из них стонет в поцелуй первым, но спустя пару секунд еще более спешно отстраняется, чтобы вернуться к своему занятию, без рук, которые все это время так и лежали в прежнем положении, вбирая в рот головку, под расфокусированным взглядом и заполошным шепотом сверху: «Да боже блять!», — Арсений от происходящего сейчас, кажется, как подросток спустит в штаны, потому что доволен реакцией на себя до писков. Уже вышколенно действуя по старой схеме, Арс снова не спускается ниже, фокусируясь сначала на уздечке, по которой с закрытым ртом ведет языком вверх к уретре, повторяя это движение пару раз, пока уже без опасений перебирает большими пальцами, постепенно увеличивая радиус касаний, и Антон складывается над его головой чуть не пополам, мыча и сыпля несвязными обрывками, кажется, ругательств, — Арсений до одури хочет видеть его лицо, но не позволяет себе таких подарков; просто немного уменьшает интенсивность стимуляции, возвращаясь к неинтересным, по своему скромному мнению, вбираниям члена ртом примерно до половины, чтобы спустя несколько секунд втягивая щеки и создавая вакуум, выбить из Антона новый стон и наконец-то целиком уложенную на его затылок руку. Невнятные ругательства сменяются судорожным шипящим предупреждением: «Арс, Арс, Арс!», после которых Шаст порывается свести колени, напрягаясь всем телом, и Арсений в последний раз надавливает большими пальцами на впадинку под мошонкой, следом просто поглаживая и поднимаясь головой по члену, чтобы выпустить тот изо рта, предварительно напоследок обведя языком головку, после чего Антон обхватывает кольцом основание и спустя буквально пару движений кончает, плеская сперму себе на живот.       В собственной голове поселяется какая-то блаженная тишина, пока Арс, замерев, наблюдает за тем, как пропускающего звучный хрип на каждом выдохе Антона немного потряхивает с рваной периодичностью в несколько секунд, и на второй план отходит вообще все — и собственная эрекция, с которой нужно как можно скорее справиться из-за уже болезненных ощущений, и начинающие гореть от трения о пол сквозь джинсы колени, и мокрые от общего пота руки, которые он только сейчас убирает с паха, укладывая на чужие коленки, и желание прочистить горло, и легкое першение в носу, — потому что вот такой Антон перед ним определенно покрывает любые издержки. Арсений со всем этим разберется малым позже, тем более что Шаст сейчас принимается гладить его вытянутыми руками по ладоням не то в благодарность, не то в бессловесную поддержку, мол, справляться они с этим будут вместе, — он, думающий сейчас, что если не Антона, то хотя бы воспоминание об этом дне, у него никто не отберет, в любом случае будет рад любому из вариантов.

***

      Если бы Антону Шастуну, усталому и едва ли не засыпающему в объятиях одного английского актера человеку, прямо сейчас в спальне лондонской квартиры на Парксайд-Авеню в Гринвиче, которую он неприлично большое количество раз нарёк сегодня «домом», за несколько дней до своего двадцать девятого дня рождения, сказали назвать момент, который он считает самым счастливым за прошедший год, прежде чем он начнет проживать свой тридцатый и юбилейный, перво-наперво он попросил бы говорящего перейти на шепот, потому что один английский актер, разморенный вторым за вечер, но первым для них обоих совместным походом в горячий душ, еще не успел крепко заснуть на его плече, а после попросил бы выйти этого дотошного балабола из квартиры и головы, чтобы не портить тот самый «самый счастливый момент».