Безотносительность невозможного

      Звонок домофона разрывается не то не мелодичным, не то немилосердным — зная, кто является гостем — воплем спустя почти полтора часа после разговора с Бебуришвили, и Руслан даже не смотрит в экранчик, когда нажимает на кнопку открытия входной и щелкает замком квартирной двери, не потому что к нему больше никто не ходит, а потому что пора уже, — лениво облокотившись на косяк ванной, Белый думает, что еще обязательно спросит за опоздание, мол, какого черта Андрей ехал так долго, если инициировал внеплановую попойку сам, но едва Бебур показывается на пороге квартиры, у Руслана пропадает дар речи. Под распахнутым пижонистым бежевым плащиком какого-то созвучного с бебуровской фамилией бренда, который Андрей не раз ему говорил, на нем под горло застегнутая кипельно-белая поварская манишка и такие же белые широкие брюки, из-под штанин которых едва-едва виднеются мыски все того же цвета кроссовок, — не проглоти Белый язык, он бы наверняка пошутил, почему из небесной канцелярии за ним явились так рано, — он еще не доремонтировал квартиру, не помочился на дерево соседа, не дал своему нерожденному сыну какое-нибудь не сочетающееся с отчеством имя, и, в конце концов, не ввалил пиздюлей Бебуру за такие выкрутасы, — умирать сейчас просто преступление.              — Ничего не говори, по роже твоей вижу, что ты в восторге, я — тоже, — Андрей, судя по виду и голосу, совершенно не врет и не видит в своем появлении ничего странного, будучи и впрямь довольным эффектностью и своим видом, а после добавляет: — Сумки возьми, только осторожно — там яйца под бутылками, — и сует Руслану в руки пару крафтовых пакетов из Перекрестка, которые до этого вообще не были замечены им за ступором.              — Какого…              — Такого, на кухню неси, щас я приду, — перебивает Бебур так и не начатую тираду, наклоняясь, чтобы снять обувь.              Сам не отдавая себе отчет почему, Белый послушно и молча уходит с пакетами в кухню и, только поставив эту ношу на гарнитур, позволяет себе задуматься, когда он успел завести себе бородатую жену с повадками не то Гордона Рамзи, не то собственной матери.              — Я знаю, что ты не жрешь рыбу, если не видел, как ее разделывали и готовили, а рыбу есть надо, — Андрей кричит это, будто в подтверждение прошлых вопросов, из ванной, разбавляя голос шумом воды. — Так что на ужин палтус с пюре из зеленого горошка с мятой, — появляется он на кухне, стряхивая остатки влаги с рук и улыбаясь так, словно ему с ниоткуда упала на счет неприлично большая сумма, или он придумал самую разрывную шутку на всем белом свете, или ему доверили рецепт лекарства от рака, одним словом так, будто он до одури счастлив, и Руслан, которому с учетом озвученной эгиды вечера хватило меньше минуты, чтобы провести первичный осмотр друга на оптимальность состояния, скорее боится, нежели не знает, как спросить.              «Че случилось?» — размытый идиотизм, на который Бебуришвили скорее снова повторит свои соображения насчет бескомпромиссных нюансов Белого в употреблении рыбы; «Какого хуя ты устроил?» — обидная история, после которой вообще не будет никаких ответов, кроме фырканья и еще большей мишуры; «Ты в порядке?» — неправдоподобная и обезличенная туфта, которую Руслан, кажется, вообще никогда у него не спрашивал в такой формулировке; «Ты надолго?» — слишком гностически-пессимистичная и напрямую говорящая о проблемах удочка, которую Руслан не позволит себе забрасывать самому, — Белый выдыхает и ныряет в один из принесенных пакетов, выдавая красноречивое в своей напряженности:              — Как скажешь, — и Андрей перестает улыбаться.             

      ***

      Понимание, что сам он все-таки переборщил с количеством еды даже без борща в заказе, приходит к Шасту, когда после предложения Арсения отнести это все к телевизору на пол для удобства, им в четыре руки приходится трижды ходить по совмещенной кухне-гостиной с контейнерами в руках под недовольный гундеж Арса, мол, «А нахера ты из пакетов это все вытаскивал?», «Блять, там, кажется, что-то капает на пол» и «Сам будешь мыть, Шаст, я не шучу», и это почему-то веселит. Наверное, Антону просто кажется, что это все напускное; наверное, у Антона просто слишком много других вещей, от которых смеяться хочется в последнюю очередь; наверное, то выражение лица Арсения, когда Шаст выпалил ему, как на духу, тираду о нежелании лажать хоть в этом, просто слишком отчетливо и безотлагательно записалось на подкорку — на мгновение опущенный в извинении взгляд, а после кроткая и благодарная улыбка, застывшая и на губах, и в искрящихся глазах под играющими бровями, — наверное, Антону хочется, чтобы все было вот так просто, и он не может себе в этом отказать.              — Шаст, а у нас же все по-честному? — Арс застывает с последним контейнером в руках, перед тем как опустить его к остальным, и улыбается так, что едва за ушами трещит от того, что он, очевидно, снова что-то задумал и гордится этим до одури; на «просто» дольше пары минут в компании Арсения Антон и не рассчитывал, а потому только, нахмурившись, выдает короткое вопросительное молчание. — Ну, если на тебе — еда, то на мне — выбор, что смотреть? — такого светящегося энтузиазмом и интригой Арса впору бояться, неизвестно, что он снова выкинет.              — Если ты не собираешься врубать Влада Бумагу, то все, что бы ты там ни задумал, я переживу, — в голосе Шаста даже без его желания явно читается настороженность, которая, кажется, только подпитывает арсеньевское состояние, учитывая, что его таинственного довольства не становится меньше даже с очевидным смятением.              — Кого?              — Забей, — усмехаясь, Антон тянется к дивану за одинокой недоподушкой, чтобы подложить под спину и наконец усесться на пол, вытянув ноги и расслабив плечи, а потому углубляться в рассказы сейчас просто не к месту. — Что ты там хотел включить? — усталость, будто чуя под самым носом возможность долгожданного отдыха, пропирает с двойной силой.              Мельком брошенный взгляд с уровня дивана вверх на лицо Арсения считывает не то подозрительность, не то недовольство, что в его — азартные только для Арса, конечно же, — игры никто не собирается с ним играться, и Шаст снова пропускает смешок, но так и не доносит подушку до пола, слыша максимально неожиданный ответ.              — Команды, — быстро и четко. — Ну… или как там твое шоу это называется? — начинает мяться, и это такой плохой спектакль под названием «Нет, что ты, я правда знать не знаю ничего об этом», что Антон напрягается еще сильнее от непонимания, чем обусловлены такие порывы и интерес, который наверняка сам Арсений уже утолил, а сейчас ведет какую-то очередную одному ему известную игру, на которую поставил слишком много.              Подумать об этом дальше, чем лихая гипотеза, не подогрела ли в Арсении такой порыв претензия самого Шаста на кухне, что они ничего друг о друге не знают, от которой Арс, даже имея представление о чужом роде деятельности, решил устроить этот цирк, Антон не успевает, — телефон Арсения в повисшей тишине разражается продолжительной вибрацией, заставляющей его моментально переключиться на звонящего.              — Что-то случилось? Зачем с видео? — Арс хмурится и, кажется, действительно нервничает, когда, приняв вызов, натужно тараторит и держит телефон двумя руками перед лицом; Антон, будто в поддержку передумавший садиться, надеется лишь, что им никто не помешает этим вечером дольше одного недолгого звонка.              — Ну, на сообщения мои ты не отвечаешь, так что я решила, что по фейстайму будет и быстрее, и лучше даже, — отдаленный голос Ани немного насмешливый и обманчиво деловой, и Шаста ничто не переубедит, что они с Арсом расслабляются от такого ответа синхронно.              — Ань, давай скорее, что еще за приколы? — судя по тону, Арсений настрой о скорейшем окончании мешающего разговора разделяет больше, чем на сотню процентов.              — Да уймись, что ли, ну? Совет твой нужен, я на нервах и уже ни в чем не уверена, а мне завтра надо хорошо выглядеть, — неожиданно она звучит измотанно и отчаянно, словно благоразумно оставила попытки тратить их с Арсением время на расшаркивания. — Проблема такая, — начинает Аня под красноречивый сердито-долгий вдох Арса. — Мне завтра надо быть на двух мероприятиях. Они охренеть, какие разные по тематикам, но одинаковые в том, что выглядеть я обязана с иголочки на обоих, и времени на переодевания между ними у меня не будет, поэтому надо найти что-то одно и придумать, как это так нахуевертить, чтобы подходило сначала под благотворительную премьеру клипа-короткометражки, где мне придется сказать пару слов со сцены и где будет тот кретин со своей женушкой, а потом поехать на бейби шауэр к моей ебанутой и страшно оттого любимой сестре, где будет сборище ее поехавших на материнстве подружек, среди которых я единственная, кто еще даже не замужем, о чем они всенепременно постараются мне напомнить; Арс, я больше не могу.              К концу своей заполошной тирады Аня по-ребячески едва не хнычет, а Антон, который даже в экран не смотрел на ее лицо, теряется уже просто от того, что прежде даже понятия не имел, что та самая Грам, которая самым искусным образом по работе и без вьет из Арсения веревки своими сарказмом, подходом к делу и едва не стальной пробиваемостью и которая не раз смущала уже самого Шаста, в общем-то, тем же, сейчас находится в таком состоянии. Для Антона в этом, разумеется, нет ничего удивительного, предосудительного или из ряда вон выходящего — небо голубое, люди устают и нуждаются в поддержке или даже помощи, трава зеленая, люди говорят, что не могут, а потом могут еще больше, чем не могли не до этого, радуга наступает после дождя, человеческая близость позволяет знать все слабости и сильные стороны друг друга, времён года четыре, Антон осекается, когда вспоминает, что так ничего об Арсении и не знает, и это незнание обоюдно, а потому даже та эйфорийная дымка от факта, что Арс не сбежал разговаривать в другую комнату, прячась, тускнеет и бесовато подкидывает потенциально логичные объяснения — он был напуган за Аню, здесь было не до лишних телодвижений, которые могли как-то связать то, что он остался, с Шастом и пропускной способностью их доверия. Видимо, все это так явно отражается на лице Антона — сожаления для Ани и смирение с данностями их с Арсением отношений, — что Арс отводит взгляд от экрана и кивает в попытках то ли условиться, что скоро это закончится, и они продолжат, то ли развеять нагнанную Аней проблематичность ее ситуации, отчего из динамика громче обычного тона звучит вмиг потеплевший голос.              — Там Шастун у тебя, что ли? — в ответ прочистить горло одновременно с Арсением выходит как-то само собой. — Привет, Антон, извини, что помешала, — нарочно почти кричит Грам преувеличенно радостно, высоко и неестественно, а Шаст не успевает подумать, прежде чем зачем-то подрывается и обходит Арса, втискиваясь так, чтобы она смогла видеть его лицо, когда он принимается неловко здороваться. — Так, давайте вы мне быстренько скажете, что думаете, и я вас отпущу, — ее привычная деловитость светит лишь своей каштановой макушкой из-за скалы искреннего — Антон в этом не сомневается — желания не мешать, образовавшегося, судя по теплой улыбке и перемене голоса, от принятия и тактичной почти протекции.              Шаст никогда всерьез, опуская волнение на совместном ужине, не задумывался о том, как именно Аня смотрит на все происходящее между ними с Арсением в разрезе общего, потому что хватало, о ком думать: Грам — не его головная боль и не с его стороны стул, говоря дурацкими стереотипами, ему было достаточно того, что она не точит ножи и, если и лезет, то исключительно в каком-то подтрунивающем контексте, но сейчас — особенно на почве сегодняшних переживаний — ему становится иррационально за счет отсутствия тревожной конкретики в ее сторону спокойнее, отчего хочется сделать для нее что-то приятное в благодарность, которая не факт, что ей вообще нужна. Ему хватает меньше минуты, чтобы рассмотреть груду вещей на пуфике в примерочной, пару вешалок на штанге, а следом, когда та переключает камеру, поворачивая ее на зеркало, собственно, то, что на ней сейчас надето, прежде чем он решается произнести хоть что-то.              — Это костюм, да? — простого внимательного участия для начала, как ему кажется, будет достаточно, и Арсений поворачивается к нему так резко, словно прячет свой испытующе-недоумевающий нос от участи быть оторванным на базаре за любопытство.              — Почти, это комбез. Там, видишь, сзади литая спина, — она крутится перед зеркалами в стремлении продемонстрировать. — Но костюм я тоже взяла, он немного похож, просто я из-за верха в нем как пингвиний дирижер, — фыркает и показывает следом одну из тех вешалок, что Шаст увидел еще в самом начале. — Но у него есть плюс, он базовый прям, с ним будет проще что-то подобрать, ой, щас я, повисите.              Вставить что-то еще Антон не успевает — на экране лихо сменяются картинки, останавливаясь на бежевом углу с краем ширмы, потому что Аня, судя по всему, решила положить телефон, пока будет надевать тот самый «пингвиний» костюм, — отчего ему не удается сдержать ухмылку от ее умилительно-нелепой сумбурности, и Арс наконец подает недовольное цоканье у самого уха Шаста, заставляя обратить на себя внимание. Наверняка разобраться, чем именно Арсений возмущен, можно даже не пытаться, — не мог же он ощетиниться от ревностного желания помочь своей подруге самостоятельно без сухого вмешательства, — и Антон коротко улыбается ему, кивая в экран, сам не до конца осознавая, чего хочет добиться, но получает насупленный выдох и закатанные глаза, тут же теряющие интерес к его персоне; Арс назидательно принимается выяснять:              — А что за тема с клипом завтра? Ты не упоминала ничего, — до Шаста наконец доходит, чем вызвана вся эта спесивая пантомима, потому что арсеньевский тон так и сочится неозвученным: «Меня что, не пригласили?».              — Ох ми-илый, щас я штаны надену, секунду прям, просто в глаза твои бесстыжие хочу посмотреть, — лукавая снисходительность, которой пропитан голос Грам, накидывает в копилку добрых смешков над Арсом еще пару очков — Антон искренне ждет, что она скажет дальше, мельком глядя на Арсения, который всем своим видом готов прямо сейчас занять полку «Чванливая спесь» на выставке образцовых эмоций; Аня как раз берет в руки телефон, переключая камеру на себя и улыбаясь самой гиеньей улыбкой. — Мне напомнить тебе, как ты, когда узнал, что тебя пригласили почетным гостем на эту тусу, орал дурниной минут пять, что ноги твоей там не будет, а, когда от жопы отлегло, просто молча удалил все мои заметки в твоем планере об этом? — наконец приоткрывает завесу тайны она, пока Шаст думает, сколько раз будет извиняться, если заржет в голос, как хочет, видя последние арсеньевские поползновения сохранить лицо. — Ах да, и я даже напомню, почему это все произошло, потому что, вместо тебя, в проект взя…              — Я понял, — обманчиво миловидно и спокойно прерывает Арс ее на самом интересном месте голосом, не терпящим возражений, пока Грам, коротко вскинув голову и задрав нос, переключает камеру на себя в зеркало.              — Вот костюм, — меняется в настроении она мгновенно. — Ну?              — Погоди, но там же рил планировалась просто попойка, с какого хера ты еще речь там должна будешь говорить? — безучастливо интересуется Арсений, но, замечая Анин взгляд, добавляет: — Костюм огонь, я — за него.              Переводя на него взгляд, Антон хмурится от понимания, что нормальных советов своей подруге от Арса сейчас ждать бесполезно — он весь в составлении карты с красными ниточками, как в идиотских детективах, — а значит, эту роль придется взять на себя, чтобы, опять же, хотя бы из благодарности не расстраивать Грам. Не то чтобы он был в этом спецом, — «Бля, камон, ты не шаришь!», — вопит на задворках здравый смысл, — но ничего другого не остается.              — А я за комбез, — неловко подает голос и слышит из динамика располагающий Анин смешок на выдохе. — Ну, типа, на официальной хуйне можно побыть в нем и, допустим, туфлях, а к подружкам поехать в кроссах и накинуть поверх него что-то нужного цвета, типа, э-э, свитер там, ну, такое, короче, что-то, потому что у него штанины бомбезные, ваще под все, с тесемками, — как щека к концу собственной фразы не оказывается испеплена арсеньевским взглядом, загадка не хуже той, о чем он думал в процессе этого потока мыслей, — стушеваться приходится еще сильнее, потому что Шаст и так не уверен в том, что сказал, а тут еще повисшее молчание сразу двоих.              — Господи, Шастун, слава богу, я всегда верила, что это просто бывшая Белого тебя недолюбливает и одевает в говно какое-то, а ты прям неплох, — после смешка резюмирует Аня, и Антон с облегчением спустя пару мгновений, потраченных на осознание, поддерживает ее смешок — он не имеет ничего против Наташи, но ее рвение одевать его по лишь на ее собственный взгляд последнему писку, обычно оборачивается просто «по писку», и звучит ровно так же, как Шастун по итогу выглядит на съемках — что-то определенно созвучное с гениталиями; остается только пара вопросов — зачем и при каких условиях Аня интересовалась его аутфитами на съемках и откуда она вообще знает, что Наташа и впрямь в лохматых годах встречалась с Белым, даже поверхностная мысль о котором чуть сбивает хороший настрой.              — Наташа вообще… — едва порывается ответить Антон, как оказывается перебит.              — Просто, блять, прекрасно, — Арсений ляпает это громко и почти визгливо, с львиной долей недовольства. — Мало того, что мне никто здесь не отвечает, так у вас еще и секреты какие-то общие, я не мешаю вам вообще, нет?              Шаст только сейчас составляет себе труда рассмотреть Арса в общем: от позы до эмоций, а не только выражение лица, и это перестает быть забавным — он натянут, как струна, всклокочен и почти готов выбросить к чертовой матери из рук телефон, который цепко держал все это время, — Антону, погнавшемуся за зайцем помощи Грам, становится немного не по себе, что он совсем упустил второго зайца, в котором будто по старой русской сказке сидит утка, в ней— яйцо, а в яйце — игла, которая ничто иное, как смерть самооценки Арсения, который относится к происходящему с едва ли не больной серьезностью.              — Не дуйся, я просто помогала их команде с подбором людей и пиаром, чтобы эта их музыкальная короткометражка выстрелила и взяла премию на фестивале, поэтому и попросили сказать пару слов, как чела, впервые поработавшего с ними, — беззлобно и легко, словно она не видит настроения Арса, поясняет Аня, вздыхая. — Короче, сказать, что они невероятные профи своего дела, что мне было не-ве-ро-ят-но приятно работать с такими людьми и еще парочку фраз, чтобы дунуть в жопы, ничего личного, — с более явственным нежеланием и сарказмом добавляет следом.              — А мне ты об этом когда собиралась сказать?              Стоит только Арсу закончить вопрос, Антон думает: «Вот оно», — объяснение всего гонора, кроющееся в такой простой ревнивой неосведомленности, чем его подруга и агент занята на стороне, и это настораживает — он еще не видел от Арсения собственничества ни в одном проявлении, а здесь сразу такой яркий пример, — как на это реагировать, черт его знает, но Шаст выбирает, на свой взгляд, лучшую тактику — просто молчать и наблюдать.              — Тебе честно? Вообще не собиралась, помня, как ты орал, что взяли не тебя, а тут еще и премия эта в итоге подвернулась, — Аня сникает. — Надумаешь обижаться, пожалуйста, но по-другому я не могла — сам знаешь, Колин не раз меня выручал, не помочь ему даже с тем учетом, что им в последний момент попался тот колоритный ирландец, было бы неправильно.              — Ясно, — Арсений поджимает губы, следом немного расслабляется, а после застывает с выражением лица, будто что-то очень серьезно обдумывает. — В таком случае, раз уж моя подруга внесла такую лепту в их успех, никто не обидится, что я появлюсь там даже после того, как отклонил приглашение, — преувеличенный пафос арсеньевского тона, кажется, даже наступает Шасту на ногу, вклиниваясь еще одним собеседником.              — Даже не думай, — мгновенно реагирует Грам, буквально занимая своим лицом весь экран окошка вызова. — Арс, правда, не надо тебе это, что бы ты ни задумал, — вид у нее такой, будто на ее плечи снова навалилось все то отчаяние, что давило на нее в начале разговора.              — Я ничего не задумал, просто хочу поздравить, — ответ Арсения такой, что даже Антону становится понятно, что ни о каком «просто» даже заикаться нечестно.              — Как знаешь, спорить я не буду, но предупредить — предупредила. По шмоткам скажешь что?              Едва Аня заканчивает, Антону кажется, что это какая-то их с Арсением фишка — сиюминутно и ситуативно переключаться с настроения на настроение: одна — с сарказма к отчаянию и до деловитости, второй — с недовольств к ущемленной ревностной обиде и до коварного почитателя тайн мадридского двора; Шаст не против совершенно, но его, мягко говоря, укачивает на таких виражах, и как вести себя с ними в такие моменты не понятно, но это даже меньшая из зол, хуже этого однозначно попытки определить, действительно ли у них такая зверская эмоциональная пропускная способность или какая-то их этих эмоций все-таки ложная. Косовато вынырнуть из своих мыслей удается, только когда до слуха доносятся вполне отчетливые обращения.              — Шасту-ун, — Аня тепло смотрит на него с экрана, куда пришлось вернуть взгляд. — Прием, говорю, земля вызывает Шастуна.              От ее вида в груди начинает ворочаться что-то такое, что обычно шевелится от разговоров с мамой — неожиданно; Антон даже забывает вставить эти ее софистские махинации в шкалу разгона чувствительности, покупаясь на то, что это приятно, Аня приятная вся с бантиками и какашками, — ему самому отчетливо стало это понятно наравне с разлившимся уважением от ее слов о помощи какому-то там Колину — Шаст знать не знает никаких Колинов, кроме Фаррела, он в музыкальной индустрии затесывается максимум мизинцем правой ноги, но ему и не нужно, — такое отношение в принципе подкупает, даже несмотря на оставшегося в минусе Арсения — они с ним сочтутся, он в этом не сомневается. Пока до Антона доходили остаточные выводы и смыслы, Арс с Грам успели закуситься в очередной раз, и пора уже перестать выпадать, потому он возвращается с едва поднятым уголком губ, замечая яростное подмигивание Ани, будто просящей ей подыграть; ее заход не заставляет себя долго ждать.              — Да я, вон, лучше Антона возьму, чем тебя! — хихикает Аня, видимо, все еще обсуждая завтрашний потенциальный визит Арсения.              — А я бы даже взялся, — возвращает никогда не обещанный и необязательный должок и хихикает вместе с ней, опуская голову, отчего упускает наверняка яростный взгляд на своей макушке.              — Ой, ага, а еще че? Антона есть кому брать, без сопливых разберемся, — в тон ей, разве что с преувеличенной сучностью, тараторит Арс, и это уже ни в какие рамки, если честно, как думается Шасту.              — Так, ладно, меня не впутывайте в игры эти ваши, — кажется, срабатывает контраст его тихого и, хоть и произнесенного с улыбкой, но серьезного тона с их базарными попытками поупражняться в искусстве перепалок, потому что оба замолкают. — Ань, рад был помочь, удачи завтра, давай, — Антон единично машет ей рукой и наконец возвращается на свое прежнее место у дивана, снова пытаясь усесться с подушкой под спиной, запоздало подумывая, что называть ее вот так просто по имени — прикольно.              — Шаст, я серьезно, если что! Сопроводишь? — она снова повышает голос, чтобы ему за телефоном было слышно, и Антон не успевает даже слово вставить, будучи занятым поиском контейнера с чем угодно, что не салат.              — Конечно, сопроводит, — самодовольно хохлится Арсений. — Меня — на завтрашнем вечере, и это не обсуждается, Аня, поняла меня? Напиши, во сколько быть готовыми, и раз уж мы со всем разобрались, то до завтра, — показательно отключается, успев за прошлую реплику перейти от бескомпромиссности к обманчивой доброжелательности.              То, как сильно Арсения, оказывается, вымотал этот телефонный разговор, Антон понимает, лишь когда он опускает руки по швам, горбясь и на несколько секунд прикрывая глаза, — что ему такому говорить — черт его знает; всерьез ли Арс готов затащить его завтра на какую-то тусовку с претензией на официоз — вообще пугающая загадка вечера; поедят ли они сегодня оба — и того одному богу известно; Шаст решает, что хотя бы с последним пунктом разобраться в его силах, и тянется к контейнеру с уже подостывшей, как оказывается, картошкой с грибами.              — Прости за это все, просто Аня… — едва начинает говорить Арсений, как поднимает глаза, сталкиваясь взглядами, и, видимо, вид самого Антона с полной вилкой картошки в руках настолько не располагает к подобным расшаркиваниям, что тот неловко тянет уголки губ вверх. — Там сильно остыло все, да? — с извиняющейся улыбкой подходит, усаживаясь рядом.              — Сойдет, есть можно, — слова перемещаются жующими звуками, и Арс не церемонится, когда забирает из его рук вилку, подтягивая опущенный Шастом на коленки контейнер к себе, и ныряет ей за — лишь по его мнению — своей порцией картошки; Антону остается только скрасить свое ожидание продолжением буквально светской с учетом их беззаботно-ленивых интонаций беседы. — Ты же пошутил, что мы завтра потащимся на эту хуйню?              — А было похоже? — усмешка Арсения усталая и теплая — теплее только его руки, когда Шаст тянется перехватить вилку, раз уж за него по числу приборов, по любезно расположенному на одной ноге каждого из них контейнеру и по завтрашним планам на вечер уже все решили — у Антона просто не хватит сегодня сил спорить. — Картошка хороша.              — Не говори, — вторит ему Антон, думая, что всему прежнему абсурду в их с Арсом взаимодействии стоит уступить первую ступеньку пьедестала текущему моменту, когда они в тишине, сидя на полу и даже не включив ничего на фон, едят одной вилкой картошку из общего контейнера на бедрах обоих, когда половина гостиной заставлена коробками с едой на любой вкус, цвет и запах. — Там с твоей стороны где-то мясцо должно быть, — не дожидаясь просьбы, Арсений безропотно тянется левой рукой себе за спину к небольшой тумбе. — И нахуя нам туда?              — Да хер знает, придумаю, а ты сымпровизируешь, — пожимает плечами. — У меня сегодня, кстати, семь лет с первого съемочного дня в, ну, серьезном, нормальном проекте, — Арсений говорит это так легко, будто для него это совсем не имеет значения, но Антон отчего-то иррационально уверен, что, не будь это важно, он бы даже не заикнулся, следом вспоминая, как приперся к нему сам с рассылочной газетой, вместо подарка, на месяц с их знакомства, и усмехается от мысли, что они друг друга стоят, отмечая дорогие сердцу даты таким придурковато-несуразным образом, понятным только им обоим; Арс привлекает внимание, когда, кряхтя, старается передать коробку с мясом на гриле. — Блять, потекло тебе на штаны, — он хихикает так приглушенно, неожиданно поворачиваясь и сталкиваясь почти нос к носу, что Шаст не сдерживается, подхватывая.              — В честь праздника, Арс, — Антон чуть приподнимает взятый из чужих рук контейнер, запоздало понимая последний арсеньевский вброс. — Блять, в натуре испачкал! Козлина! — в ответ Арсений хохочет еще заливистее с лишь напускным коварством очень влюбленного, — судя по взгляду, Антон не сомневается, — злодея. — Но в честь праздника, в честь праздника, — покачивает головой из стороны в сторону Шаст, отчего опущенная в смехе ему на плечо макушка Арса пару раз трется о собственный висок, и становится все равно и на мясо, и на испачканные штаны, и на завтрашние планы, и на чужую надежду в его импровизации.              — Нет, прости, правда, — Арсений прерывается на смех, запрокидывая голову на диван, в их положении удачно предоставляющий мягкую поверхность сидения прямо под шею, Антон понимает эти прелести, когда зачем-то следует его примеру. — Видимо, оно и капало, пока я нес, — почти невесомо укладывает голову на чужое плечо, добавляя после выдоха обманчиво безобидное: — Шаст, если ты за сутки не съешь всю эту гору, я ж насильно в тебя запихну.              — Вайбы твоего же вброса, что меня есть кому брать, — Антон не успевает подумать, прежде чем это срывается с языка — после сегодняшнего пока еще не готов так открыто об этом говорить даже в контексте шуток, — а потому все-таки ныряет в многострадальный контейнер, порываясь замять все отсутствием интереса в продолжении этой темы.              — За это, кстати, тоже сорян, ляпнул прям перед Аней, сам такое не люблю, просто на эмоциях, — нелепо и скомканно оправдывается Арс, пока Шаст почти физически начинает ощущать, что его мнение об этой теме сейчас разделяют, выдавливая из себя лишь согласное мычание, мол, «проехали», и Арсений спасает. — Что, кстати, за Наташа, которая тебя недолюбливает? — он старается заглянуть в лицо, резко вскидывая голову, но из-за полулежачего положения просто единично потирается носом об антоновскую скулу.              — Костюмер наш, которая на каждые съемки одежду мне выбирает такую, ну, с припиздинкой такой, знаешь? — усмехается сам, не понимая, стоит ли вообще задать интересующий вопрос. — А Аня закорешилась с Белым? — будто в попытках стереть с языка всякое упоминание, Антон закидывает в рот небольшой кусочек поджаренного на гриле перца.              — Типа того, но я… — Арс поднимается с плеча, выравнивая корпус и чуть разминая шею. — Я сильно много не знаю, но и не лезу, пусть сами разбираются, потому что, ну, сам понимаешь, — Шасту почему-то кажется, что в этом мямляньи не все так прозрачно, но дальше решает не уточнять — озвученная Арсом позиция звучит логично, даже если он что-то не договаривает. — Так что там с одеждой? Покажешь? — такой резкий перескок с темы на тему только укрепляет прошлое предположение, пока сам Арсений подхватывает из контейнера грибочек.              — Ну ты ж хотел «Команды» глянуть, врубай, хули.              Разбираться в хитросплетениях причинно-следственных связей порывов Арса — хоть тех, что были перед ужином, хоть последних, — себе дороже, поэтому Антон думает, что пустить все на самотек сейчас — лучшее решение; в конце концов, стыдиться Шасту нечего — не перед Арсением так точно.       

      ***

      В разрезе всей жизни, если так подумать, Арсению бесстыдно часто задавали достаточно личные вопросы в лоб — то неумелые интервьюеры, то, наоборот, слишком хорошо изучившие его перед встречами и спрашивающие прямо лишь за тем, чтобы подвесить кликбейт за их же упоминание, потому что знают, что больше этого вопроса «хлеба» в материале не прозвучит, Арс с большим желанием даст «зрелищ», когда увильнет самыми искусными методами, не позволив даже предлогом или буковкой перейти к тому, на что обычно ведутся, — оттого у самого Арсения есть все причины не любить маломальски интимные темы и собственную в них вовлеченность, но, если бы его сейчас спросил даже самый бездарный журналюга о том, что такое «любовь», он бы, поступившись принципами, очень деликатно постарался описать этот вечер. И дело даже не в том, что он чувствует это по отношению к тому, с кем он его проводит, все оказывается многим проще — в Арсении любви сейчас ровно столько, сколько должен, по его мнению, без необходимости последующей отдачи хранить в себе счастливый человек, — не направленно ни на кого-либо, просто в себе; это дальше уже можно мысленно, ни в коем случае не вслух, вдаваться в подробности, кто рядом, какой вклад в это чувство сделал и какими способами дал понять, что это именно оно.              Если бы Арс все это проделывал, он бы отвечал на таком молчаливом самосуде честно, даже с полной уверенностью, что все сказанное может и будет использовано против него, но рядом Антон, который, у Арсения такое чувство, будто одним своим присутствием, подходя совершенным фрагментом во фреску представления об идеальном вечере с партнером, просто делает все то, что делал бы, даже не будь Арса сейчас здесь. Шаст сидит по правую руку, не стараясь ни казаться, ни быть лучше: сутулый, на полу, в испачканных — пусть и Арсением — штанах и с приподнятым к самому подбородку контейнером с чем-то, что он там заказал в страхе не угодить, чтобы не вымазаться уже по своей вине. Он фыркает, куксится, хмурится и задумывается с того, что видит на экране, — Арс подозрительно замечает, что особенно укоризненные эмоции проскальзывают на его лице во время смены кадров на него самого, и делает себе пометку разобраться с этим сразу после того, как закончит подглядывать исподтишка на подпрыгивающую от коротких, но резких смешков челку; на дергающийся при глотках кадык, на который осторожными островками посягает отросшая щетина, тянущаяся со скул к подбородку и ниже; на почти кракле из морщинок у глаз, расползающееся графичным кружевом, как если бы Антона давным-давно нарисовал какой-нибудь художник, потративший последние деньги на самый качественный для того времени лак, сумевший сохраниться до сегодняшних дней в таком виде, — Арсению кажется, что еще минута, и он перестанет считаться и с собой, и с происходящим на экране, отвлекая Шаста порывистым прикосновением, чтобы просто убедиться, что это все взаправду, — тяга к прекрасному борется внутри с клокочущим неверием не то в себя, не то в справедливость за формулировочку, разрываясь между «Кто тебя такого огранял?» и «Если ты такой, то неужели для меня?».              Опустить даже не взгляд, а всю голову, удается против воли спустя еще пару немилосердно скоротечных секунд, выбивающих грузный выдох и заставляющих прикрыть глаза, и Арс радуется лишь тому, что ему есть, на что отвлечься — шастовская суровость к самому себе при просмотре все еще сидит будто над ними — на диване — легонько касаясь плеч при каждом ее самодовольном покачивании ногой в, определенно, остроносых туфлях, тычки которых ощущаются особо болезненно. Строгость Антона к себе вообще видится Арсению какой-то статной взрослой женщиной, неприминувшей по поводу и без напоминать, скольких таких она на своем веку повидала и что в конечном итоге с ними сделала, гувернируя без поблажек и почестей, и Арсу внутренне хочется усмехнуться с иронии, что Шаст задавал ему вопрос о родительском воспитании, подразумевая требовательность, будто не замечая, какая ригористская критичность в отношении к работе и ее результатам довлеет над ним самим. Тасуя в голове варианты того, как лучше и проще, чтобы ничего не испортить и не усложнить, переключить чужое внимание, Арсений думает, что он идиот — самый идеальный вариант отдает незадачливостью восьмиклассника, но другого у него нет, особенно когда Антон недовольно поджимает губы, реагируя на реплику своей экранной версии, старающейся поддержать участников команд.              — Хуй! — от долгого молчания и без того глухая «х» теряется в шумном выдохе, образуя странное соседство оставшихся звуков, которое заставляет Шаста смятенно повернуться.              — Может, постучать? — выражение его лица не располагает ни к шуткам, ни к чему угодно другому, наталкивая Арса грешным делом подумать, что Антон раскусил его мотивацию и план, а теперь с издевающейся снисходительностью предлагает свой идеальный вариант, который мог бы отвлечь его самого.              — Куда? — Арсений копирует его приподнятую в вопросе бровь, стараясь взять уверенностью, раз уж адекватность сегодня оставила его на своего непутевого соседа в лице генератора тупых вариантов.              — Ну, по спинке там… Или по груди, — Антон объясняет, как ребенку, а Арсу хочется только облегченно выдохнуть, запоздало теряясь от проявленной заботы: «Господи, блять, он правда подумал, что я подавился?» — вероятно, этот мысленный риторический вопрос слишком четко отражается на арсеньевском лице, отчего Шаст продолжает: — А че ты крякаешь-то тогда?              — Крякаю?              — Да не ебу я, что ты делаешь, звуки какие-то ебанутые издаешь, не нравится — давай выключим, — расходясь в назидательно-приговаривающем тоне, Антон даже немного приподнимается на месте, ерзая в поисках пульта.              — Не надо ничего выключать, просто… — только и успевает вставить Арсений в ответ, прежде чем картинка на экране застывает, а комната погружается в тишину, перемежающуюся лишь их дыханием. — Просто ты грузишься, вот я и решил, — едва ли добродушно выпаливает следом, оглядываясь на то, что стоило ожидать, что из того самого генерирующего предположения соседа отвратительная нянька, не чурающаяся по итогу оставить Арсения старой доброй бабушке честности с верхнего этажа.              Изменения во взгляде Антона сменяются с почти завидной скоростью, не позволяя себя регистрировать, но останавливаются на насмешливой теплоте, распространяющейся от котла, в котором шастовские бесенята варят солянку из нежности и чего-то еще, — это было бы обидно, будь Арс чуть меньше влюблен, но в этой бестолковой ситуации его, будто изголодавшегося, манит запах того самого неизвестного варева, будто Антон и его чертята добавили какой-то секретный ингредиент, пробуждающий особую разновидность аппетита.              — Короче, можно я просто тебя поцелую, и мы замнем?              Арс не успевает удержать за зубами язык, прежде чем мозг успел бы подумать о правильности, словно в гонке вооружений за озвучивание истинных желаний, и остается по итогу доволен, когда ощущает короткое и почти невесомое к себе прикосновение сквозь приоткрытые губы, на которые спустя несколько мгновений обрушивается шелест хихикающего: «Совсем ебнулся», — Арсений думает, что Антон невыносимо прав, и успевает утянуть его в еще один безобидный поцелуй, крадя у Шаста искусным воришкой только самое ценное, не размениваясь на какие угодно буквы, которые можно утащить у любого другого — не своего — человека.              — Арс, ну, мясо же, — Антон старается отстраниться, наверняка приподнимая с колен контейнер, чтобы отставить его подальше, и ребячески хохочет, запрокидывая голову, когда Арсений сам вырывает его из рук, на секунду умещая у ног, чтобы следом и вовсе отодвинуть тот коленом дальше. — На тебя еда так действует? — смотрит наконец в упор, чуть клонясь вбок. — Чего еще я о тебе не знаю? — в шутливом тоне явно проклевывается по-доброму напускное обвинение, когда рука Шаста легонько, но красноречиво касается груди в останавливающем жесте.              Отвечать Арсению нечего; «Дохуя всего, Шаст», — станет только лишним напоминанием о прошлом разговоре, который, пусть и закончился хорошо, взял немногим меньше, чем по завершении им оставил, и Арс не жалеет, все еще, но ворошить без повода не станет, однако Антону даже недолгого молчания, которое и вовсе не предполагалось заполнять ответом, становится достаточно, чтобы повести в сторону уголком сникающей теперь улыбки.              — Ну да, — роняет самоответом, будто в довесок, и качает головой.              Из них обоих, наверное, получились бы отвратительные грузчики: один — стараясь облегчить, накидывает мешков слишком неустойчиво, вынуждая общую груду, покачиваясь, крениться, второй — неумело хватает верхний так, что цепляет уголок нижнего, более тяжелого, который летит вниз вместе с ящиками, наставленными кем-то еще до них, и это могло бы быть о единении, но как всегда становится о расценках и платах, того и гляди обязывающих вытряхивать карманы, возмещая ущерб.              — Невозможно знать всего, — нелепое размытое оправдание теряется в шорохе футболки о диван, когда Арсений, скорее чтобы просто не сидеть на одном месте, разминает спину.              — Мне всего и не надо, — Антон усмехается с очевидной ноткой смирения, отдающей ущемленным собственничеством, и Арс молчит, не зная, что сказать долгую минуту, сыпящую между ними мелкие частички, как из метафоричных разбитых за неумелым обращением песочных часов.              Вопрос «А что тогда тебе нужно?» Арсений не задает, хоть и в первую секунду хотелось озвучить, поставив ребром, именно его, но что-то ему подсказывает, что это далеко не то библейское ребро, с которого начнется что-то новое и, несомненно, хорошее, начнется только череда встреч с травматологами или пульмонологами чего хуже, так что не стоит, однако и расфокуса в ответах с него достаточно, впору наконец дать понять, что это все мелочи, — сообразить бы только как, и Арс дает себе немного — в планах не больше пяти минут с его отточенным ощущением времени — тишины, снова принимаясь разглядывать Шаста, в неловкости снимающего с паузы все тот же недосмотренный выпуск.       

      ***

      Это, наверное, какая-то особая разновидность пытки, — думается Антону, — старательно делать вид, что у тебя психосоматически не горит щека, которую буквально сканируют взглядом с такой внимательностью, что это почти жутко, особенно когда в это время еще приходится есть; дважды особенно, когда этим занимается Арсений, который хотя бы ради приличия мог бы одним глазочком глянуть на экран, раз уж так яростно отстаивал что первоначальный, что дальнейший после паузы просмотр. Призрачное умиротворение, кажется, почвякивает сейчас во рту вместе с пережеванным мясом, — Шаст не помнит, сколько там минут по правилам нужно пережевывать пищу, но из-за нервической взвинченности он одной только динамичностью уже выслужился перед всеми дантистами Соединенного Королевства, и, чтобы отвлечься от чужого надсмотра хоть на мгновение, Антон вдруг задумывается, а не смотрит ли он так сам. Даже не в контексте Арсения, а в целом — это же нормальная практика неумелого флиртуна, не желающего испортить все открыванием рта, который невесть что родит, Шаст ее придерживался почти с каждой понравившейся ему девушкой, и мысль: «Боже, неужели это было так плохо?» грузит не хуже сложившихся обстоятельств, потому что логично сменяется умозаключением, что Арсений тоже может сейчас преследовать похожие флиртующие цели, — Антон осекается: он совершенно не помнит, были ли от Арса вообще попытки во флирт, потому что визит в окно на посудине в этот список явно не входит, — он входит в список идиотизма и «жестов» словами того же Попова, и это странно, — либо Арсений никогда с ним не флиртовал всерьез, либо делал это очень искусно, что так и не заметишь.              «Ну вот хули он высматривает?» — мысленно интересуется Антон у мироздания с периодичностью раз в двадцать секунд и обещает себе, клянется почти, что, едва закончится раунд, он поставит выпуск на паузу, повернется и щелкнет Арсению хоть по носу, хоть по лбу, потому что это уже ни в какие рамки — их лица уже сантиметрах в пятнадцати друг от друга, и если понятие личных границ между ними когда-либо существовало, то Арсений сдул его своим сопением, которое слышно так отчетливо у уха, что бесит, — Шаст из принципа чавкает в два раза громче. Мельком брошенный боковым зрением взгляд замечает, что Арс хмурится, и вкупе с тем сопением развеивает любые предположения о флирте и прочем, — он очевидно хочет продолжить тот клятый разговор, — и раунд, после которого Антон планировал свернуть их вечерний сеанс просмотра, заканчивается предательски не вовремя; Шаст даже не ставит на паузу, а дергано выключает телевизор вовсе, решая, что будь что будет, когда, не поворачиваясь, выдыхает вымученное:              — Ну? — в ответ Арсений промаргивается, опуская взгляд.              — Я просто хотел сказать, что даже я, как и все другие люди в мире, сам многого о себе не знаю, — отставляет Арсений зачем-то подхваченный контейнер с черти чем с коленок обратно на пол, будто разговор планируется серьёзный, и Антону, готовому к возвращению к этой теме, становится неожиданно смешно от осенившей мысли: «Неужели его так задело?».              — Например? — в показательной незаинтересованности Шаст лишь на секунду поворачивает голову к нему, не отводя взгляд от потухшего экрана.              — Да боже, я элементарно пять лет не знал, что у меня есть дочь, и, если бы не ты, не узнал бы даже вовсе! — такой выпад от Арса все же заставляет повернуться основательно и перестать делать вид, что этот диалог не имеет смысла, потому что Антону все ещё немного совестно, пусть это и безосновательно, как настаивает здравый смысл. — Или, бля, допустим, точно так же я не знаю, что будет, если я съем какой-нибудь тайский фрукт, или как поведу себя, ну например, если узнаю об измене, — подмахивает Арсений рукой, пока Шаст во второй уже раз за вечер поражается его способности неуместно ставить один за другим несопоставимые по тяжести примеры. — Ещё я не знаю, почему у меня закладывает уши после секса, или я не знаю, когда мне опротивеет актерство, или вот, я в душе не ебу, пойдёт ли мне жабо, да даже, господи, я вот понятия не имею, сколько людей целовало меня, пока я спал, и что мне, отказаться от себя теперь? — прошлая последовательность примеров, оказывается, была ещё цветочками, раз сейчас Антон в шоке от скормленных ему ягодок, побочка от которых только один единственный вопрос: «Что ты несёшь?».              — Зачем тебе это знать? Ну, последнее, — Шасту отчаянно хочется перевести тему; если этот свой монолог Арс придумывал все то время, что пялился, то страшно подумать, что у него там еще в арсенале выводов.              — Да не знаю я! Это просто честно, — рьяно тараторит Арс, но после сдувается, добавляя, уже едва не мямля: — Честнее, чем многое из того, что известно наверняка.              — Ты сам-то многих целовал во сне? — Антон идиотски берет себя за цель смутить его, потому и старается спросить это со снисходительной усмешкой, когда внутри все подбирается в живом интересе и благоговении с каждым миллиметриком отхождения от изначальной неприятной повестки разговора.              — Я… Не считал, — спешно оправдывается в едва заметном возмущении, которое ему почти удаётся спрятать.              Взволнованность Арсения, пусть Шасту и не до конца понятно, чем она вызвана, поистине очаровательное зрелище, и даже немного жаль, что понаблюдать за ней удается так редко, этим он и оправдывается, когда накидывает еще одно, как ему кажется, способное продлить это чужое состояние, замечание, думая, что, если не выгорит, он в любом случае уже победил — к своей первой фразе Арс не возвращается и точно не сделает этого после сказанного.              — Ты щас так тупо спалился, что меня нет в этом списке, — это такой безнадежный блеф, что Антон даже не надеется, что на него можно повестись, но Арсений на миллисекунду и правда хмурится, будто пойман с поличным, а после снова становится той классической версией себя, знакомой Шасту не понаслышке, растягиваясь в самодурской ухмылке и вздёргивая бровь.              — Ты не можешь знать, — шелестит Арс с той самой лукаво-кокетливой кротостью и улыбкой, от которых у Антона когда-нибудь, наверное, всё-таки перестанет пропадать дар речи — по крайней мере, он на это надеется.              — Я не хочу знать, — Антон отрезает это с ухмылкой, которая в собственной голове могла бы встать на одну ступеньку читерства с арсеньевской, поднимая бокал с колой и подмигивая, будто пьёт за него, отчего Арсений щурится, стараясь что-то, одному ему нужное, разглядеть.              — Прекрасно, — легонько потряхивает головой Арсений, отводя ту назад и вздёргивая поджатый в оценке подбородок. — И это, кстати, то, о чем я и говорил.              — Ага, — Антон закидывает в рот наггетс из открытой рядом коробки, снова утыкаясь в выключенный телевизор, и только из-за близкого расстояния слышит, как Арс облегчённо выдыхает, — «Козел», — думает Шаст с беззлобной и несерьезной обидкой. — Но жабо, если это такой воротник, типа, как у волнистых попугайчиков, тебе пойдёт.              — Мне почти все идет, знаешь? — хмыкает Арсений, принимаясь вошкаться, будто собирается вставать, чем заставляет повернуться.              — Знаю поговорку про подлеца, — на уровне глаз мелькают арсеньевские бедра, и Антон не хочет, чтобы он уходил; хочет дальше продолжать пререкаться по всякой ерунде, а еще дернуть за его руку, потянувшуюся куда-то за собственную спину — кажется, он кинул туда свой телефон перед тем, как они вообще начали эти гусиные перебежки с едой.              — Гордись этим знанием, Шаст, — полностью наклонившись корпусом для удобства поиска, Арсений нависает теперь уже над Антоном, чтобы ответить, смотря сверху вниз. — Я в душ и спать, — склоняется еще сильнее, оказываясь у самых губ, будто хочет поцеловать, что логично после их разговора, как думает уже потянувшийся к нему Шаст, но Арс вместо этого только бегло, хоть и со всей показательностью спускается взглядом по лицу, возвращая тот обратно к глазам, невинно добавляя: — Уборка, кстати, на тебе, — и уходит, оставляя Антона мысленно чертыхаться.              Ехидно посмеивающийся над самим собой внутренний голос хочется заткнуть, и Шаст зарекается в следующий раз применять к Арсению слово «никогда» в каком угодно контексте, потому что — хоть осознание и приходит запоздало, — если это не какой-то особый и бытовой вид неуместного флирта от него, то Арс не козел, а Антон не Шастун, которому сейчас придется возиться с этими коробками еды ближайшие минут двадцать. Решая не тянуть, — аппетит все равно теперь днем с огнем не сыщешь, да и еда окончательно остыла, — Шаст поднимается на ноги слишком резко и шагает в сторону кухни с парой подхваченных коробок, слушая как в ванной шелестит вода; до выхода Арса нужно успеть разобраться с уборкой и покурить — желательно дважды, чтобы перестать беситься непонятно с чего.              В какой-то момент — примерно на втором круге забегов от дивана до холодильника — Антона и впрямь бесить перестает все, кроме непонимания природы своего раздражения — в конце концов, в первый раз, что ли, Арсением выкидываются дурацкие коленца, — и Шасту приходится вернуться к тому, что уже избито и на десятки раз размусоленно все объясняется тем, что он ничего не смог бы сделать, даже если бы они вдруг решили зайти дальше тех же поцелуев. Третий последний трансфер недоеденного заказа откладывается Антоном на «после перекура», потому что в каком-то видоизмененном ощущении к нему вернулись те самые утренние проблемы, которые удалось заглушить разговором, ужином да и временем, в целом, и Шаст уходит на балкон, отдаленно улавливая, как звуки из ванной сменились тишиной.              К моменту, когда за спиной едва слышно хлопает дверь, Антон успевает выкурить полторы сигареты и напомнить себе, что Арсений, как бы бессовестно и скотски временами себя не вел, ничего от него не требует и относится с пониманием, а следом на каком-то протестном порыве разозлиться еще и с того, что он-то сам не Арсений и требует от себя вполне однозначных и неотъемлемых, на его взгляд, в отношениях вещей; Арс сбоку сипло прочищает горло.              — Я там убрал оставшееся.              — Я сам мог, — Антон не хотел огрызаться, это вышло как-то само, а потому он аккуратно посматривает на чужую реакцию, не поворачивая головы.              — Да ладно, зато по-честному, — в голосе Арсения тепла столько, что даже апрельской ночью не замерзнешь в одной футболке, и зрительный контакт уже не кажется чем-то неправильным.              — Ты чего выперся после душа, болячки свои давно не лечил?              Видя потупленно-удивленный взгляд Арса, Шаст осекается и принимается неловко переминаться с ноги на ногу, потому что ляпнул какую-то чушь из того списка, что он себе однажды надумал о нем еще в Костином баре, после услышанного вопроса от его бывшего, когда, кажется, вообще впервые задумался о том, что он об Арсе не знает, но легко может предположить; из того самого списка, где рядом стояли рассуждения о завтраке, нике в твиттере, любимых фильмах, алкоголе, горячей воде и простудных шишках, и который на тот момент смог объяснить факт ревности, но, кажется, больше ни на что не годится — они идут дальше, а своими предположениями Шасту остается только подтереться, как подсказывает все тот же едкий внутренний голос.              — Откуда ты…              — Сорян, — они начинают говорить одновременно, и Антон остается в выигрышном положении, лишь потому что он, в отличие от Арсения, оказавшегося перебитым, хотел — да и мог, в общем-то — сказать только одно это слово.              — Нет, правда, откуда ты знаешь? — Арс вскидывается в настороженно-живом интересе, а Антон не понимает, то ли это хорошая актерская игра, чтобы потешить его несуществующую правоту, то ли удачное совпадение, потому что изначально вообще готовился к тому, что та его эмоция была вызвана возмущением, мол, какого черта Шаст несет, да еще и в такой щепетильной теме, как здоровье.              — Просто предположил, — скомканно бросает в ответ, прикладываясь к сигарете, которой осталось на одну крохотную затяжку в лучшем случае и отгоняя поменянное в ролях дежавю, пока Арсений фыркает.              — Тогда я всерьез начинаю задумываться, что твои цацки какие-то заговоренные, — подходит ближе Арсений, равняясь в плечах. — Матчи там или еще что предсказывать не пробовал?              — Пробовал — не везет, — Антон отвечает на автомате, сухо и пресно, туша сигарету, чтобы вообще ни о чем не думать.              — Ну, значит тут как у классиков, «повезет в любви», — Арс замолкает, но поворачивает к нему голову, будто не закончил. — Вообще это очково, конечно… ну, твое правильное «просто предположил», когда тебя так ебет тема, что мы там друг о друге знаем-не знаем, — тянется к пачке на подоконнике, вторую руку протягивая за зажигалкой, которую Шаст снова по привычке держал в руках.              Не то чтобы он искренне верил, что ему в этой теме удастся отделаться малой кровью, но вполне искренне хотел, чтобы они закончили с этим еще там, в гостиной, — сейчас с той же силой хочется только уточнить у Арса, «кого еще из них она больше ебет», раз он так цепко за нее держится и поднимает из раза в раз; мгновенное предположение загорается в голове всеми цветами радуги, отчего Антон не успевает подумать о разумности этой мысли.              — Блять, я не пойму, тебя-то какого хрена это не отпускает? — это прозвучало слишком резко, как можно легко догадаться по на пару секунд зависшей у арсеньевских губ сигарете, подпитывая крамольную верность догадки. — Ты, если думаешь, что когда я че-то там о тебе эдакое узнаю, то сбегу — нихуя, Арс. Сбегать я от тебя не собираюсь, — постфактум понимая, как идиотски выпалил первую фразу, повторяет, на собственный взгляд, главную мысль Антон.              — А вот это ты зря, — Арсений шелестит это едва слышно и непонятно из-за искривленного рта, выдыхающего в противоположную от Шаста сторону, следом поворачиваясь ровно в тот момент, когда Антон уже готов разразиться тирадой, и вышибая у него весь дух одним вопросом. — Знаешь, что по итогу чувствует человек, обещающий другому какую угодно вообще преданность? — Арсений смотрит так, что начинает сосать под ложечкой, и то ли дело в смысле слов, то ли в неожиданной вкрадчивости и глубине голоса, а то ли вообще в том, что в тусклом освещении его глаза как-то особенно ярко выделяются на фоне всего остального, добавляя взгляду болезненной колючести.              — Нет, — понятия не имея, к чему это все ведет и что Арс от него хочет, Антон роняет только то, что позволительно при разошедшемся в горле першении.              — Боже, Шаст, давай, это же просто! — он смотрит и улыбается так, что Шасту почти физически невыносимо, что-то будто в тревоге натягивается струной в грудной клетке от арсовской обманчиво воодушевленной улыбки, словно то, что он ждет в ответ, должно быть хорошим и безобидным, но черта там с два — Антон готов поставить на это последние остатки сдержанности. — Вспомни, кто я такой, что я люблю! — почти тараторит Арсений, полностью поворачиваясь корпусом в томительно-испытующем ожидании, отчего у Шаста не остается даже тех остатков.              — Я не знаю, Арс! — не кричит, но рыкает сквозь сведенные челюсти. — Тебя, кстати, тоже.              — Предательство, Антох, — легко произносит Арсений, ухмыляясь уголком рта. — Это же каламбур, — поджимает губы. — Он чувствует себя преданным человеку и человеком, — наконец отворачивается, но обижает недокуренную сигарету тем, что просто на середине гасит ее в пепельницу, пока Антон не знает, что сказать.              В нем по ощущениям с каждой этой киношной паузой, сделанной Арсом, к которым, как хотелось верить Шасту, он уже привык, выбивался дух, отчего все это ощущалось так, сложно он та идиотская детская днерожденческая игрушка, которую надо лупасить, чтобы из нее выпали сладости, — Арсений собой, кажется, доволен, и, кажется, Антон свою роль выполнил, только ступор не проходит и раскуроченное что-то внутри него не собирается обратно даже тогда, когда Арс лопочет что-то еще, — «Как это понимать?», — у Шаста горло, уши, да и каждая клеточка как будто бы забиты этим вопросом, и он правда не слышит.              — Пойдем спать, — Арсений касается его запястья, прерывая эту бесконечную карусель внутри, от которой почти всерьез подташнивает, а Антон пытается вспомнить, в какой момент сложил руки на груди, но радуется, что в своей дымке не отшатнулся, когда заметил бы, как к нему тянутся — просто интуитивно от раздрая и незащищенности, к Арсу никаких претензий, кроме одной и самой важной — «Зачем ты мне это сказал?».       

      ***

      Если бы существовал человек, который бы конспектировал какие-либо важные открытия или события в жизни Антона, то в специальном покоцанном блокнотике для этих целей напротив сегодняшней даты непременно бы появилась лаконичная запись: «16.04.2020 г. Примерно в «мм, пиздец, как рано» официально записывает себя в мазохисты», потому что, проснувшись по арсеньевскому будильнику стоически, хоть и не вставая с кровати и даже вида не подавая о своем пробуждении, дождался того из душа, а теперь незаметно наблюдает, как Арс рыщет в комоде какую-то нужную ему вещь, по ходу поиска прикладывая к себе то одну, то другую рубашку или футболку, — в общей сложности Шаст пока насчитал шесть тряпок, которые после недопримерки оказались отброшены на его край кровати, — и удивительно все еще доволен своим положением, в отличие от самозабвенно сопящего в недовольстве Арсения. Если быть до конца честным с собой, то Антон прекрасно осознает, что такому настроению, помимо прямо сейчас фыркающего модника, откидывающего еще одну кофту, поспособствовал он же, но образца вчерашнего вечера после того злополучного диалога на балконе, когда сам Шаст, на автомате покончив с душем и прочими ритуалами перед сном, наконец занял свою половину постели, а после чуть не растерял все желание спать от напугавшего его до дерганья голоса Арса, который, оказывается, дожидался его, вразрез антоновскому убеждению, что тот видит уже третий сон. Арсений вчера немного извинялся, достаточно нес всякую ерунду из разряда, какой он идиот и что его совсем не стоило слушать, а тем более воспринимать те слова всерьез, но больше этого только ластился и целовал, — сам Антон, если ему не изменяют память и едва проснувшийся сейчас мозг, большую часть времени молчал, просто сгребши Арса в почти медвежьи объятия и слушая, — ответов от него вообще не то чтобы кто-то ждал, — и уснуть удалось только после того, как Арсений в еще не крепком сне начал ворочаться и пихаться, когда наверняка стало жарко и неудобно.              Сейчас же, проспав по итогу часов шесть, Антона и правда устраивают и неожиданно для него самого ранний подъем, и итоги вчерашнего дня, и все тот же тихонько брюзжащий на свой гардероб Арсений, который так и не заметил, что за ним пристально наблюдают; по мнению Шаста, он имеет на это полное право, чтобы все было по-честному, но не сдерживается и все же тихонько единично хихикает, когда Арс, очевидно, оставшись неудовлетворенным последней найденной шмоткой, застывает и смотрит на гору не угодивших ему вещей, как на предателей крови, не меньше.              — И давно ты не спишь? — укоризна в его голосе уже привычно напускная и скрывающая под собой улыбку.              — И тебе утро доброе, жертва модного приговора, — первые после пробуждения слова, как бы давно он не проснулся, Антон стандартно проскрипывает, сейчас и вовсе смазывая последнее слово зевком.              — Не смешно, я проебал где-то рубашку, — на все арсеньевское негодование Шаст может ответить только: «Господи, то ли я в глаза ебусь спросонья, то ли ты красивый, как скотина, даже с утра», но озвучивает все же другое:              — Очень интересно, откуда ты без рубашки домой являлся, — Антон потягивается, отчего в его словах ни толики внятности, но Арсений понимает и дуется, кажется, пуще прежнего.              — Ты, кстати, определись до моего ухода, в чем пойдешь, чтобы я, если надо, в химчистку завез, — назидательно лопочет Арс, убирая все вытащенные шмотки обратно в комод. — Не хочу ебаться ни с глажкой, ни вообще, так тупо быстрее будет, — зачем-то поясняет, хотя Шаст и не просил, отчего приходится приглядеться, чтобы следом увидеть, что Арс весь дерганный, словно нервничает, и так не пойдет.              — Иди сюда.              — Шаст, некогда, отвали, — даже носом не ведет, продолжая слоняться по спальне, и так не пойдет тоже.              — Да сядь на минуту, облезешь, что ли? — Антон чуть сдвигается к центру кровати и хлопает по освободившемуся месту, пока Арс удачно бродит с его стороны.              — Ну что? — и даже этот тон замученной воспитательницы ясельной группы Шаста сегодня не бесит.              Антон смотрит на него, усевшегося бедным родственником на краешек, всего пару-тройку секунд, — больше не получается, прямо за арсеньевским лицом окно, из которого хоть и пасмурное, но слишком светлое небо заставляет щуриться, — а потому Шаст тянет его за руку на себя, без слов прося наклониться. Больше, чем затащить его обратно в кровать и поваляться вместе еще хоть полчаса, Антону не столько хочется, сколько нужно уточнить то, о чем он думал вчера в тот недолгий промежуток времени, что тратил на душ; он поймал себя на этом внезапно, но отчетливо и ясно: единственное, по чему он действительно соскучился в Москве, так это по собственной машине, — типичная хворь любого водителя — скучание по тому, чтобы тупо позалипать во время езды, неважно даже куда, или простое желание покататься, говоря человеческим языком.              — Ну минуту же говорил… — протестует Арс, но все же опускается, упираясь ладонью рядом с головой Шаста и нависает над его лицом, так и не заканчивая свои возражения, потому что оказывается перебит.              — Ты на тачке сегодня?              — На хуях, судя по тому, что придется прям помотаться, — фыркает Арсений, но следом растягивает поджатые губы в улыбке.              — Ну еще бы, без рубашки-то, — Антон тянет его еще ниже, чтобы поцеловать, прежде чем из его рта посыпется еще что угодно, и даже это не спасает.              — А что? — ворочает губами в поцелуй.              — Да херня, покататься хотел взять, — чтобы все же не мешать друг другу членораздельно говорить, Арс принимается водить своим носом по шастовскому, вызывая у того щекотку, из-за которой Антон отфыркивается прямо ему в лицо.              — Вонища изо рта какая, — «Какие мы нежные», — Шаст не отвечает вслух, но кажется, это понятно по кривящемуся лицу напротив.              — Тебя полминуты назад это не смущало.              Они наконец замолкают оба, просто смотря друг на друга, пока Антон раздумывает, стоит ли предложить Арсению повозить его сегодня, раз уж тот так нелестно отзывается о перспективе самостоятельного «мотания», но не успевает, когда Арс аккуратно и почти невесомо опускает ладонь ему на голову, чтобы, слабо взъерошив волосы на виске, спуститься тыльной стороной указательного — по его щеке, — Антон едва не тянется за его рукой, когда та пропадает.              — Если хочешь, могу отвезти, ну и вообще таксистом твоим побыть, — это вздор, конечно, но Шасту так и видится, как та запись о его мазохизме подчеркивается его личным недохроникёром двумя линиями, и меньше всего ожидает, что на мгновение Арсений напротив переменится в лице.              — Это не… Сегодня никак, сорян.              Понятия не имея, стоит ли искать в таких реакции и ответе какое-то дополнительное дно, Антон откладывает размышления об этом в дальне-возможный ящик, — если не забудет, подумает, что к чему, — сейчас надо бы проверить телефон и все-таки послушаться Арсения в вопросе выбора шмоток, но прежде:              — А мы вот прям идем на ту ебалу́, да? — до этого момента, даже с учетом вчерашнего обсуждения за ужином, сегодняшняя вечерняя вылазка в люди воспринималась Шастом как что-то далекое и не факт, что стопроцентное.              — Вот вечером, кстати, можешь отвезти нас, — Арс включается мгновенно, хоть и не отвечает прямо. — Как раз еще Аня от нас поедет, а я терпеть ненавижу ее возить, ей вечно все не так, — почти тараторит, очевидно радуясь, что за предложенным компромиссом скрыть его сегодняшние одиночные передвижения будет проще; Антон усмехается, вспоминая разговор с мамой, которая невесть что надумала про Арсения, который сегодня своей таинственностью накидывает в копилку той ошибке убедительности.              — Я хуй знает, что там по шмоткам у меня, если надо быть при параде, — переходит к более насущным проблемам.              — У тебя элька?              — Ну если впритык, то да, но я на размер больше всегда таскаю.              — У меня пиджак есть один, огромный, сам не знаю, захера его купил, так что как вариант, а вниз можешь хоть распашонку свою вчерашнюю надеть, там никто не будет разбираться, — тема планирования заставляет Арса вспомнить, что он торопится, отчего он снова принимается суетиться, поднимаясь на ноги. — Давай вставай, померяешь его, и я поеду.              — Да встаю я, иди неси его пока.              Шаст решает, что чем меньше он будет плыть против течения, когда дело касается сегодняшнего мероприятия, на которое по абсурдным стечениям обстоятельств вообще подписался, тем лучше будет для его хоть морального, хоть физического самочувствия, даже с учетом мазохизма.       

      ***

      В отличие от Антона, вызвавшегося сегодня даже повозить Арсения по его делам, сам он не большой фанат покатушек, однако сейчас, по пути из уже посещенной химчистки, в которую завез два пиджака и свои брюки, те оказываются очень кстати, — он со вчерашнего по сегодняшний день успел натворить столько, что побыть одному и просто подумать почти жизненно необходимо, чтобы не наворотить еще большего, хотя, как посмеивается здравый смысл, куда уж больше — он прямо сейчас едет за подарком Шастуну, и, видит бог, но такого рода подарки в последний раз получала только бывшая жена. Справедливости ради, у Арса есть не менее трех железных обоснований такому подарку: во-первых, Антон любит цацки; во-вторых, он и сам дарил Арсению на день рождения украшение; в-третьих, подарок должен быть действительно достойным и стоящим, потому что уже через три дня Шаст вернется в свою Москву, и дареное должно стать, если уж не отдушиной в чистом понимании, то хотя бы просто напоминанием об Арсе и о том, кто они друг другу. Это кольцо изначально вообще нашла Аня, когда просто скинула Арсению ссылку даже не на него, а на магазин крафтовых украшений с припиской «Удивлена, что твой Шастун еще ничего из похожего не рекламирует», а дальше было делом нескольких минут проскроллить аккаунт в инстаграме, без вариантов определившись с тем, что Арс будет дарить ему на день рождения.              Выстаивая сейчас в пробке уже около получаса, Арсений успел подумать, что называется, о своем поведении в целом, и ругать себя не за что — он все исправил, — но от того балконного разговора даже спустя день за версту несет его несдержанностью, которая хоть и была честной и действительно желанной, чтобы Шаст это услышал, то ли от событий до нее, то ли просто от ее смысла оказалась для Антона крайне неожиданной, если выражаться мягко, и предельно досадной, если не выбирать выражений. Арс вообще надеялся, что это все удастся свести к шутке или чему угодно другому безобидному, но лицо Шаста в тот момент ясно дало понять, как сильно он просчитался, и отпечаталось едва ли не на сетчатке глаза: трогательная открытость, по которой сам Арсений знатно проехался катком, утрамбовывая и оттого меняя ее свойства — что-то из обычной химии — на смятенную уязвленность с вкраплениями настороженной болезненности.              Каждый человек в какой-то своей мере восприимчив, но Антон при всей внешней несклонности к такому качеству оказывается не просто чувствителен, а именно раним до спертого из легких воздуха, и дело здесь, как подсказывает здравый смысл, даже не в том, кто ранит и задевает, как у большинства людей, а именно в вопросах чего, — разумеется, находясь с Шастом в сложившихся отношениях, Арсений понимает, что имеет чуть больше влияния, чем любой другой человек, проходящий мимо, однако степень близости, как понимает Арс из опыта общения с Антоном, значит в этом лишь то, насколько Шаст покажет, что задет, но никак не определит, стоит ли вообще воспринимать хоть слова, хоть поведение взаимодействующего с ним человека. В пример этому слишком идеально подходит та недавняя, чтобы далеко не ходить, ситуация, когда Арсений проболтался ему о Белом и Ире и когда даже тот факт, что сказано это было именно Арсением, не стал для Антона важным или располагающим к дальнейшему «размазыванию по тарелке», — все многим проще, его это просто не волновало настолько, чтобы ударяться в это, отчего он мгновенно вернулся к прежней, всерьез первостепенной для него теме о них двоих, — он тогда покивал, уточнил, почему это выясняется только сейчас, потому что это, опять же, касается не Иры или кого-либо еще, а их и обоюдную честность в отношениях, и пошел дальше.              Сам Арсений не из таких, он как раз-таки из противоположного лагеря, в котором важен именно адресант болезненной «бандероли», и это сразу двусторонняя выучка — что любого актера, которому приходится время от времени терпеть отказы, что человека, переросшего из ребенка с синдромом отличника, — к этому вырабатывается иммунитет, чтобы элементарно нормально жить: случается всякое, важен тот, кого это может парить не меньше самого Арса. Это от действий или реакций Ани, Шастуна, мамы, в большей степени Паолы и в меньшей от отца, и, возможно даже, от Кости временами он будет не рад услышать или получить что-то тяжелое или неприятное, а остальные — так, мелочи жизни, с этим Арс научился справляться, но Антон другой, — «Снова, блять, другой!», — и Арсению пора уже научиться брать это в расчет в моменте, а не постфактум, а еще свериться, верны ли его маломальские знания в психологии, — если у самого Арса и людей его кроя хоть здоровое, хоть нездоровое — вариативно в зависимости от индивидуально-личностных характеристик — понимание контроля в превалирующем количестве распространяется на себя, то у Шаста оно должно быть более рассеянным и на людей, и на ситуации.              Нужное здание бликует цокольной облицовкой фасада, вынуждая щуриться, — у того магазина, в котором Арсений и планирует заказывать кольцо, в Германии только производство с небольшой лавкой при нем же, но есть парочка филиалов по Европе: в самом Лондоне и еще двух столицах — он не запоминал, — а потому, паркуясь на обочине, он откидывает все свои надумки до лучших времен, — сейчас нужно разобраться с дизайном и размером, который Арс выяснил опытным путем своими пальцами, пока Шаст был в душе; съездить к зубному на плановый осмотр, на который Аня записала его по недавней просьбе, и забрать все те же шмотки из химчистки, прежде чем он вернется домой, чтобы поесть, и собраться на ту злополучную тусовку с Аней и Антоном, последнего из которых, к собственному счастью, удалось опрокинуть с услугами таксиста, — Шаст ему сегодня просто помешал бы, пусть лучше отоспится.       

      ***

      «А я тебе, блять, говорю, что твои что сбегающий Торрейра в Арсенале, что джинсы к этой кофте не пришей к, ну, ты понял, рукав!» — первое, что слышит Арсений, когда ступает на порог собственной квартиры, и этот Анин вопль позволяет предположить, что она тут уже не меньше получаса, — Антон выруливает в коридор на звук хлопнувшей двери с таким топотом, что Арсений повышает ставки на Анино пребывание здесь до полноценного часа.              — Слава богу, убери ее от меня, это невыносимо, — почти воюще просит Шаст, оглядываясь, как за его спиной в коридоре появляется Грам.              — Привет, давно приехала? — решает не расшаркиваться Арсений, просто беря Аню на себя и тупые разговоры.              — Минут сорок назад, — она обходит Антона, чтобы привычно чмокнуть Арса в щеку, пока тот смотрит на возвышающегося над ее плечами Шаста позади.              — А заебала как за весь день, — читает по антоновским губам, стараясь не смеяться.              — Понашептывай ему еще, — Аня отходит, не преминув бросить убийственный взгляд на Антона. — Я курить, и это он меня заебал, если что, — скрывается в глубине квартиры.              — Что у вас тут? — тихонько уточняет Арсений, стягивая кроссовки без рук, из которых Шаст после негласной просьбы забирает чехлы с вещами.              — Приехала полчаса назад, не дала посмотреть футбол, утрахала вопросами, в чем иду, и разоралась из-за штанов, — Антон смешно закатывает глаза, прежде чем двинуться в гостиную и бросить на диван их упакованные шмотки.              — Я думал, вы ладите…              — Пока она не сказала, что, если Торрейра перейдет из Арсенала в Мадрид, он будет хуесосом, да, — фыркает Шаст, усаживаясь на не заваленное местечко на диване. — Ты всё уже, что ли? — ответное согласное мычание сменяется звуками жадных глотков, потому что Арсений мечтал о холодной воде всю дорогу, а в машине была только теплая. — Нам вообще к скольки туда?              — К пяти, — Антон на это проверяет время на поднятом телефоне и риторически выдыхает: «Бля, через два часа»; Арсений его реакцию разделяет.              Не в сравнение с прошлыми совместными сборами куда-либо, Арсений почти физически ощущает, что эти более суетные и не такие миролюбивые даже с тем учетом, что Аня скрылась в кухне, погрузившись в работу, — просто Антон сегодня какой-то настороженно-нервный и хмурый, пока большую часть времени просто сидит уже почти готовый, кроме верха, на диване, раз в пару минут бросая на Арса суровые, словно в неодобрении, взгляды, даже не пряча свое настроение, и Арсению непонятно, чем оно вызвано, как бы он ни старался зацепиться за потенциальные причины.              — Шаст, — окликает Арс, когда вспоминает, что неплохо было поесть перед выходом. — Достанешь мне что-нибудь из еды? — кивает на холодильник, на что получает молчаливый кивок, перемежающийся шорохами брюк при движении: Аня все-таки продавила, чтобы он взял одни из арсеньевских, не допуская на нем наличие обычных черных джинсов.              О том, что это и могло стать причиной его перемены настроения, Арсений уже думал и отмел эту мысль почти сразу же, когда не сдержался и тихонько уточнил все прямым текстом, на что услышал абсолютно искренний и теплый в тоне ответ, что так и правда лучше, — и оттого испытующее гипнотизирование им уже арсеньевских джинсов с дырявыми коленками, которые он вразрез утреннему плану решил надеть в последний момент, яснее в мотивациях не становится. Закончив с ворошением оставшихся со вчера контейнеров, Антон останавливается на так и не тронутой второй порции картошки с грибами, захватывает по пути вилку и шагает к дивану, все теми же стандартными для сегодняшнего дня кивками указывая Арсу садиться на диван, и с таким Шастом не хочется даже порываться спорить, — Арсений кротко усаживается, принимая из его рук коробку. Сам Антон, подумав с несколько секунд, возвращается к холодильнику и забирает оттуда несъеденный тирамису, подходя к дивану, где из-за так и лежащих на нем чехлов больше свободного места не стало, и, едва Арс собирается сказать ему, чтобы тот садился, а он пойдет к Ане в кухню, даже рта открыть не успевает, наблюдая, как Антон полубоком усаживается на пол прямо под ним, укладывая на арсеньевское колено свой локоть, — стараться не комментировать это даже мысленно Арсению дается с большим трудом.              — Арс? — похрипывая от долгого молчания, зовет Аня, чем, к счастью, переключает внимание обоих, и достает из папки на столе какие-то бумаги. — У нас контракт с тобой истекает через пару дней, подпиши заранее, а то я тебя до следующей недели не увижу, — она деловито объясняет и встает, поднося ему те самые листы и ручку.              Едва ли Арсению предоставляется возможность как-то оспорить Анин порыв тем, что он разберется с этим позже, когда доест, но Антон оказывается сноровистее и деятельнее, когда спокойно перехватывает из ее рук протянутые бумажки и откладывает их на пол рядом со своими ногами, буравя Грам снизу вверх невозмутимо критичным взглядом, в котором так и читается недовольное: «Ты это серьезно?».              — Только сели, поедим — подпишет, — поясняет Шаст, не предполагая в голосе ни единого намека на компромиссность своего решения, и сопит, снова ныряя в свой тирамису.              Арсений мог ожидать от Ани многое, от копирования антоновского выражения лица с убийственным вопросом: «Нет, это ты серьезно?» до вполне перебранческого оспаривания, чтобы тот не мешал им работать, но даже предположить не смел, что после едва заметной заминки она дернет бровью, прикроет веки и подожмет губы в не извиняющейся, конечно, но оценивающе-одобрительной улыбке, а после встретится с ним взглядом и разведет руками, как добродушная матушка-настоятельница, настоятельно вскидывая подбородок, мол, «видал?». От Антона, который вновь оказывается слишком занят клятым тирамису и не видит этой Аниной пантомимы, Арс не ожидал ничего в принципе, и тем более ничего подобного, но то ли это что-то очень сильно внутреннее, благодарное за такую яростную в своем спокойствии заботу, то ли передавшееся ему от Грам ощущение, от которых что-то в области сердца скачет, как на шарнирах, отдавая в горло и связки. Одному богу, кажется, известно, какие отношения устанавливаются между этими двумя, — Арсений не в курсе уж точно, — но ему прямо сейчас чертовски хорошо и не улыбаться в свою картошку, которую Шаст даже не удосужился разогреть, не получается, — он даже не уверен, что она не нагреется от того, насколько ему тепло.              Опаздывать не входило в арсеньевские планы, но он замечает на загоревшемся от уведомления экране телефона, что они уже минут двадцать, как должны были выехать, когда в последний и контрольный раз проверяет, нормально ли он выглядит для сегодняшнего вечера, — эта «нормальность», специализировавшись по ходу сборов под оценку «так, чтобы чувствовать себя победителем, даже будучи вне игры», на самом деле, не слишком-то и обязательна, Арсу просто хочется, чтобы на него обратил внимание каждый из тех, кто посмел выбрать на роль того тщедушного ирландца или шотландца, — «Кто он там?», — вместо него, и Антон показывается в проеме спальни, чтобы наверняка его поторопить.              — Норм? — Арсений спрашивает это первее, не дав Шасту вставить слово.              — Ебануться, — с уже пустившим корни гонором своеобразно соглашается Антон, и такая оценка вполне устраивает поправляющего сейчас спускающиеся до самого пояса с воротника черные тесемки своей рубашки Арсения.              В целом, если бы Шаст спросил у него самого что-то подобное о своем внешнем виде, Арс ответил бы так же, потому что на Антоне черный бадлон, цепь и — даже не имеет значения, что не его — костюм; Арс проходится по нему взглядом сверху вниз, стараясь без слов дать понять, что видок Антона своему не уступает, когда слышит, как Аня вопит из гостиной: «Да хватит там харахориться уже!», на что Арсений мысленно хмыкает «Тут скорее харахорниться» и выходит к ней первым, слыша, как Шаст снова вздыхает за его спиной, — «Да что с ним, блять?».       

      ***

      Антон думает: «Хуй с ним» раз в семисотый с того момента, как впервые увидел, в чем Арсений собирается идти, как они приехали в заведение и как тот мгновенно включился во все то светское настроение уже в зале, оставив его у столика с напитками, — сейчас он не упускает возможности мысленно выматериться еще один разок, когда Арс в нескольких метрах от него посвечивает голыми коленками в штанах, которые неизвестно вообще зачем ему нужны, он с тем же успехом мог пойти в колготках, болтая с какой-то парой, подошедшей к нему с минуту назад. В том, что это идиотизм со своей стороны, Антон даже не сомневается, но и сделать с собой может примерно столько же, сколько у Арсения совести или миллиметров между его кожей и штанами, или вовсе, сколько нервных клеток у него самого осталось, — кажется, вчерашнее умозаключение о том, что те предположения об Арсе смогли объяснить ревность, было одноразовой акцией, сгоревшей тогда у Кости в баре, а теперь у Шаста нет ни одного логичного объяснения, какого черта он уже извелся за эти несколько часов, гоноря по поводу и без на все подряд, но больше, конечно, на себя самого. Разумеется, какая-то здравомыслящая часть внутри него пытается найти обоснования этой спеси в том, что на старую закваску из мыслей о собственной неполноценности наложились беспочвенные опасения, что вот такой, как сегодня, Арсений предпочтет не его, но легче от этого не становится, потому что даже понимая, что это бред сивой кобылы, Антону бы хотелось получить чуть больше внимания к себе даже при, опять же, стопроцентном осознании того, что сегодня просто так надо, и явились они сюда втроем только ради Арса, который плетет свои планы на почве рабочих недоразумений.       — На самом деле, херово, что мы опоздали, — Арсений, подошедший с другой стороны, чем Шаст ожидал, выискивает что-то взглядом по залу, чуть вытягивая шею скорее рефлекторно, учитывая его разницу в росте с большинством других гостей, из-за которой Антону, сидящему сейчас на уровне его пояса, представляется вид, как он теребит в руках бокал с нетронутым шампанским — на запотевших стенках лишь местами выделяются его прошлые единичные отпечатки, потому что он позёрски-правильно держит фужер за ножку. — Я бы даже послушал, что было в приветственной речи. Этот хер, кажется, даже поздравил всех с прошедшей Пасхой, — снисходительно усмехается и все ещё смотрит куда угодно, но не на Шаста, и это должно перестать задевать, но остаточными капельками, как термостат на том самом бокале, мелочно стекает по душонке.       — Зато у всех была возможность посмотреть друг на друга, а не только на тебя, — никаких злых умыслов или манипуляций, чтобы привлечь внимание — в этой оценке Антон действительно говорит, что думает, но Арсений в следующую же секунду поворачивает и опускает голову, находя взгляд.       — Боже, Шастун, это что, флирт? — с ракурса Антона видно неприлично много доказательств, что Арс заинтересован и смущён, хоть и пытается придать своим вопросом насмешливой незначительности: уголки поджатых губ дрожат сквозь несмелую улыбку, а под сложенными домиком бровями глаза блестят похлеще, чем у самых перебравших с алкоголем присутствующих; Антон, малодушно ведясь на свои идиотические настроения, мысленно просит: «Смотри на меня».       — Это правда жизни, — усмехается, мысленно добавляя: «И да, мои неумелые поползновения во флирт», а после встаёт, равняясь с ним, отчего Арсений вынужден на шаг отступить назад, чтобы не столкнуться носами, и по его опущенным на мгновение под ноги глазам, спертому короткому выдоху и секундной нахмуренности Шасту хочется думать, что он недоволен этим фактом вынужденного отстранения — он тогда был бы с ним солидарен.       — А было похоже на попытки развести меня на секс, — Арс смотрит в глаза, вздёргивая бровь и усмехаясь.       — А мне нужно тебя разводить? — блефует, копируя в точности все эти ужимки, Антон, добавляя к ним разве что чуть склонённую вбок макушку, и сам не знает, зачем ведётся и действительно превращает разговор в неприкрыто-бессовестный обхаживающий флирт.       Он вообще сейчас мало что знает наверняка, кроме того, что Арса рядом с собой хочется задержать на подольше, и будто бы все средства для этого становятся хороши, тем более, когда Арсений, потоптавшись на всех шастовских ожиданиях, кажется, не собирается снова уходить лишь потому, что Антон проявляет инициативу, — если дело было в том, что сам он молчал и дулся весь вечер, вместо того, чтобы попытаться что-то сделать, то Шаст окрестит себя полным дауном, а еще перестанет бездействовать ровно настолько, насколько понадобится, и даже не обернется на то, что он чего-то там не может. Он даже не удивляется, когда все те стопорящие его убеждения оказываются задавлены, словно в долгожданном протесте от адекватной версии себя.       — Не думаю, — короткий взгляд на антоновские губы. — Я уже разведён, — негромко произносит в сантиметрах двадцати от вмиг напрягшейся шастовской шеи, когда нарочно тянется, чтобы поставить бокал на небольшой подлокотник кресла за чужой спиной, и Антон уверен, Арс наверняка услышал, как сам он шумно сглотнул в этот момент; хочется притянуть его к себе и губами выбить всю эту бесчестную браваду, но Арсений возвращается в прежнюю позицию напротив, вскидывая левую руку с демонстративно чуть дёрнувшимся безымянным пальцем, чтобы поправить челку под свой возвращающий к якобы безобидному диалогу комментарий: — Заблаговременно об этом позаботился, — Шаст, кажется, успел забыть, с кем имеет дело — ни в каламбурах, ни во флирте Арсу нет равных, а потому проигрыш за свою самоуверенность он принимает вполне заслуженно, — не стоило и тягаться, учитывая, что после предыдущей фразы Антон все ещё ощущает фантомную щекочущую теплом тяжесть внизу живота.       — Сомневаюсь, что такая мелочь могла нам помешать, — резко выдыхает вместе со сказанным Шаст, зачем-то все же стараясь не прекращать этот акт бессовестности и удивляясь, почему намёк на потенциальную измену так действует на него самого, только усугубляя возбуждённый трепет — сумасшествие на грани безумного отчаяния, но ему до зуда в легких приятно, что все внимание сейчас на нём.       — Какая многообещающая самоуверенность, — Арсений проходится беглым оценивающим взглядом с головы до ног, задерживаясь им на бёдрах. — Что тогда для тебя не мелочь? — Антону физически не то не можется, не то не хочется стоять на ногах.       — Ты мог бы увидеть сам, — на мгновение Шасту кажется, что он все испортил фактическим предложением показать член, а потому, видя солидарные искорки смеха во взгляде Арса напротив, Антон решает просто свести неудачный акт словоблудия в полноценную шутку: — Но здесь слишком много зрителей.       Вразрез ожиданиям, это действует на Арсения так, как никогда не получилось бы предположить — он не смеется, напротив только распахнутые шире глаза и на миллисекунду приоткрытые дольше нужного на глубоком резком вдохе губы, будто в лихорадке.       — Любые новые знания я предпочитаю изучать тактильно, — он находится с ответом мгновенно, снова буквально с головой окуная Антона в ту темную волнительную пелену лишь на первый взгляд плоской беседы.       Арс напоминает ему сейчас всю нечисть со всех холстов мира одновременно, отводя уголок рта в охотничьей ухмылке и проходясь языком по клыку — глупо даже накидывать больше одного единственного варианта, чего он хочет добиться этим жестом, пока в Антоне, по ощущениям, склочно сцепившись, пытаются ужиться помноженные на удовлетворение его потребности во внимании стыд и возбуждение, прорывая какие-то новые бреши в понимании прелюдии, — кто бы мог подумать, что ему когда-то зайдёт переброс двусмысленными репликами, но тяжесть в животе подталкивает продолжать, пока у него не отсохнет язык от старательности подобрать точную формулировку — Арсения хочется раздразнить хотя бы до того уровня, на котором он взволнован сейчас сам.       — Здесь вообще стоило бы попробовать ещё и на вкус, — в горле сушит не то от сказанного, не то от всего сразу.       — Думаешь? — голос Арса срывается на хрип — он очевидно просто берет передышку.       — Настаиваю, — назидательно выделяет интонацией подтекст Антон, и они сглатывают почти синхронно, едва Шаст успевает договорить, опуская взгляд на его кадык.       — Настолько глубоко хочешь меня в это посвятить? — он фальшиво усмехается, но грудная клетка под слоями пиджака и рубашки ходит ходуном, отчего Антон неосознанно прослеживает, как подрагивают концы тесёмок, идущие от воротника и заканчивающиеся на уровне арсеньевского паха.       — Определённо глубже, чем ты погружался до этого, — вернувшимся к лицу взглядом достаточно тяжело разглядеть через поволоку от воспоминаний мелкие изменения на чужом лице, но Арсений прикрывает глаза, и Антону кажется, что похвалы лучше просто нет в природе, когда следом Арс внезапно начинает разглядывать в нем что-то, словно решаясь, стоит ли озвучивать желаемое.       — Я бы погрузился во все, что ты мог бы предложить, — осторожно и трепетно Арсений переходит почти на шёпот; Антон понимает причину таких перемен, когда до него доходит смысл, но ответить не успевает. — Мне ведь тоже есть, чему тебя научить.       — Продлёнка у Арсения? — Шасту нечего ответить, кроме этого дебильного уточнения, сбивающего себя окончательно, — тягаться всё-таки не стоило точно, это не его полёта игры, потому что это все слишком — за этот недолгий и неловкий диалог они, кажется, обсудили и узнали друг о друге больше, чем за любой их серьёзный разговор, но Антон будет последним идиотом, если попытается соврать, что в нем не перемыкает что-то, основываясь лишь на доверии, отчего какая-то самая дальняя из собственных внутренних стен не падает, разумеется, но он будто узнаёт, из чего она возведена, чтобы в дальнейшем знать, как ее разрушать.       — Только если захочешь продлевать, — Арс расплывается в располагающей, но лукавой улыбке, все ещё стараясь вернуть беседе прежний тон и сманивая своей кротостью, как самым любимым десертом Шаста, демонстрируя, что слишком хорошо его знает — Антон снова ощущает пока ещё слабую, но внезапную волну едва унявшегося трепета.       — Я хотел бы всё твоё время, — шепча, пару раз покачивает головой из стороны в сторону, затем отводя ту влево, чтобы не смотреть в глаза; от осознания, как это прозвучало — серьезнее, чем допустимо даже для такого флирта, буквально как нездоровое обещание чего-то большего на грани угрозы из-за накатывающей сейчас тоски, напоминающей, как мало им осталось; Антон возвращает взгляд резко, успевая выхватить короткую печать досадливого непонимания или разочарования на арсеньевском лице. — Уведи нас отсюда, — и черта с два это просьба.       Просить дважды не приходится, Арсений разворачивается на пятках, даже не инструктируя следовать за ним, пока Шаст отстает на пару шагов, чтобы это не выглядело подозрительно или двусмысленно, нагоняя его уже в безлюдном холле у лестниц на второй этаж, на который неизвестно разрешено ли им подниматься, — судя по всему, этим задается только Антон, в то время как Арсений бегло пересекает ступенек десять наверх, не преодолев всего тройку, через которые они могли бы оказаться на ровном неосвещенном пролете между этажами, и разворачивается, глядя на вновь отставшего Шаста сверху вниз.       — Всегда хотел увидеть, как выгляжу с твоего ракурса, — с шалой улыбкой Арс поворачивается, чуть не заваливаясь по инерции еще на несколько градусов в сторону от Антона, и, в целом, весь его вид сейчас такой, будто он очень крепко пьян, но это не так — Шаст зачем-то следил с методической точностью, не предает ли тот непьющего его самого.       — И как? — за счет сбитого одышкой дыхания этот куцый вопрос почти неслышен.       — Охуенно, — Арсений целует так, будто Антона у него сейчас отберут.       Запрокидывать голову во время поцелуя для Шаста впервой уж точно, в то время, как затеявшему это Арсу наверняка далеко не в новинку наклоняться, однако если хочет — ради бога, если Арсению принципиально с ним — да пожалуйста, но если он не укусит так еще раз — «пожалуйста» начнет выпрашивать уже Антон.       — Нам, определенно, чаще нужно это практиковать, — с позерской научностью лопочет Арс, отстраняясь, чтобы отдышаться.       — М? — на большее Шаста не хватает, когда он привстает на носочки, чтобы не прерываться.       — Тих-тих-тих, стой, — со своей ходящей ходуном грудной клеткой в попытках перевести дух Арсений еще умудряется заполошно хихикать, пока Антон приваливается лбом в местечко между его ключицами.       — Что ты там хотел практиковать? — отстраняясь, уточняет Шаст спустя минуту передышки, когда ощущает, как возвращается к почти спокойному состоянию арсеньевский корпус.       — Целоваться, когда ты ниже, — вместе с нормальным дыханием к Арсению, кажется, вернулась и его природная сучесть, ничем другим эти тон и ухмылочка объясняться не могут, и Антон, который за прошлую минуту успел насмотреться на особенности чужой рубашки, даже не сомневается в правильности, когда, предусмотрительно отступая на ступеньку ниже, дергает болтающиеся тесемки вниз, заставляя Арса наклонить именно корпус, а не голову, как бы тому ни понравился такой опыт.       — В себя поверил? — Шаст ухмыляется ему, когда их лица оказываются на одном уровне.       — Оторвешь, — предупреждает в ответ Арсений так, словно не расстроится, если это произойдет; коварное довольство отчаянно хочется сцеловать с его лица.              — Радуйся, если только эти висюльки.       — Что это было вообще? — прищуривается, клоня макушку вбок, наверняка уточняя о разговоре в зале до их марш-бросков по лестницам, и облизывается, чем, кажется, выключает Шаста на пару секунд.       — Не ебу, но нам надо домой, — Антон успокаивает себя тем, что при всей дурости он хотя бы ответил честно.       — Поехали.       Арсений приближается, но в этот раз не целует, просто выдыхая прямо в антоновские губы, и это еще невыносимее, чем нехватка дыхания вообще, из-за которой обычно приходится отстраняться друг от друга; еще невыносимее только то, что Антон — хороший человек и прямо сейчас будет страдать именно от этого, предполагая, что Грам наверняка надеялась, что ее как привезли, так и отвезут.       — А Аня?       — Она же к подругам.       Такой ответ из уст Арсения звучит круче, чем признание в любви, — последнего Шаст, конечно, не получал, но прикидывает, что ощущения те же, и выдыхает так облегченно, что колет в легких, — он совсем об этом забыл за всеми качелями и нервяками, — а потому на странном порыве за все те же «висюльки» тянет Арса к себе, следом поднимаясь на арсеньевскую ступеньку, чтобы наконец соприкоснуться не только ртами, но телами, умещая ладони на обе его скулы, и радуется, что ему отвечают сиюсекундно.       — Нет, точно домой, — не выдерживает Арсений, когда Антон легонько проходится большими пальцами по кадыку.       Отстраняясь и утягивая едва не трескающегося от улыбки Шаста за руку, Арс доходит с ним ровно до входа в холл, у которого размыкает ладони и находит его взгляд, чтобы чуть сложив брови, бессловесно пояснить, мол, так надо, на что Антон проходится указательным пальцем освободившейся руки по его позвоночнику, в таком же бессловесном ответе, мол, все в порядке, и это воспринимается интимнее, чем все то, чему были посвящены прошлые полчаса, просто другого качества — спокойнее; Арсений снова шагает первым, задавая темп.       — Блин, погоди, — окликает его Шаст, когда замечает в углу холла, видимо, вытащенное из зала на время мероприятия фортепиано, на которое кивает повернувшемуся Арсу.       — Ты не можешь уметь и это, Шастун! — будто в неверии восклицает Арс, видя, как Шаст воровато приподнимает крышку. — Да какого хрена? — взвывает под аккомпанемент первых ноток Доктора Дрэ и Снуп Дога.       — Я и не умею, камон, — Антон не понимает, чем вызваны такие возгласы. — Мне Димка показал, куда нажимать, я запомнил, — пожимает плечами, отчего Арсений хоть и супится, но уже без такого пораженного негодования. — У меня со всем вообще так, — зачем-то заканчивает свои оправдания поверхностных знаний именно этим, поворачиваясь в сторону выхода, на что Арс молчит, и это, наверное, даже к лучшему.

      ***

      Ехать с Арсением в машине так, будто ничего не произошло, странно до неловкого поглядывания боковым зрением на пассажирское сидение, где и сидит причина этого ощущения, которая, в отличие от Шаста, даже носом не ведет в сторону замешательств, — Арса вообще будто забавляет то, что они тащатся домой, не превышая скоростной режим, по относительно свободным дорогам: он сидит в отодвинутом кресле, закинув ногу на ногу, с едва заметно приподнятыми уголками губ, которые без энтузиазма пытается скрыть, покусывая большой палец, и там никакого намека на неловкость, о которой Антон за всю свою жизнь сложил экспертную оценку. Было бы даже более комфортно, если бы они заговорили, но они молчат, даже не включив в салоне музыку, и если такая конфузность — это цена импульсивного выезда с парковки, то Шаст учтет ошибки, — понять бы еще, как исправить это сейчас, и цены бы не было этой поездке.       — Ты норм? — прочистив горло, Антон подает смятенный голос.       — М? — Арсений поворачивает голову с искренним интересом в глазах и добродушной улыбкой, сменившей палец, который так и остался на весу из-за опирающейся на подлокотник руки.       — Ты молчишь, — оправдания лучше Шаст не находит.       — Ну… да, а что я должен говорить? — Антон думает: «Да хоть частушки пой, хуже уже хуй сделаешь».       — Да хз, просто странно, когда ты вот так молчишь и лыбишься, — в который раз за вечер благодарит себя за честность.       — Просто задумался, — Арсений улыбается еще таинственнее.       — О чем? — этот поток вопросов, который Шаст обычно называет «режимом доебатора», срабатывает на Арса еще более непонятно, потому что тот опускает глаза, отворачиваясь, чтобы смотреть прямо, но не стирая с губ чуть подергивающуюся ухмылку, и до Антона, кажется, доходит, что он идиот, в тысячный раз.       — Хочешь, сыграем в нашу игру, но только, типа, как на других там пишут «18+», — Арсений весь подбирается в своем интересе, на сколько это возможно разворачиваясь к Шасту.       — Я за рулем, Арс, и такая поправочка в правилах концентрации мне не добавит, — «Ну просто оплот здравомыслия», — противный внутренний голос Антону хочется задушить.       — Ну так двумя руками руль держи, и все норм будет, — настаивает Арс, специально понижая голос. — Хочешь, я начну?       — Для проигравшего правила те же?       — Да.       — Начинай.       Если Антон погорит на этом — во всех смыслах, — то отчего-то уверен, что не будет жалеть, думая в повисшей тишине, что Арсений — это что-то от лукавого.       — Так, мои. Первый: тебе отсасывали за рулем? — Антон ошибся, он жалеет прямо сейчас. — Второй: ты согласишься, что хотя бы два твоих партнера, на твой взгляд, по шкале от одного до пяти поставили сексу с тобой пятерку? И третий: удовольствие партнера для тебя важнее своего? — «Какая ты сука, Арс». — Здесь два да и одно нет.       — Не угадал, и сорян, но играть дальше я передумал, — Шасту даже не стыдно, что он сливается.       — Не-а, не катит, — усмехается Арсений, смотря своими хитрющими глазами прямо Антону в душу, по ощущениям. — Давай хотя бы свои три задашь, чтобы по-честному, и закончим.       «Резонно», — думает Антон, но самым дебильным оказывается даже не абсурдность, а то, что сам он понятия не имеет, что у этого змея-искусителя спрашивать; в голове сначала даже пробегает малахольная мысль тупо задать те же самые вопросы, пока его не осеняет тем, что он правда хотел бы узнать и что он ни при каких других обстоятельствах не узнает, и это читерство, но Арсений и сам никогда не играл честно, поэтому прочищает горло, надеясь, что не прозвучит слишком глупо.       — Первый: ты спросил об отсосе в тачке, потому что из-за этого лыбился всю дорогу? — Шаст считает этот разминочным, потому что уверен в арсеньевском согласии. — Второй: по шкале от одного до пяти ты бы оценил наш прошлый секс «на пятерочку»? — мысленно едва не молится, чтобы не покраснеть, пряча главное в середину, как балбес. — И третий: трахался на первом свидании? — переводить взгляд на Арса боязно, поэтому Антон просто смотрит на дорогу, примерно прикидывая, что до дома им осталось около десяти минут. — Три да, — сердце ухает куда-то вниз, потому что Арсений тихонько смеется.       — У меня уточняющий вопрос, — он садится почти ровно, складывая сцепленные руки на коленях. — В твоем понимании минет считается за «трахался»?       С одной рукой на сердце и второй на столе — руле, Шаст сейчас может сказать, будто ему кажется, что его прокляли, потому что даже черт с ней с темой игры и всеми каверзными вопросами, у Антона от этих мыслей и их озвучиваний начинает совсем легонько тянуть внизу живота, и это предательство от собственного организма, тем более, что Арс тянет с ответом, задавая лишние вопросы и вызывая ими дополнительное волнение, которое неожиданно только усугубляет даже то маломальское возбуждение, с которым Антон еще не смирился, — и то, что Арсений ждет от него ответа, не помогает. Если бы у Шаста было чуть больше сил, он бы пояснил, что в его понимании под «трахаться» подходит что угодно, если человек кончил, вместо этого он просто соглашается напряженным «угуканьем», слыша с пассажирского очередной смешок.       — Тогда два да и одно нет, — фыркает снова, пока Антон даже пошевелиться лишний раз себе не позволяет сразу по всем причинам от смятения из-за ответа до так и не проходящего возбуждения. — Я так понимаю, финальные вопросы задаем мы оба, поэтому мой такой, — Арсений словно пользуется бездействием Шаста, даже не уточняя, согласен ли он на такой расклад. — На него, кстати, ответ тоже можно ответить да или нет. Ты сам оценил бы наш прошлый секс «на пятерку»?       — Да, — Антон не жалеет ни из-за такой рьяной уверенности в ответе, ни из-за скорости его озвучивания, но всячески отгоняет от себя почти железные подозрения, что то единственное «нет» Арса было о том, что ему не понравилось.       — Хорошо, давай свой.       Взваленная Шастом на самого же себя многозадачность сейчас почти трещит по швам, потому что вести машину, думать, смущаться и все это в возбужденном состоянии — невыносимо, и не то чтобы он хотел проверять это на своей шкуре, в принципе; однако, может, оно уже и к лучшему, как с опаской позволяет себе предположить Антон, решающий, что будь, что будет.       — Я так понимаю, наш прошлый раз тебе не понравился? — стоит отдать себе должное, Антон не звучит расстроенно или как-либо еще — просто ровно задает вопрос.       — С чего такие выводы? — протестующе подбирается Арсений, кажется, всерьез не понимая.       — Ну ты ж «нет» на мой второй вопрос ответил? — неожиданно даже для себя, Антон поворачивается, чтобы заглянуть в глаза.       — Ну да, но это не значит, что мне не понравилось! — едва не повышает в своем ополчении голос Арсений, и это выглядит даже искренне. — Нет, погоди, ты шутишь надо мной? — ждет ответа.       — Ни разу вообще, — Шаст заворачивает в арсеньевский двор.       — Господи, а я еще думаю, какого хера ты весь надулся, а ты просто взял и ебнулся, Антох, серьезно, если правда думаешь, что мне не понравилось, потому что… — Арс очаровательно задыхается в своем возмущении, замолкая, будто подбирает слова. — У меня не было ни одного секса «на пятерку», ну это тебе так, для общего развития, — отрезает, потому что даже невооруженным взглядом видно, что он всерьез разозлен, просто тщательно прикрывает сейчас это обманчиво-отстраненной холодностью и сухостью, а Антон сейчас и вовсе, уже припарковавшись, смотрит на него прямо и цепко.       Арсений, кажется, не врет, и даже если это просто хорошая актерская игра, Шасту уже достаточно, чтобы хотеть поцеловать его хоть в извинении за то, что вывел, пусть Арс и вывелся сам, хоть за такое яростно-эмоциональное отстаивание хорошего качества их прошлого секса, — Антон не сдерживает смешок от этой мысли, — «Абсурд, блять», — и хватает Арсения, уже собравшегося выходить из машины, за руку, потому что никуда его не отпускал и не собирается; целует в скулу, промахиваясь, когда особенно резко дергает на себя, заставляя того немного завалиться корпусом на руль и их обоих вздрогнуть от звука клаксона.       Несвязное бурчание в поцелуй: «И как это понимать?», конечно, не ответ, но Антон считает, что он достаточно самостоятелен, чтобы даже эти шевеления губами направить в нужное русло, и Арс сдается, напоследок назвав Шаста «дураком», удобнее располагаясь в своем полулежачем положении поперек всего салона; Антон, разумеется, не знает наверняка, продолжат ли они по возвращении в квартиру, но надеется на это, а еще обещает себе, что даже при извращенном перфекционизме Арсения «на пятерку» хотя бы постарается, тем более что по этой стороне их отношений успел заскучать.

***

      — Мне нужно в душ, — укладывает ладонь Антону на грудь Арсений, останавливая его попытки, разувшись, увести себя из коридора сразу в спальню. — Я недолго постараюсь, но сам понимаешь, минут двадцать мне надо, — говорить об этом неловко, даже несмотря на то, как в горящем в запальности и порывистости взгляде Шаста проблескивают понимающая теплота и что-то еще, отдаленно напоминающее нерешительность или загруженность.       — Арс, — замереть получается само собой от его тона, который только подтверждает, что Антон чем-то всерьез умудрен.       Чем именно, Арсений не знает, но и предполагать, что дело снова в сомнениях, касающихся его уверенности в продолжении, почему-то не поворачивается язык, — ожидать такого от Шаста, который весь вечер провел натянутой струной из желания с обмоткой нетерпеливости, кажется глупостью, — здесь что-то другое, что Арс выискивает, вглядываясь в него в упор, отчего Шаст прикрывает глаза и глубоко вдыхает — не хватает только счета до пяти на фоне, чтобы точно увериться, что он пытается подавить волнение другого, отличного от прошлого растерянного качества, кроя.       — Я быстро, — зачем-то повторяется Арсений, наблюдая, как прямо на уровне собственных глаз Антон недовольно, словно сдерживается, поджимает губы, сопя на шумном выдохе, и лучше бы он не поднимал взгляд ему в глаза и вовсе, потому что в них Арс встречает что-то очень просящее понять его без слов, выжидающее и давящее тем невысказанным грузом, от которого, он уверен, Шасту внутри не проще ни на толику, с тщательно желаемым скрыть возбуждением, которое Антон словно не хотел ему показывать, будто стыдясь.       За побег прямо из коридора в ванную Арсений поругает себя как-нибудь потом, — возможно, когда элементарно разберется, что такого осталось за дверью невыговоренным и замолчанным, — до слуха доносится, как Шаст чем-то шуршит, наверняка вешая пиджак по своей раздражающей Арса привычке на ручку двери за петельку на воротнике, — Арсений включает воду и залезает в ванну, даже не дожидаясь тех нескольких секунд, после которых пойдет горячая, как он любит, — голову нужно охладить, и, возможно, с этим прояснится хоть что-то из чужого поведения.       Арсений вспоминает о том, что так и не захватил из спальни свою дежурную для ванной смазку, когда, закончив со смыванием с себя пота и идиотизма, не находит ее на бортике, и чуть не чертыхается вслух, потому что сейчас придется выходить только ради полминутного поиска ее на полке, чем только больше изведет как минимум себя присутствием Шаста, но выбора у него просто нет, — единственное, на что Арс надеется, что Антон будет курить на балконе, чтобы не столкнуться: еще одного акта молчаливых гляделок он не вынесет.       Все идет относительно по плану, когда Шаста не оказывается в спальне, — тот гремел на кухне фильтром с водой, когда Арсений воровато прокрадывался мимо, шлепая мокрыми ступнями, — Арс старается думать только о бытовом: о том, что надевать уже влажный после этих вынужденных перебежек халат будет неприятно, яростно хватая бутылек с полки за свечкой, когда план его все-таки подводит.       — Мне тоже нужно в душ, — Арс не вздрагивает от голоса Антона за своей спиной, только потому что видел в зеркальное панно у полки, как тот медленно приближался от проема к нему, останавливаясь сантиметрах в тридцати.       — Ты можешь пойти после меня, — не понимая, чего тот добивается, осторожно сталкивается через все то же зеркало своим настороженным взглядом с тяжелым и хмурым — Шаста, и игнорирует собственный дрогнувший голос, потому что вряд ли смог бы по-другому из-за множественных флешбеков их таких вот разговоров с непрямым зрительным контактом.       — С тобой не могу? — за те минут десять, что Арсения не было, Антон, кажется, прокачался в способностях говорить, но никак не по делу, потому что Арс все еще отчаянно не понимает, какие цели тот преследует этими вопросами — в глаза даже через зеркало смотрит расфокусированно, чтобы оставить себе хоть кроху здравомыслия.       — Нет.       — Почему? — спокойствие Шаста дает мелкий сбой, если судить по дыханию, и Арс все-таки вглядывается в его суровое лицо, регистрируя в нем все то, чего опасался — все та же, но уже скорее остаточная поволока, в задумчивости закусываемая изнутри нижняя губа и поблескивающий взгляд; словно понимая, что отвечать ему не собираются, Антон продолжает после резкого выдоха: — Я не знаю, нормально ли это, — предупреждает. — Ну, и для тебя, и вообще, — Арсений думает: «Мне уже ничто не нормально». — Но я хочу… боже, блять, короче, ты же там будешь, ну, готовиться? — кивая взглядом на смазку в арсеньевских руках, старается не мямлить Антон, и, что бы он ни сказал дальше, еще минута, и Арс развернется и поцелует его от невыносимости гляделок и напряженности. — Я не знаю, нахуя мне это, но просто это единственное, что мне пока не сильно понятно и прям, ну, ново, как это, типа, вот сам факт, что это тоже обязательная вещь, и, — сглатывает, разрывая грузный зрительный контакт, когда слегка запрокидывает голову, прикрывая глаза, но возвращает его почти сразу же, чем делает только хуже — Арсений видит в отражении, как собственные плечи у антоновского подбородка опускаются сантиметра на два, настолько он был зажат; непонятно, чего хочется больше: вымолить, чтобы Антон не продолжал, потому что у него есть догадки, к чему он ведет, или наоборот. — В общем, я хочу... хотел бы посмотреть, — «Замолчи! Заткнись, или я и шага из этой ебаной комнаты не сделаю». — Блять, просто покажи мне, как это, — вымученно просит, будто скидывая с плеч, как сам Арсений минуту назад, огромный груз, складывая сведенные брови домиком.       Арс не думает, когда разворачивается так резко, что мокрые ступни почти скрипят по полу; не думает, когда лишает их тех сантиметров между ними, впиваясь в чужие губы, и тем более физически не способен думать, даже если бы захотел, когда чувствует сжимающуюся на собственной талии ладонь; о том, что он терпеть не может вмешательство в процесс растяжки; о том, что Шаст наверняка об этом и не смог попросить еще там, в коридоре, но рискнул сейчас; о том, что такие его намерения обдумывались им наверняка дольше последнего часа, потому что на своем опыте знает, что это — узнать все, даже не касающиеся его самого, стороны — предполагается мозгом в первую очередь, когда тот ищет способы преодолеть все внутренние стопорящие последки кризиса; о том, что Антон в общем-то мог включить любое порно по нужному запросу, но осмелился попросить именно его, даже о том, что тому может быть немного больно падать, садясь на кровать, от арсеньевского толчка, — все это подождет, сдаваясь под тем, как Арс нетерпеливо усаживается следом на чужие бедра, чувствуя, как на поясе не им самим развязывается и без того некрепкий узел халата.       — Подними.       Арсений отстраняется, чтобы убить двух зайцев: вдохнуть и попросить об этой мелочи, которая поможет снять с Шаста водолазку, — Антон, перехватив у него и выбросив за спину тюбик, в который он вцеплялся до этого почти мертвой хваткой, мгновенно вскидывает руки над их головами, пока сам Арс, пресекая сожаления до конца жизни о том, что при возможности этого не сделал, стягивает ту, перехватывая свободной ладонью его запястья, чтобы прижать их к кровати, когда роняет оголенный шастовский корпус, придавливая своим, расслабляясь от прикосновения зубов к кадыку. Щекочущая тяжесть из низа живота начинает отдавать в поясницу, вызывая единичное мычание в чужой висок, когда Антон, оттолкнувшись от пола, приподнимает ноги, своими бедрами касаясь арсеньевских, чтобы отползти от края кровати к середине, и Арс, минимизируя свой вес на нем, хочет помочь, но, судя по звукам, делает только своеобразно хуже, когда сдвигаясь вперед, проходится по шастовскому паху, прижимаясь к чужому члену через ткань брюк.       — Прости.       Арсений наконец высвобождает из хватки его запястья, чтобы расстегнуть ремень в паре сантиметров от собственного ничем не прикрытого из-за распахнутых пол халата тела, чувствуя, как на собственные ягодицы ложатся ладони, отчего Антон, дождавшись щелчка пряжки, сдвигает Арса себе на живот, стягивая с приподнятых бедер брюки и белье до середины — насколько позволяет длина рук. Спускаясь с его живота обратно на пах, титанические усилия уходят на то, чтобы не застонать от прикосновения отвердевшего чужого члена сначала к мошонке, а после к внутренней стороне бедер, — Шаст, кажется, справляется с этим за двоих, когда мычит, запрокидывая голову. Соображать тяжело, отчего Арсений хватается за первую же идею того, как расположиться с учетом того, что Антон просил показать, примерно прикидывая, что это должно получиться без неудобств.       — Отползи к подушкам, — Арс едва узнает свой голос из-за хрипотцы, помноженной на заполошное дыхание.       — Стой, а… — его — не узнает тоже, по тем же причинам.       — Увидишь.       Если бы Арсений был занят чем-то, кроме мысли о том, что растягивать себя, будучи возбужденным, та еще мазохистски приятная пытка, он бы даже посмеялся с двусмысленности своего ответа, потому что имел в виду, что Антон увидит, что он задумал, а не сам процесс, но его, судя по мгновенной послушной реакции, все устраивает, — Шаст, заботливо для них обоих выползая из-под него, постаравшись не сильно тереться бедрами, спустя меньше минуты откидывает голову на подушки и выглядит прямо сейчас так, что Арс уже не уверен в выносимости задуманного собой же: Антон с растрепавшимися по лбу волосами, приоткрытыми блестящими от общей слюны губами и шалым, собственнически-цепким взглядом красивый примерно настолько, чтобы украсть его и больше никому не показывать, только себе, и показывать только себя, чтобы не переставал вот так смотреть; настолько, что в голове такая дурь не считается преступлением, — разве что против себя при противоположном раскладе.       — Что мне… — договорить «делать» Арс ему не дает; сбрасывает и без того слабо держащийся на плечах халат, перекидывает через Антона ногу, снова оказываясь в изводящей близости над пахом, проходится по нему ягодицами и откидывается поясницей на антоновские согнутые ноги, держа вес по факту только на опирающихся в кровать собственных стопах по обе стороны от его талии и лопатках на чужих коленках, замечая, как напрягается чужой живот.       — Смотреть.       Все то чуть унявшееся за их перерыв на смену положений возбуждение от собственного ответа неожиданно вспыхивает, по ощущениям, в каждой клеточке, и Арсений чуть не стонет, когда видит, что на Антона это действует так же, — Шаст вдыхает через нос, прикрывая глаза, чтобы успокоиться, но у него выходит, судя по взгляду, которым он следом впивается в Арса, обхватывая ладонями его лодыжки так, что длинные большие пальцы принимаются поглаживать косточки под щиколотками. Арсений дотягивается до бутылька чуть в стороне, вспоминая, ради чего это все, загнанно, подрагивающей левой — выдавливает немного на пальцы правой руки, выкидывая ненужное снова; не скулит только чудом, когда Антон на это крепче сжимает пальцы, и поднимается взглядом от шастовского стоящего члена между своих разведенных ног по дорожке волос, груди и шее к лицу, пока в стороне греет, распределяя по пальцам, лубрикант.       — Боже, блять, — сипит Шаст, бегая взглядом от глаз к губам, очевидно, силясь не смотреть ниже, на что Арс, чтобы просто попытаться отвлечься от того, что прямо сейчас подносит руку ко входу и касается себя в сантиметрах десяти от чужого паха, не подумав, на выдохе роняет с языка:       — Не упоминай.       — С таким тобой это вряд ли богохульство, — Арсений мычит в ответ далеко не от первого пальца, а от осознания, что Антон только что сейчас сказал.       Поцеловать его прямо сейчас Арсу хочется до зуда на губах, — Шаст все еще старается смотреть больше в глаза, чем на арсеньевские пальцы, привычно на автоматизме растягивающие себя как можно щадяще, но торопливее, чтобы закончить с этим скорее; сам себе он не соврал ни на толику, когда предположил, что это будет невыносимо, но, если опять же не врать, он не думал, что настолько, упустив из внимания то, что, помимо собственного возбуждения, изводить его будет и Антон, грудная клетка которого дергается от сбивающего дыхания каждый раз, когда он опускает взгляд. Шасту из-за положения наверняка видно только то, как двигаются пальцы Арсения, погружаясь и выходя, однако и этого достаточно, чтобы, представив, каково это, внизу живота тянуло так резко и сильно, что выбивает дух — ноющий без внимания к себе стоящий член все только усугубляет, заставляя едва не хныкать, и Арс не сдерживается, опуская вторую руку хотя бы на мошонку в желании легонько оттянуть, чтобы не ощущать происходящее так остро, отчего комнату с грузным шелестом дыхания и оглушающими мокрыми звуками попеременных глотков в ней разрезает синхронный стон, — Арсений чувствует, как влажную от касаний правую лодыжку холодит отсутствие на ней руки, и клянет, на чем свет стоит, Антона, принимающегося водить по своему члену освобожденной ладонью, радуясь, что пальцы входят в себя уже многим свободнее, — осталось немного, если он не сойдет с ума от осознания, что Шаст дрочит, глядя на процесс арсеньевской растяжки. Стараясь ускориться, насколько это возможно, Арсений по собственной глупости разводит пальцы в себе глубже, чем требуется, задевая простату, отчего по телу пробегает дрожь, выбивая тихий скулеж и заставляя отвести вторую руку от своего паха, чтобы схватиться ей за что угодно, что оказывается антоновским бедром под собой, прикосновение к которому заставляет Шаста промычать что-то нечленораздельное, запрокидывая голову и ускоряя движение руки на члене, — Арсений сходит с ума прямо сейчас от его вида. Словно рефлекторно и действительно в бреду, Арс вынимает из себя пальцы, садясь чуть ровнее, только чтобы прикоснуться к Антону, который оказывается сейчас почти в прямом смысле до визга чувствительным, проходится ладонями по его тазобедренным косточкам с двух сторон, спускаясь ими ниже, чтобы уложить большие пальцы под мошонкой, чуть приподнимая, и слышит лихорадочно растянутое в стоне собственное имя, когда живот Шаста окропляют белесые капли, — прямо сейчас ему кажется, что то судорожное: «А-а-рс!» проигрывалось в голове минимум раз в час и проигрывалось на будильнике до конца жизни.       — Минут д… — Арсений затыкает его поцелуем, подаваясь вперед так бешено, что приходится стукнуться зубами, будто залечивая дискомфорт следующим обоюдным стоном друг в друга, потому что Арс по неосторожности касается особо чувствительного члена под собой ягодицами; сколько бы минут Антон ни попросил, он терпеливо подождет. — Нужно просто пос… — порывается начать говорить снова, но Арсений не дает, впиваясь в него еще настойчивее, мысленно переча всем этим попыткам: «Поссать и подождать, классическая схема второй палки, да, да, да, минут десять, господи, просто целуй». — Да дай…       — Дам, — Арс перебивает в третий раз отстранившегося Шаста уже словесно, надеясь, что хоть это сработает.       — Сказать, — выдыхает Антон, расслабляясь и растекаясь по кровати с все еще сидящим на нем Арсением.       — Мне достался самый болтливый мужик на планете? — не слишком внятно из-за буквально вжатых в чужую скулу губ интересуется Арс, принимаясь легонько покусывать за подбородок.       — Ну сорян, тут лотерея, — фыркает, вытягиваясь Шаст, чем без слов просит перейти к шее. — Мне вот самый лучший достался, — насмешливого довольства и завуалированной похвалы в голосе столько, что даже несмотря на них, Арс улыбается тоже.       — У моего есть все шансы тоже называться лучшим, если он поторопится, — Арсений вешает на него буквально цепь из поцелуев, думая, что вот эта круче всех его остальных, и чувствуя спускающуюся в поглаживании от лопаток по позвоночнику до поясницы руку, обхватывающую за бок, чтобы едва ощутимо подтолкнуть в просьбе слезть. — И уже восемь из десяти минут, — усаживаясь на кровати, кивает взглядом на свой пах, отчего Антон ухмыляется, но поднимается с кровати, лениво скрываясь за дверью спальни.       Шаст появляется в спальне, заставляя Арса чуть подобраться в раскинутых валяниях по кровати и приподнять от подушки голову, относительно быстро, по арсеньевскому мнению, которое мгновенно переформулировывается в голове на «Нет, все-таки уже самый лучший», стоит только проследить за тем, как Антон, пересекая комнату, подходит к полке над кроватью, неожиданно не стесняясь своей наготы. Арсений проходится по его длинным ногам, опавшему члену, торсу, груди, рукам, стараясь не упустить ни миллиметра, и не может не оценить, что он по-особенному для мужчины красив: его не портит ни здоровая худоба с нетипичным для нее животом внизу; ни некоторая остаточная скованность, которая укоренилась в нем, наверное, еще в юношеские годы настолько, что замечается в мелочах и сейчас, только придавая какой-то художественной естественной усталости, как если бы его попросили поработать натурщиком; ни широкие плечи, на которых без одежды ярко виден контраст с узкими бедрами; ни бледность, заставляющая наоборот видеть визуальное подтверждение того, насколько он чувствителен, когда дело касается «доступа к телу»; ни светлые волоски на коже вразрез всем тем по-идиотски романтизированным какими-то лешими или извращенцами, попискивающими от древних людей, не иначе, убеждениям, что мужчину красит брутальная волосатость, — все это делает Антона, по мнению Арса, по-мужски аккуратным и по-необычному привлекательным до одури, и Арсений влюбляется в него сейчас снова в сотый, кажется, раз.       — Так, я не вижу, — Шаст недовольно «упирает руки в боки», в ленце перенося вес на одну ногу, вторую выставляя чуть в сторону, отчего Арс едва не хихикает с его насупленности и серьезности.       — В тумбочке.       — А, теперь вижу, — наклоняясь, зачем-то с грохотом рыщет по ящику открытой тумбы, забирая оттуда последний презерватив, спеша прокомментировать: — Не густо, — Арсений сдерживается от ехидно-дурных комментариев так отчаянно, что приходится, жмурясь, закусить губу.       Довольное лицо Антона нависает над арсеньевским спустя несколько секунд, высматривая что-то, одному ему известное, прежде чем Арс чувствует касание на бедре его свободной от опоры у головы холодной ладони, вызывающей мурашки.       — Я уложился, — рапортует он с улыбкой, прижимаясь телом, пока в голове Арсения рождается тысяча и один неприличный каламбур в ответ, а-ля, «А меня уложишь?». — Че, как ебать тебя будем? — Шаст забирает себе возможность сказать что-то тупое, вспоминая этот клятый древний мем, а Арс ржет так, будто это вершина юмора, и даже не стыдится.       — Ты невыносимый, — шепчет ему в губы, приподнимаясь.       — Ты просто плохо стар… — Антона приходится заткнуть на середине уже излюбленной за сегодня техникой.       Еще одна причина, по которой Арсений из раза в раз в него влюбляется, заключается в том, что в постели Шаст всегда целуется мокро и широко — основательно даже, — а потому те крохи не так давно стихшего возбуждения начинают трепетать, будто распространяясь от губ по телу легкими всполохами еще только начинающих разгораться костерков, — Антон, полностью расположившийся между разведенных ног, прикусывает его губу, немного оттягивая, прежде чем отстраниться.       — Я сверху, я главный, — поддевает носом арсеньевский подбородок, прося запрокинуть голову; Арс слушается, тут же чувствуя касания тыльной стороной ладони с одной стороны шеи и губ — с другой, и закидывает на чужое бедро ногу. — Так что под…       — Ты прекратишь болтать? — пихает его Арс так удачно только что запрокинутой лодыжкой, дрожа голосом к концу вопроса, потому что Антон добирается поцелуями до плеча и ниже; рука Арсения привычно зарывается в чужие волосы.       Арсений всегда считал эту свою эрогенную зону немного странной и смущающей, и оттого обычно не то что не заострял на ней внимание партнеров, но и вовсе старался не давать понять, что прикосновения к бокам с обеих сторон груди вызывают в нем судорожную дрожь и заставляют поскуливать, но Шаст, кажется, просек это еще в прошлый их раз, потому что сейчас прикусывает круглую мышцу и растягивается в улыбке, — Арс это чувствует физически, кожей, — будучи довольным вызванным его подергиванием под собой. Внимание ко второму плечу не заставляет себя долго ждать, Антон литым нежным касанием кончика носа пересекает арсеньевское тело, оказываясь с другой стороны, отчего Арс не сдерживается и стонет в голос, чувствуя, как он оставляет засос прямо на сгибе.       — Антон, — умоляюще окликает, заполошно дыша, но вместо планируемого озвучивания просьбы остановиться, мычит, дрожа и извиваясь всем телом, оттого что Шаст зализывает все то же местечко, вынуждая Арсения оттянуть его челку под чужой едва слышный стон.       — М? — отстраняется Антон, поднимая голову.       — Хватит.       — Неа, — ухмыляется совершенно по-скостски удовлетворенно. — Проси лучше, — и за предплечье поднимает арсеньевскую руку, открывая себе больше доступа, чтобы, глядя в глаза, пройтись широким мазком языка по теперь напряженной мышце.       — Шаст! — собственный голос срывается на высокий визг, пока Антон незанятой рукой, проходясь по боку, сжимает ягодицу.       — Что-что? — плавно возвращается к тому плечу, с которого начал, когда со смешком задает этот позерский вопрос.       — Пожалуйста, — Арс тянет его за волосы вверх и выдыхает это как можно скорее, чтобы успеть, пока Шаст снова не начнет издеваться, но в конце все же сдавленно стонет от поставленного — он почему-то уверен, — симметрично еще одного засоса.       — А еще получше? — Антон наконец возвращает свое лицо на уровень Арсения, перенося руку с бедра на его полностью окрепший член, и продолжает ухмыляться, пока Арс не впивается в его губы, успев заскучать.       Откуда в нем проснулись такие мелкосадистские замашки, не говоря уже об открытости и вызывающей смелости, Арсений даже думать не хочет, — не может, — у него все эти антоновские новинки и видом, и смыслом вызывают лишь желание наконец ощутить его в себе и для себя, потому что распаленная касаниями кожа горит даже от взглядов на себе, не говоря уже о большем.       Шаст отстраняется спустя полминутный поцелуй, возвышаясь над Арсом с нагловато-возбужденной поволокой во взгляде, и пару раз проходится ладонью по своему члену, дотягиваясь второй до упаковки недалеко от арсеньевской талии, и это выбивает из лежащего под ним Арсения резкий звучный выдох.       — Ну так что? — Антон облизывается, смотря сверху вниз, откидывая ненужную упаковку.       — Господи, что? — Арсу хочется обиженно стукнуть ладонью по простыни от несправедливости, что, несмотря на одинаково сбитое дыхание, у Шаста, прикрывающегося сейчас глаза, пока он раскатывает презерватив, даже не дрожит голос, в отличие от него самого.       — Как ебать тебя будем, надумал? — он неприкрыто над ним смеется.       Все недовольное сопение от вскрывшегося факта сменяется задержанным выдохом, когда Антон, снова перенося вес на одну руку, наклоняется к Арсению, бегая взглядом по его лицу и приставляя член ко входу, будто удостоверяясь, что можно, — согласный арсеньевский кивок — чисто машинальный, и Антон на мгновение хмурится, будто этого недостаточно.       — Давай, — резче и грубее обычного бросает Арс, подаваясь бедрами вниз.       Чрезмерная неторопливость Шаста, выражающаяся в том, что он водит по входу пару раз, прежде чем войти, лишь на мгновение вызывает раздражение, потому что Арсений старается не зажиматься, напрягаясь, но Антон наконец подается немного вперед, будто на проверочный сантиметрик, и этого мало, но той взбешенной нетерпеливости удается скормить и такое, чтобы она наконец сменилась поощряющей не то Арсения, не то Антона дрожью и вибрирующим где-то в гортани благодарным мычанием. Сам Арс не большой фанат этой да и любой другой позы, где от него требуется только лежать, но сейчас он замирает буквально изваянием, наблюдая за тем, как Шаст заинтересованно восхищен до искр в глазах, наблюдая за собственным, медленно погружающимся в Арсения членом, словно это что-то несоизмеримо значимое, — Арс осекается, когда почти не чувствуя дискомфорта от проникновения, думает, что после всего того, что Антон натерпелся от себя же в вопросах их близости, это, наверное, и впрямь позволяет наслаждаться процессом как-то особо и даже в таких мелочах.       Когда Арсений замечает коротко трясущуюся от нагрузки руку у своей головы, он не ждет ни минуты, даже не оборачиваясь на свои возможные ощущения; притягивает уложенной на шею ладонью Антона к себе, целуя и чуть елозя под ним, призывая хотя бы минимально начать двигаться, потому что игнорировать собственное возбуждение становится невыносимым, и крамольно радуется, когда чувствует вторую руку Шаста сначала у себя на бедре, а после на талии. Губы горят, будучи и без того уже истерзанными до красноты и припухлости, однако горячее дыхание Антона на них умудряется стать той идеальной лаской, не приносящей болезненных ощущений, — весь Шаст сейчас словно синоним именно таких ласк, потому что не напирает, не усердствует и не торопится, методично медленно входя и выходя в позволении привыкнуть, отчего у Арсения заходится и без того яростное в ритме сердце, пока он сам отгоняет от себя даже минимальные мысли, что с возвращением Антона в Москву лишится — черт с ним, с сексом — еще и такой повальной заботы и отношения к себе, будто он самое ценно-хрупкое.       Наверняка почувствовав арсеньевское затишье, в котором он, кажется, не дышал при всей невозможности этого, Антон вглядывается ему в глаза с небольшой смятенной нахмуренностью, и Арс не позволит и не простит, если тот даже мельком поймет, чем вызвана такая смена собственного настроения, с которым пора заканчивать. Он притягивает Антона за скулы, поднимая те, чтобы открыть шею и, зная, какую реакцию этим вызывает, прикусить кадык, который уже не целее губ, отчего стон сверху не приходится ждать, как и следующий более сильный толчок, от которого внутри все поджимается в наслаждении, но Шаст словно не сильно остается этим доволен, чуть приподнимаясь бедрами над Арсом и меняя угол. Арсению хочется еще и скорее, — это всё, чем ограничивается его изведенное донельзя состояние за время, проведенное в спальне, да и вне ее, и Антон начинает двигаться ровно так, как нужно, будто слышит эти мысли, хотя скорее просто сам не может иначе, — в любом случае, Арс стонет у его уха от толчка по простате, чего Шастун, судя по довольному выдоху ему в шею, и добивался, а теперь не собирается что-то менять, заставляя Арсения спустить одну руку на кровать, чтобы и ее, и ту, что все еще зарыта в волосах на чужом затылке, сжать, оттягивая прядки и простынь. Кажется, спустя минуту в подавляющем большинстве точных толчков, Антон немного отстраняется, укладывая свои ладони на арсеньевские плечи, чтобы сжать мышцы со своими же следами, упираясь в них до частичного переноса веса, который доводит Арсения до непрерывающегося скулящего мычания, вкупе с ощущением члена внутри себя, — он открывает глаза всего на минуту, чтобы взглянуть на Шаста, и улыбается, потому что не может не, смотря на него в сосредоточенно-хищнической агонии, прекращая смотреть, только когда живот начинает сводить. Антон не отнимает рук, но наклоняется, чтобы поцеловать, и от этого проходится животом по болезненно нетронутому прежде арсеньевскому члену, однако и пары такие мазков по его головке хватает, чтобы со стоном выгнуться, пачкая животы обоих, и Шаст впервые улыбается ему тоже, — это последнее, что успевает выхватить Арсений, прикрывая глаза и расслабляясь.

***

      Дожидаясь Арса из душа до смешного в очередной раз за день, Антон под мерные звуки шелестящей воды, приходит к выводу, что так и не понимает, получилось ли у него хотя бы «на четыре с половиной по шкале от одного до пяти», по мнению Арсения, но в своем он уверен железно, потому что его личная шкала от одного до пяти за сегодняшний вечер, перетекающий в ночь, разлетелась, минимум, раза два, зашкалив сначала от вида растягивающего себя Арса, а после от его же улыбки под старательно изводящим его собой.