Кружева лжи

      Бакуго попросил высадить его в парке, несмотря на мелко накрапывающий дождь. Отсюда до дома Деку было с полчаса ходьбы по медленно погружающимся в сумерки улицам, среди тускло освещающих мокрый асфальт фонарей. Людей по пути почти не встречалось, а те, что были, шли под разноцветными зонтами, с недоумением смотря на Героя Номер Два, чьи вечно растрёпанные волосы от воды совсем присмирели, короткими прядями обрамляя лоб и виски. Впрочем, подойти с расспросами никто не решился ‒ за это спасибо весьма скандальной репутации. И Кацуки искренне радовался этому, потому что настроение было ни к чёрту.       Он шёл поставить точку в их многолетнем недоразумении. То, что случилось тогда на выпускном, было чем угодно, но не финалом, а после они встречались лишь по работе и на церемониях награждения, и ни разу не перебросились ни словом. Общественность перешёптывалась, что история сделала круг ‒ Старатель ненавидел Всемогущего, а Бакуго Деку. Второй и первый, вечное противостояние ‒ с точки зрения непосвящённых в тонкости их отношений обывателей совпадение было абсолютным.       С потяжелевших волос капли стекали дорожками прямо на лицо. Это было неприятно, и терпения Бакуго хватило ненадолго ‒ выругавшись, он, запрокинув голову, раздражённо зачесал их наверх. Взгляд тут же невольно зацепился за возвышающийся из-за деревьев небоскрёб ‒ место, которое Бакуго втихомолку ненавидел. Два года назад это здание красовалось практически на каждой фотографии в новостях, в каждом телевизионном репортаже. Потому что там, после очень непростого боя со злодеями, герой Деку повстречал, как говорили, свою большую и чистую Истинную Любовь.       По сети тогда гуляли слухи, что Уравити якобы специально это подстроила, захотела, чтобы всё попало на камеры и Мидория просто не смог отвертеться. Но это была чушь, Бакуго хватило мозгов, чтобы сопоставить факты и сделать правильные выводы. Сладкую парочку действительно случайно заснял отчаянный блогер, какой-то работник офиса, решивший, что лучшего шанса раскрутить себя у него в жизни не будет, и поэтому подкравшийся максимально близко, наплевав на собственную безопасность.       Изрядно потрёпанный Деку, тяжело дыша, сидел на крошеве бетонных плит, и Очако, которой тоже неслабо досталось, опустившись рядом, сначала что-то тихо-тихо сказала, а потом, потянувшись, робко и нежно прижалась своими губами к его. Бакуго до сих пор не мог забыть, какой шок застыл в ярко-зелёных глазах. Этот лохматый придурок наверняка и не догадывался, что она испытывает к нему такие чувства. А потом Урарака заговорила, торопливо, но громко и чётко, так, что даже микрофон на телефоне пусть и плохо, но уловил. Это было очень красивое, очень трогательное и искреннее признание. Его в мгновение растащили на цитаты, мемы и стикеры, раз за разом повторяли на всех каналах, наплевав на частную жизнь и любые моральные принципы. Соцсети взорвались, обсуждая достоинства и Очако, и Мидории, заочно сватая их друг за друга и выдумывая всякие небылицы. Вот так и родилась самая известная, самая красивая на данный момент пара геройского мира. Потому что идиот Деку, поддавшись напору, как всегда пошёл на поводу у толпы.       «Символ мира» ‒ звание, которым Изуку проникся до самой глубины души. Наследник воли Всемогущего, его ученик, получивший Один За Всех ‒ он строил свою жизнь на жертвенности, долге и безупречной репутации. И нетрадиционная ориентация во всё это не вписывалась вообще никак.       Бакуго бы раскинуть мозгами, сложить в кучку простые факты тогда, на третьем курсе. Но то, что происходило между ними, опьяняло до полного безрассудства, и остальной мир терялся за ураганом эмоций. Был он, был стонущий в его руках лохматый придурок, их сумбурное жаркое настоящее и какое-то там далёкое-далёкое будущее, в котором что-нибудь как-нибудь получится. Кацуки не мог подумать, что «секс» не равно «отношения». Он не понимал, что даже если ему удаётся поймать Деку, сломать его сопротивление, зажать в углу и заставить кончить, а потом повторить это снова и снова, то это ещё не значит, что между ними есть что-то. Потому что кроме его эгоизма, кроме его мнения существует и другая сторона. И нужно было всего лишь поговорить. Тогда, в самом начале, один откровенный честный диалог решил бы все их проблемы. Но он так и не состоялся.       Тротуар, по бокам усаженный аккуратно остриженными декоративными кустами, вывел Бакуго прямо к нужному дому. Раньше он здесь никогда не был, но узнать адрес для про-героя не составляло проблемы. Дом был обычный, и совсем не в самом престижном районе. Многие соседи, наверное, даже не догадывались, кто живёт рядом с ними.       Кацуки направился ко входу, но, не дойдя с десяток метров, остановился, пытаясь взять эмоции под контроль. Это всегда давалось ему с огромным трудом, и, как бы он ни старался, время от времени случались самые разные моменты, неизменно попадающие потом в новости под громкими заголовками. Однако сейчас нужно было действительно постараться, ведь он шёл сюда не для того, чтобы повторить всё то, что натворил в день выпускного.       Тогда они с Деку по чистой случайности пересеклись в туалете. Конечно, они и так весь вечер находились в одних и тех же помещениях, выслушивая то официальные поздравления, то менее официальные тосты. Но до этого всегда рядом были люди, на этот же раз лишь они вдвоём. И вот тут-то Деку, в ответ на его очередную попытку свести всё к сексу, начал сопротивляться по-настоящему, как никогда раньше. Он вырывался как в бою, будто против него был не Каччан, а как минимум Ному. И, в итоге, преуспев в этом, отступил на безопасное расстояние и, смерив Бакуго обжигающим взглядом, начал говорить. Про то, как тяжело ему было после смерти Всемогущего. Про долг, своё место в геройском сообществе и безупречную репутацию. Про Бакуго, который никогда не слушал и не пытался понять, рисковал всем раз за разом и не умел себя контролировать.        Смысл был прост и сводился к одному ‒ им с Бакуго не по пути.       ‒ Это будет не кампус, Каччан! ‒ с нажимом говорил Изуку. ‒ Здесь нас сложнее застукать, здесь друзья помогут и сделают вид, что ничего не видели. Как Тодороки. Но там всё будет иначе! И месяца не пройдёт, как журналисты обо всём узнают!       Это была правда. Корреспонденты и папарацци были вездесущи, они доставляли знаменитостям огромную массу проблем. И сейчас, пожив как про-герой, Бакуго убедился, насколько же Мидория был в этом прав, а он сам беспечен. Месяц? Да с тем настроем, который был у Бакуго тогда, журналистам бы и недели хватило! Но на тот момент Кацуки этого не понимал. Он понял лишь, что его, кажется, бросают. Прямым текстом Деку, тот самый Деку, который когда-то и перечить ему не смел, говорил, что Каччану больше не место в его жизни. И тогда у Бакуго снесло все тормоза.       Он орал так, что дрожали стены. А потом бил, жестоко и сильно, пользуясь тем, что Мидория так и не решился воспользоваться причудой, а в рукопашном Бакуго всё-таки был сильнее. Кровь заливала белый кафель, брызгала на раковины и стены, а разнять их не смог даже Сотриголова. Потом возник Тодороки, приморозив их к полу и соорудив ледяную стену. И всё равно на то, чтобы окончательно успокоить Кацуки, ушло ещё с полчаса.       На следующее утро Бакуго проснулся знаменитым. Естественно, со знаком «минус». О драке прознали журналисты, написали все новостные группы, а кто-то даже слил видео, которое выглядело, чего уж там, весьма жутковато. От серьёзных последствий его спас, как это ни было тошно, сам же Мидория, навешавший прессе на уши тонну лапши, которую все послушно слопали лишь по той простой причине, что наготовил её всеобщий любимчик. Герой Деку в тот же год попал в десятку лучших, Бакуго же боялись даже пригласить на церемонию и тянули до последнего.       Кто-то бы списал это на банальную зависть, но Кацуки, видя показательно положительного идеального Мидорию, покорного мнению толпы, испытывал лишь мерзкое чувство тошноты. Когда-то он сам считал, что лучше будет скрываться, но стоило лишь увидеть, как это выглядит со стороны, и внутри поднялся неудержимый протест. Он никогда не сможет так перекраивать себя. Не в его силах смущённо бормотать на интервью о том, какие девушки ему нравятся, а потом показательно дефилировать перед камерами с какой-нибудь актрисой, поощряя слухи о бурном романе. Он не в состоянии раз за разом делать вид, что он такой, каким его хотят видеть.       После достаточно мучительных, но недолгих размышлений он многое пересмотрел в своей жизни, решив вступить на тернистый, но единственный приемлемый для себя путь. Он назывался «Я спасаю ваши задницы, поэтому заткнитесь и терпите меня». И, на удивление, именно он, как оказалось, вёл к успеху. После того, как Старатель резко стал вести почти праведный образ жизни, публика настолько оголодала по кому-нибудь сумасбродному и нахальному, что Бакуго, со всеми его закидонами, неожиданно приняла с распростёртыми объятиями буквально после пары красивых стычек со злодеями. Он хамил на интервью, он рычал на фанатов, он, в конце концов, открыто заявил, что он гей, а в итоге уже через четыре года после выпуска, на год позже Деку, поднялся на пьедестал на почётное второе место. И, казалось бы, жизнь в целом шла неплохо, он даже сам себя в этом убедил.              Пока не получил то чёртово приглашение.       Пока слова Ала не привели его сюда.              Внутри здания всё оказалось очень просто и без изысков. Самое типичное жильё, каких по городу множество. Поднимаясь по лестнице, Бакуго не мог отделаться от мысли, что в этом был весь Деку ‒ стремление стать первым в нём удивительно уживалось со скромностью и сдержанностью в быту. Он не покупал себе дорогих вещей, не строил особняков, не тусил в элитных клубах и не катался на шикарных авто. Тем более странно выглядела вся эта история с пышной свадьбой. Самый дорогой отель столицы? Огромная толпа гостей? Эксклюзивный дизайнерский наряд невесты? Зачем столько роскоши и блеска, зачем столько пыли в глаза? У Бакуго, пожалуй, был один простой ответ на все эти вопросы. Может, сегодня он узнает, прав ли в своих предположениях, а пока же его неожиданно одолела противная, нежеланная робость ‒ хотелось, чтобы ступени были бесконечными, чтобы в итоге появился предлог не объяснять ничего и не выворачивать себя наизнанку перед лохматым. Но, конечно, этого не случилось.       Сверив номер квартиры и нажав на кнопку звонка, он стоял в пустом коридоре, дожидаясь ответа, а сердце, казалось, перестало стучать вовсе, чтобы потом сорваться в галоп, когда дверь медленно открылась.       ‒ Каччан?!       Мидория был искренне удивлён, и Бакуго вдруг с тоской понял, что в этой квартире его никогда не ждали, и даже не допускали ни малейшей мысли о его приходе.       ‒ Привет, Деку, ‒ скривившись, выплюнул он и тут же положил руку на дверь, лишая Изуку возможности её закрыть. ‒ Разговор есть.       Судя по тому, как Мидория побледнел, ничего хорошего он не ждал. А Бакуго отчаянно пытался рассмотреть в выражении его лица что-нибудь особенное, уловить какой-нибудь знак, который сказал бы ему, что между ними до сих пор что-то есть. И никак не находил.       ‒ Не ссы, не трону, ‒ фыркнул он, и, оттеснив хозяина квартиры плечом, прошёл внутрь.       Деку ничего не оставалось, как покорно закрыть за ним дверь, а затем молча проводить на небольшую, но с умом обставленную кухню. И принести промокшему под дождём гостю полотенце, конечно же. Очень мило и предусмотрительно ‒ Бакуго едва удержался, чтобы не выдать парочку язвительных фраз по этому поводу. Ему вообще хотелось комментировать всё, желательно поострее и побольнее. А ещё лучше вскочить и ударить за то, что Мидория такая скотина. Что прячется от всего мира, дорожит репутацией больше всего и даже больше своего Каччана. За то, что вообще существует, и одним этим сводит с ума.       ‒ Будешь кофе? ‒ преувеличенно бодро спросил Деку, и Кацуки только в этот момент обратил внимание, что тот в пижамных штанах и какой-то очередной нелепой футболке, причём весьма помятой.       ‒ Ты спал, что ли? ‒ удивлённо спросил он, глядя на время.       Изуку смущённо взлохматил волосы на затылке:       ‒ Я после задания. Решил лечь пораньше.       Кацуки подумал было извиниться, что заявился вот так без предупреждения, а потом решил, что и так сойдёт.       ‒ Давай кофе, ‒ буркнул он. ‒ Только без добавок.       Изуку, кивнув, достал чашки и нажал на кнопку кофемашины. В кухне повисло тяжёлое молчание.       ‒ Слушай… ‒ неловко начал Бакуго и сразу же осёкся, подбирая слова. Признавать свои ошибки оказалось намного мучительнее, чем он думал, но было поздно метаться, если уже зашёл так далеко. И поэтому, незаметно переведя дыхание, он выпалил: ‒ Я был неправ.       От выражения на лице Мидории захотелось рассмеяться. Слишком уж забавное и растерянное оно было, настолько, что даже смущение после собственных слов ушло. Бакуго был готов поспорить, что Деку даже не догадывался, что Каччан способен говорить о себе, используя это слово на букву «н». И теперь в зелёных глазах отчётливо читалось, что, быть может, это всего лишь сон или слуховые галлюцинации. И тогда Бакуго повторил, на этот раз намного легче:       ‒ Я был неправ. Я не слушал тебя и не пытался понять. Ты тяжело переживал смерть Всемогущего и считал, что ведёшь себя недостойно его памяти. А я закрывал на это глаза и видел только то, что хотел видеть. Даже когда Тодороки застал нас в раздевалке и тебя потом трясло почти месяц, я, вместо того, чтобы поддерживать, просто орал и считал, что ты паришься из-за ерунды. Я был скотиной, Деку. А может, и до сих пор такой.       Кофемашина, отшумев, отключилась, и потрясающий аромат заполнил тесную кухню, щекоча нос. Изуку, рассеянно проведя пальцами по кнопкам, мягко улыбнулся:       ‒ Нет, Каччан. Ты изменился.       Горький кофе приятно обжёг язык.       Они сидели друг напротив друга и просто говорили о подчёркнуто нейтральных вещах, будто боясь пересечь невидимую черту. Казалось, будто не было этих лет, не было вообще их недоотношений. Как приятели, даже не друзья, они обменивались пустыми новостями о себе и общих знакомых. Бакуго не понимал, отчего же при этом так тяжело даётся каждый вдох, будто через силу. И не замечал, как Изуку, беззаботно и солнечно улыбаясь, сжимает чашку так, что побелели костяшки пальцев.       ‒ Ещё будешь? ‒ спросил он, когда и кофе, и темы для разговора у обоих кончились.       Бакуго отрицательно покачал головой и небрежно, держа за самый верх, а не за ручку, протянул чашку. Он был слишком погружён в попытки разобрать, что же с ним творится, и поэтому, не рассчитав, отпустил узорчатые края раньше, чем до них дотянулся Мидория. Остальное было делом секунды ‒ идеальная реакция про-героя, невероятная скорость, сильные пальцы на его руке. Бакуго, застыв, почувствовал, как в теле зарождается дрожь. А потом поднял голову и увидел прямо перед собой широко распахнутые зелёные глаза, выражение которых словно отбросило его на несколько лет назад.       ‒ К-каччан… ‒ запнувшись, едва слышно прошептал Изуку, не в силах отпустить его руку.       Все предохранители внутри были безжалостно сорваны.       Вскочив со стула, он потянул Деку на себя. От удара двух тел из груди выбило дыхание, но это был слишком ничтожный повод, чтобы разрывать поцелуй. Жадно, торопливо, жёстко он терзал губы напротив, вцепившись пальцами в пряди волос, наверняка делая больно, но заранее себя за всё прощая. Он обречённо понимал, что дальше наверняка сделает ещё больнее, возможно, потом будет противен сам себе, но всё равно не отступит. Потому что, идя сюда, он сильно недооценил власть своей неудовлетворённой болезненной страсти. Он не смог заранее распознать, что за эти годы довёл себя до тошнотворной, отчаянной мысли ‒ хотя бы раз, но он сделает Деку по-настоящему своим. Даже силой и даже против его воли.       Оторвавшись от губ, он, потянув за волосы, заставил Мидорию запрокинуть голову. Тот дёрнулся, ощутив дыхание на своей шее, а потом отчаянно забился, пытаясь вырваться. Бакуго оставлял зубами свою метку ‒ то, что он так любил делать, от чего никак не мог отказаться. И плевать ему было на свадьбу, Очако, общественность и всё на свете. В этот момент, в его объятиях, Деку принадлежал лишь ему одному.       ‒ Каччан, пожалуйста, стой! ‒ Изуку упёрся руками ему в грудь, тяжело дыша. ‒ Не надо, прошу! Я…       Бакуго грубо зажал ему рот рукой, а потом повалил на пол, больно ударившись локтём, но даже не обратив на это внимания. Вот так, нависая над Деку, он, наконец, смог увидеть картину полностью, и она заставила что-то в груди невыносимо мучительно сжаться.       Растрёпанный, раскрасневшийся, жадно хватающий воздух ртом. Дрожащий, как соломинка на ветру, перепуганный до ужаса, но отчаянно возбуждённый. В его взгляде вечная мольба, будто специально предназначенная для того, чтобы с мясом выдирать любые остатки самоконтроля у Кацуки ‒ Деку безумно хотел поддаться. И столь же сильно боялся признаться в этом.       ‒ Нет! ‒ жалко простонал Изуку, пытаясь перехватить жадные руки, задирающие наверх его футболку. И тогда Бакуго, не выдержав, утробно зарычал от вмиг вспыхнувшей ярости.       ‒ Как ты меня достал! ‒ он, потянув распластанное под ним тело на себя, тут же больно впечатал его обратно в пол. ‒ Хватит уже, блядь, вот этого всего!       Мидория поражённо замер, смотря на него распахнутыми в недоумении глазами.       ‒ Оттолкни меня! По-настоящему! Как тогда на выпускном! ‒ орал Бакуго, продолжая нещадно его трясти. ‒ Ударь в лицо, в корпус, куда угодно! Из такого захвата, блядь, даже школьница вырвется! А ты, ёбаный Герой Номер Один, лежишь тут и хнычешь! ‒ на мгновение он замолчал, переводя дыхание и глядя на побледневшее веснушчатое лицо, а потом безжалостно закончил, понизив голос: ‒ Или перестань играть в жертву, оправдывая свои желания, и отведи меня, наконец, в свою спальню.       Деку судорожно, со всхлипом, сделал рваный вдох, нелепо хватанув воздух губами. Зажмурился, мотнул головой, стиснул пальцами держащие его руки.       ‒ Ты не понимаешь… ‒ сипло произнёс он, содрогаясь всем телом.       ‒ Я понимаю намного больше, чем ты думаешь, ‒ неожиданно спокойно ответил Бакуго.       Они молчали, казалось, целую вечность. Изуку бесконечно долго смотрел в его глаза, нервно поджимал губы, пытаясь унять дрожь. Время растянулось, как жвачка, исчезли все звуки. Было лишь горячее тело под ним, искристая зелень радужки, острые стрелочки длинных ресниц. А потом глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и мягкие губы на его губах, чувственные и осторожные.       Такого Деку он не знал. Он не знал его вдумчивых, изучающих касаний. Его тихих вздохов, долгих поцелуев, ласкающих рук. Пальцы зарывались в волосы, нежно перебирая, а бёдра бесстыдно, откровенно вжимались в его, открыто и искренне, опьяняюще головокружительно.       ‒ Идём, ‒ оторвавшись от его губ, серьёзным ровным тоном сказал Деку.       И он действительно привёл Бакуго в спальню, залитую тусклым светом выкрученного на минимум торшера.       Постель была разворошена, хранила память о совсем недавно мирно спавшем в ней парне. И Бакуго снова разложил его на простынях, но на этот раз ни о каком сне не было и речи. Он сладко, сначала неспешно, а потом всё более несдержанно выцеловывал бледную кожу, оставляя мокрые дорожки и местами красные пятна засосов. Он наслаждался каждым изгибом, а Деку вместо того, чтобы сопротивляться, притягивал его ближе, шумно дыша и постанывая.       Перекатившись, он подмял Бакуго под себя, оседлав его бёдра, и в это мгновение был так невыносимо прекрасен, что замирало сердце. Он ласкал в ответ. Кое-как, очень неумело, с головой выдавая полное отсутствие какого-либо опыта. Кацуки бы ни за что не стал терпеть такого с другими, предпочтя прервать робкие попытки и взять ситуацию в свои руки. Но от Деку он хотел всего, что тот готов был дать добровольно. И поэтому лежал, почти не двигаясь, будто боясь спугнуть.       ‒ Каччан… ‒ Бакуго вздрогнул, на миг решив, что за этим последуют вечные неискренние мольбы и оправдания. ‒ Наверное, презервативы нужны, да? А у меня нет...       ‒ Блядь! ‒ Кацуки звонко хлопнул себя рукой по лбу. ‒ Лучше с резиной, да. У меня с собой, но смазки нет. Я не думал, что мы…       ‒ У меня есть, ‒ Деку покраснел до самых ушей и стыдливо отвёл взгляд.       Бакуго на мгновение застыл, пытаясь сообразить, зачем девственнику смазка, а потом, поняв, растянул губы в невольной усмешке:       ‒ Что, было интересно, каково это – чувствовать проникновение? ‒ вкрадчиво произнёс он, подавшись бёдрами чуть вверх. ‒ Представлял, конечно, меня?       Изуку, вечно стесняющийся подобных откровений, попытался посмотреть на него с обидой, но взгляд выдал лишь отчаянное возбуждение. И поэтому Кацуки безжалостно продолжил, утопая в сладком томительном предвкушении:       ‒ Сколько пальцев?       ‒ Каччан!       ‒ Сколько? ‒ алые глаза смотрели внимательно, ловя малейшую реакцию.       Изуку, сдавшись, буркнул:       ‒ Один.       ‒ А?.. ‒ Бакуго подумал, что ослышался.       ‒ Один! ‒ прокричал Мидория, окончательно смутившись. ‒ Я несколько раз пробовал вставить один, но было странно и неприятно! Поэтому я не…       Деку осёкся, ошеломлённый выражением лица напротив. Захотелось прикрыться, сбежать, исчезнуть далеко-далеко. Потому что такой бури эмоций, такой пугающей жажды по отношению к себе он не видел ещё никогда.       ‒ Давай смазку, ‒ хрипло произнёс Бакуго, в глазах которого зрачки, казалось, полностью съели радужку. ‒ И садись лицом ко мне.       К счастью, никаких глупых вопросов не последовало. Потому что иначе он бы не выдержал.       Он приподнялся на кровати, прислонившись к спинке и рассеянно глядя на копошащегося в тумбочке Деку. Ему было очень, очень страшно, и поэтому он как молитву повторял всего одну фразу: «Не думай об этом!». Потому что признание Изуку было за гранью его терпения. Он совершенно не понимал, как вообще до сих пор сдерживает себя, хотя внутри уже всё скрутило раскалённым жгутом возбуждения почти до боли.       ‒ Держи, ‒ Деку неуверенно протянул ему початый тюбик, а потом уселся, как было велено, зажав ноги Бакуго коленями.       ‒ Ближе, ‒ не узнавая своего голоса, потребовал тот.       Если и имелось что-то хорошее в том, что они не переспали тогда в Академии, так это, однозначно, накопившийся за эти годы опыт. Тогда, на третьем курсе, самым мощным сдерживающим фактором для Бакуго было то, что он ни чёрта не умел, а экспериментировать на Деку, да ещё и в мало предназначенных для этого помещениях, не хотелось абсолютно. Но теперь всё было иначе. Бакуго знал, что и как правильно делать. При желании он легко подстраивался под партнёра, по вздохам, лёгкой дрожи и малейшим движениям понимая, как будет приятнее. Именно поэтому, услышав невинное признание Деку, он почти потерял себя в нахлынувшем желании. Ведь он слишком хорошо представлял, до какого состояния способен довести девственника пальцами.       От первого Изуку поморщился, но отстраниться не попытался. На втором же жалобно заскулил, невольно дёрнувшись, но Бакуго уверенно придержал его за плечо, не позволяя соскочить. Он неторопливо, аккуратно растягивал неподатливые мышцы, шёпотом прося расслабиться и с замиранием сердца чувствуя, как Деку, постепенно уступает. Два пальца ‒ в первый раз это уже достаточно больно и неприятно. Но двух недостаточно для того, что они собирались сделать.       ‒ Ещё один, ‒ прошептал Бакуго, сцеловывая капельку пота с виска и удерживая вздрогнувшее от его слов тело. ‒ Потерпи чуть-чуть.       Изуку, мучительно застонав, прикусил губу, мелко дрожа. Но с места не сдвинулся, приняв всё до конца. Это было слишком чувственно и откровенно. Настолько, что Бакуго сам невольно застонал, утопая в этом мгновении и растворяясь в нахлынувшей нежности. Он, дрожа от возбуждения и отчаянно пытаясь не сорваться, притянул Изуку ближе, вдохнул его аромат и ткнулся губами в изгиб шеи, успокаивая. Он влажно выводил языком узоры на коже, а свободной рукой мягко, неторопливо гладил по спине, по бокам и бёдрам. И Изуку, постепенно расслабляясь, покорялся его прикосновениям, доверял себя абсолютно, кусая губы, рвано дыша и покорно впуская в себя столько, сколько Бакуго считал нужным.       Боль отступала, оставаясь лишь тихим отголоском. Бакуго почувствовал этот момент и понял, что можно стать смелее. От чуть более резкого, уверенного движения его пальцев Изуку вскрикнул, а потом этот звук скатился в удивительный протяжный стон, пробирающий до дрожи. Бакуго, вцепившись в его плечо зубами, повторил ещё раз, под тем же углом, касаясь той же точки. И Деку выгнулся, жадно подавшись ему навстречу.       ‒ Тише ты, ‒ с тенью самодовольства в голосе прошептал Кацуки, касаясь губами покрасневшей после укуса кожи. ‒ Порвёшься…       Мидория выдохнул, постарался расслабиться, но всё равно спокойно усидеть не смог. Он сжимался вокруг скользких пальцев, ёрзал и хныкал, тёрся о Бакуго и совершенно бесстыдно просил ещё. Это походило на сон, один из многих, что Кацуки видел за эти годы. Откровенный Деку, его честные стоны и совершенно шальной зовущий взгляд. Никаких ограничений, никаких «нельзя» и «не надо». Изуку всем телом, каждым жестом и вздохом говорил о своих желаниях. И расплылся в безумной счастливой улыбке, когда член Бакуго, наконец, медленно начал в него входить. Плавно, размеренно, туго и болезненно он протискивался внутрь, и Кацуки приходилось контролировать каждый вдох, унимая нетерпеливую дрожь.       Руки сжимали бёдра Изуку так, что пальцы сводило болью. Желание рвануться вверх, впечатать себя в его тело одним рывком было невыносимым, и не помогал уже никакой самоконтроль.       ‒ Деку… ‒ шумно выдохнул Кацуки, закрывая глаза и кусая губы.       И в этот момент, будто издеваясь, Мидория опустился на него сам, до самого конца.       Память о дальнейшем осталась у Бакуго обрывками. Он всё-таки сорвался, потерял себя в пламенном водовороте желания и проиграл своим чувствам. Это походило на помешательство, тёмное и пугающее, и он просто брал своё без остатка. Так, как хотел давным-давно.       Растрёпанные зелёные волосы на простынях, выстанывающие его имя губы, цепкие пальцы, не желающие отпускать. Горячее тело, сводящая с ума теснота вокруг члена, сбивчивое дыхание и собственный рык. Он кусался, он вколачивался резкими толчками, забыв о сдержанности, а потом переходил на мучительно медленный плавный темп, так, чтобы Деку мог прочувствовать каждый проникающий в него сантиметр. Он наслаждался его мольбами, его смущением от откровенных поз, его дрожью и нетерпением. И каждое мгновение, каждую секунду чувствовал, как в груди ширится, будто воздушный шар, что-то необъятное, сладостное, но с неизменным горьким привкусом. Он очень хотел выразить это словами, и прекрасно знал, какие подошли бы. Но, уже в который раз, не мог заставить себя их произнести. Мешала чёртова гордость, мешало понимание того, что даже их секс не значит ничего. Деку не будет принадлежать ему, они всё равно не смогут остаться вместе. Сегодня их свела постель, их неуёмная страсть, так долго не находившая выхода. Но как после взрыва остаётся лишь выжженная пустыня, так останутся и они. Обломки, осколки и пепел.       ‒ Каччан! ‒ простонал Мидория сквозь слёзы, кончая.       Оргазм Бакуго был похож на омут ‒ сильный, захлёстывающий с головой и затмевающий всё. Утягивающий туда, откуда возврата уже не будет.