Draw with me

      Июнь... трепетный, и ветер, он прохладный, но трепещущий, заставляет всё обрываться в тот самый момент, когда Хосок просто берёт его за руку, смеётся негромко и переплетает их пальцы. Они у него такие горячие, от них бьёт током и молнией или это одному Мин Юнги только кажется, потому что для него каждый выдох этого хёна — одна огромная ценность. Каждая улыбка — это миллионы солнечных лучиков, в которых хочется греться. Он, дурацкий такой, так любит эти улыбки: каждую ловит этим заоблачным летом, и каждую прижимает к своему несчастному сердцу, чувствуя себя до ужаса глупо — Хосок аккуратно убирает с его лица пряди волос, а у него уже красные щёки; Хосок говорит, что он очень красивый — а у Юнги уже дыхание сбито и глаза большие, блестят счастливо-счастливо, а сердце колотится, как сумасшедшее.       Они не встречаются. В смысле, Хосок не говорил ему, что влюблён или вроде того, но за руку держит, никуда не пускает; они не знают, как подать себя вместе, поэтому те моменты, которые они проводят все вчетвером, особо... опасные, потому что Мин не может перестать просто смотреть, а Хосок не может перестать улыбаться, и это так очевидно и глупо, но они всё ещё... не говорят никому. Юнги это даже в какой-то степени нравится: эта тайна, чувство, оно у них одно на двоих, а значит, в нём особая важность, как и весь Хосок, который целует — абсолютно бесценный. Им двоим ещё не так много лет, но они так сильно испытывают, не могут насытиться, и вокруг будто бы всё по-другому.       Улыбаться хочется. Чувствовать каждой клеточкой тела.       ...— Это будет... нормально, я обещаю, не так больно, как ты можешь подумать, я обещаю, ладно? Я обещаю, — выдохом в губы губами, а потом — поцелуй сразу же в тишине спальни Хосока, где слышно, как в унисон сердца колотятся. У Юнги внизу очень растянуто, а ещё — распирает давлением, больно почти, непривычно, и скрип презерватива по коже звучит очень страшно, но он старается, правда старается быть расслабленным и очень доверчивым.       Кому доверять, как не хёну, ведь так? Только хёну можно бросить в руки себя самого, лишь его пальцы успокаивают так действенно, нежно и трепетно, когда очерчивают контур лица, только его поцелуи сухие оказывают такое влияние.       — Ты веришь мне, Юнги-я? — шепчет и смотрит прямо в глаза.       Юнги ему верит. Честное слово. Ровно настолько, что сейчас отдаёт себя целиком в его сильные тонкие руки.       Но с первым толчком внутри слишком много эмоций, и всё, что он может — только кивнуть.       Это его первый такой секс, и ему даже не страшно, но просто хочется плакать от близости того человека, которого он любит так долго и искренне.

***

      Чонгук никогда не мог назвать себя храбрецом, особенно, когда дело доходит до красивых парней, которые ему... сильно нравятся, если так будет уместно. Поэтому, когда ноги не несут его в учительскую, а Юнги и Чимин, злобно хихикая, говорят что-то про тяжести жизни шиноби* и путь ниндзя, он хочет им всечь — но почему-то всё равно тащится в сторону нужного ему просторного кабинета, не зная, чего именно ждать. Кроме тахикардии, конечно же, она теперь, кажется, его неизменная спутница: возможно, по фану стоит купить себе смарт-браслет, чтобы отслеживать пульс, да вот что-то подсказывает, что результаты ему не понравятся. Возможно, ровно настолько, что в какой-то момент он сам внушит себе, что больше не выдержит. И умрёт в расцвете сил, в документах напишут «Остановка сердца» и только Юнги с Чимином, горестно всхлипывая, скажут у могильной плиты драматичное «Его убила любовь». Любовь, длиной в несколько суток (да!), но на самом деле приправленная чисто полупрофессиональным интересом уже как без малого год, и Чонгук будет лжецом, если скажет, что не нарисовал уже целых два рисунка нового учителя литературы, просидев за каждым до поздней ночи и пользуясь тем, что задают пока что до безбожного мало. Когда он только сел за стол первый раз, то был чертовски не уверен в себе: у него не было ни фотографий, ни видео, где он мог бы поставить на «стоп» ради поиска удачного референса — приходилось рисовать, чёрт возьми, просто по памяти, и он не думал, что справится, не был уверен, что память подростка, который втюхался в своего нового классного, сможет сработать как надо. По этой причине он посмотрел на свой старый рисунок, а потом попробовал себя ещё в одном карандашном скетче, просто отрешённом наброске без какого-либо особого старания. Просто Ким-сонсэнним, что стоит в профиль, прислонившись к абстрактной точке стола, объясняет, чего им ожидать от этого учебного года: поза расслабленная, руки на груди скрещены, на губах могла бы быть полуулыбка, но Чонгук обозначил только её робкий зачаток, сконцентрировав всё внимание на том, чтобы приблизить себя к уверенной в себе позе оригинала, сосредоточившись только лишь на составных фигурах рисунка. Первая осознанная работа, посвящённая Ким Тэхёну, который стал то ли источником вдохновения, то ли одним сплошным ночным кошмаром, чёрт возьми — и пробовать в гуашь, акварель или — Боже — масло без рефа Чонгук не стал рисковать, потому что меньше всего хотел бы испортить образ того, кто оказался лично идеалом для него одного.       Что Чонгук понял, рисуя Тэхёна? Меньше всего он хочет, чтобы, взглянув на работу, он понял: не справился. Что понял ещё лучше? Никогда — слышите? — никогда он не сможет справиться с этим, потому что его умений банально не хватит на то, чтобы нарисовать такого человека, не прибегая к посредственной дурацкой обводке, что, если быть честным, не его профиль от слова совсем. Нет, Чонгук не против тех, кто обводит, но больше всего он хотел бы попробовать нарисовать Тэхёна таким именно образом, чтобы сохранить и свой собственный стиль... и остаться довольным. Он не то что бы профи, но, если быть честным, возможно, глубоко внутри хотел бы им стать — взять бы хоть где-то внутренний стимул, ресурсы, но ему всё время кажется, что... недостаточно.       А наличие Тэхён-нима только лишь всё усложнило, потому что он поразил в самое сердце настолько, что дышать сложно порой, и теперь Чонгук совсем в себе не уверен. Если раньше он, глядя на работы других, испытывал дискомфорт и изредка — желание рисовать больше, чтоб лучше, то сейчас, столкнувшись с образом, который хочется рисовать до бесконечности, но испытывая постоянную тревожность, что выйдет не так... убивает в нём всё желание. И остановиться не может — вот такой вот, блять, парадокс, и как с этим жить, он точно не знает.       Где «это» — постоянная переменная, которую можно смело называть простым «Ким Тэхён». И отсутствие референсов «этим» тоже можно назвать: как-никак, но база нужна, и здесь не обойтись поэтичным «его образ отпечатан на внутренней стороне век», потому что, да, отпечатался, но рисовать с закрытыми глазами, возможно, кто-то и может, но точно не Чон.       А поэтому, прямо здесь и сейчас, выдох-вдох. Проходя в учительскую, выполненную в open-space типе с полупрозрачными перегородками, Чонгук возвращается обратно в реальность, где ему предстоит разговор тет-а-тет, от перспективы которого член сжимается в ужасе до миллиметра. Тэхёна он быстро находит: тот сидит за отведённым столом перед экраном, слегка нахмурившись, и, скользнув взглядом, Чон видит электронный журнал. Ничего необычного, если не факт закатанных рукавов белой рубашки, чёрного жилета и зачёсанных назад светлых волос, отдающих бронзой, что лоб открывают.       Идеальный реф. Но если он сфоткает учителя прямо сейчас, это будет, как минимум, странно. И, наверное, к лучшему, что времени на подобную дичь у него, в общем-то, нет, потому что учитель переключается просто мгновенно, и взгляд тёмных глаз сразу теплеет.       — Привет, Чонгук-а, — и, блять, Чонгуку определённо нравится, как звучит его имя, когда его произносит Тэхён. — Прости, что отнимаю у тебя драгоценные минуты перемены.       — Если быть честным, то я даже согласен опоздать на историю, — хмыкает Чон, неловко маясь около преподавательского стола. — Что случилось, Ким-сонсэнним? Почему Вы меня вызвали?       — Чонгук... — и классный неловко откашливается. — Я бы хотел обсудить с тобой прошлогодний опросник.       О, нет.       Пожалуйста, нет.       — Ты же помнишь его, верно? Вас попросили пройти анкетирование и отметить, какие направленности кажутся вам наиболее интересными, чтобы преподаватели могли понимать, в каком направлении лучше работать с каждым учеником.       — Да, — почти беззвучно отзывается Чон.       — Ты понимаешь, что я хочу обсудить? — и, нет, пожалуйста, не говорите таким вкрадчивым и понимающим голосом, потому что эта тема крайне болезненна, и... — Ты единственный на всей параллели, кто сдал анкету пустой. Фамилия, имя и всё. Я бы мог понять, если бы ты хотел отслужить и продолжить жизнь в качестве военного, но... ты даже этот пункт не отметил. Поделишься? Это останется только между нами двумя: как видишь, здесь даже учителей сейчас нет.       Молчание. Чонгук отводит глаза, неловко руки заламывая и не зная, куда себя деть.       — Я отпрошу тебя с истории у Чхве-сонсэннима, — улыбнувшись кончиками губ, Тэхён снова подмигивает, а дурацкое сердце в груди делает очередной чёртов кульбит.       — Звучит как подкуп, — неуверенно улыбается Чон.       — Не исключаю подобных вариантов, — хмыкает классный, выглядя, впрочем, как ужасно довольный жизнью котяра. И это сейчас его ученику не помогает от слова совсем. — Присядешь, может? Тебе налить чаю?       Это реально происходит прямо здесь и сейчас, будто в каком-то фанфике в жанре флафф или дерьмовом подростковом романе, которые Чимин любит так сильно, что подсадил даже Юнги — и теперь Чонгук, сидя напротив учителя, не знает, куда точно смотреть.       — Поможет расслабиться, — добавляет Тэхён хрен знает, зачем. — Хочу, чтобы ты не чувствовал себя, как на допросе — просто это будет тот самый диалог, который поможет мне узнать тебя лучше как личность, а не простого студента. Что скажешь? — и, возможно, ему только кажется, что в глазах Ким-сонсэннима мелькает что-то такое, что идентифицировать можно как интерес... не учителя по отношению к ученику. С другой стороны, у него правда мало опыта в подобного рода вещах: ровно настолько, что фактически нет, если честно — пару слюнявых поцелуев с парнями из тиндера и суховатую неумелую дрочку друг другу сложно назвать каким-либо опытом.       «Это просто вежливость, Чонгук», — говорит он себе, неловко садясь напротив и глядя Тэхёну прямо в глаза, пока тот наливает ему чёртов чай из стоящего на столе чайника в чистую кружку, даже не отслеживая направление кипятка. — «Он взрослый мужчина, он не может быть заинтересован в тебе».       — Если тебе будет легче, то я ненамного старше тебя, Чонгук, — мягко улыбается Ким. — При других обстоятельствах мы могли бы стать даже друзьями.       — Сколько Вам? — голос даже не дрожит, и это здорово. Уже хорошо: возможно, он постепенно... начинает привыкать, как бы странно то ни звучало.       — Двадцать пять. Это не так много, как тебе кажется, — мягко отвечает Тэхён. — Я только выпустился и больше всего боюсь совершить ошибку, знаешь, — и он так легко говорит об этом, что Чон невольно теряется. Все учителя, которых он когда-либо знал, даже не так — все взрослые, которое когда-либо его окружали, всегда выставляли себя теми, кто всегда поступал правильно и ничего не боялся. Учителей это касалось особенно: те, вроде бы как, всегда старались пойти навстречу и понять своих учеников... но при этом никогда не старались их принимать, если можно так выразиться. — И сейчас я боюсь, что ты можешь допустить свою, если тебе не помочь. Возможно, тебе просто не с кем поговорить, даже с друзьями, и... — и он отводит свои прекрасные глаза. — ...и я здесь, чтобы помочь.       — Я рисую, — неожиданно для них обоих выдаёт Чонгук в возникшую паузу, в процессе которой они оба друг друга сканируют взглядами: сопротивляться тому, что сейчас обращён на него, почему-то выше всех сил. Он не может понять, почему. Возможно, никогда до конца не поймёт.       — Правда? — и Ким брови вскидывает. — Всегда восхищался людьми, которые умеют творить — одному богу известно, сколько сил приходится вкладывать в это. И душевных ресурсов. Расскажешь, что рисуешь сейчас?       — Вас, — ещё неожиданнее изрекает Чонгук. И сам боится, когда Тэхён моргает, а потом улыбается с ноткой растерянности и уточняет:       — Меня? Почему?       — Первый рисунок я нарисовал ещё карандашом в прошлом году. Вы подошли ко мне на улице и попросили зажигалку. Мне понравилось то, как Вы выглядите и как... — он губу закусывает, а потом вздыхает устало: — ...как Вы вписались в общий фон прохладного зимнего вечера. Извините меня за это, пожалуйста.       — Что? Почему ты извиняешься, бедный ребёнок? — и учитель смеётся негромко, а потом делает страшное: руку протягивает и кладёт свои пальцы на чужое запястье. Они прохладные, мягкие, сильные — опустив взгляд, Чонгук видит несколько серебристых полосок тонких обычных колец без вкраплений каких-либо камней, что так красиво контрастируют со смуглой кожей медового оттенка. А ещё от прикосновения его пиздит высоковольтным разрядом — ровно настолько, что он крупно вздрагивает, а Тэхён нежно оглаживает открытый участок запястья большим пальцем (делает хуже), чтобы заметить: — Не бойся. В рисунках нет ничего плохого, ладно? Тебе не нужно извиняться за это. А что ты рисуешь сейчас?       — Вас, — звучит как-то убито и напоминает дерьмовый прикол. Ким-сонсэнним хмыкает, но не говорит ничего, поэтому Чон продолжает: — Но у меня нет рефа. Вообще. Никакого. Без него тяжело.       — Реф? Что это?       — Референс — это исходное изображение, которое могло бы мне помочь точнее передать детали, — почти неслышно бормочет Чонгук, глядя вбок. — Я рисую по памяти. Это сложнее, чем можно подумать. Поэтому... вот. Да. Как-то так.       — Ты не думал стать профессиональным художником?       — Я не уверен в собственных силах. И не знаю, чего могу.       — Хорошо, тогда... — и Чонгук поднимает глаза, напарываясь на мягкий взгляд чужих карих, где на дне залегли нотки доброго веселья. — Может быть, я смогу тебе как-то помочь?       — Помочь?       — Для начала, может быть, мне стоит помочь тебе с поиском референса? — и смеётся негромко. — Тебе стоит только лишь попросить. У меня больше фотографий, чем тебе может показаться.       Пауза.       — А можно я сейчас задам абсурдный вопрос?       — Не думаю, что он будет абсурдным, Чонгук.       — Вы его ещё не слышали, Ким-сонсэнним.       — Хорошо, задавай.       — Можно я сейчас Вашу руку сфоткаю?       — Что?       — Она очень удачно лежит на моей. Хочу карандашом. Если можно. Вы сами сказали, что хотите помочь, Вас никто за язык не тянул! — и это легко неожиданно: говорить просто так, слегка переступая за границу субординации, самым кончиком пальцев ноги. Тэхён негромко смеётся в ответ, а потом кивает и, всё ещё тихо посмеиваясь, отвечает:       — Фотографируй. Покажешь потом?       — Если мне понравится. А мне редко, что нравится, — бурчит Чон, пользуясь моментом и доставая телефон, чтобы сделать снимок. — Так что не обещаю.       — Ты не можешь так поступать со мной, Чон Чонгук! — весело восклицает классный после того, как слышит звук затвора. — Мне же интересно! Ты же теперь рисуешь со мной!       И вновь пауза. Чтоб после робкое:       — А?.. — и взгляд побитой собаки. А Тэхён руку убирает, но только ради того, чтобы протянуть её и с улыбкой взъерошить тёмные волосы:       — Рисуй со мной, Чон Чонгук. Я очень хочу помочь тебе найти себя. Ладно?       — Ладно... — шепчет.       И сразу после:       — Нет, раз уж такое дело, то можно я и фасон Ваших штанов сфотографирую?       — Чонгук...       — Я знаю, что это звучит странно. Но кому сейчас легко? — и сам громко смеётся? Да, смеётся. Давно опоздав на урок, делая глоток остывшего чая, заражается хохотом своего нового препода, и тревоги вмиг отпускают. — Мне нужно знать, как они сидят на вас спереди и сзади, кстати.       — Ты шутишь?       — Если бы.       — Звучит...       — Странно.       — Да.       — Но мне всё ещё нужны Ваши штаны. Потому что сейчас я рисую Вас в полный рост, да, это было плохой идеей, проще было бы начать с портрета, но разве Вам не интересно посмотреть на результат, а, Ким-сонсэнним?       — И когда тебе понадобится рисовать с обнажённой натуры? — бросает Тэхён с самодовольной усмешкой, подперев рукой подбородок и явно наслаждаясь тем, как Чонгук давится чаем. Но, впрочем, быстро находится:       — Чувствую я, мы с Вами сработаемся. Во имя искусства.       — Во имя искусства, — морщит нос Тэхён весело. — Кто-то скажет мне, что это непедагогично, да?       — А Вы ответьте этому кому-то, что в современных реалиях к каждому ученику нужен свой особый подход, — просто улыбается Чонгук в ответ.       Да, он флиртует. Возможно, открыто. Определённо, давая себе в этом полный отчёт.       Но, кто знает, может, этот год будет не таким уж и сложным, а?