Draw with me

      Намджун очень неловкий. У него подозрительно часто съезжает галстук, который ему постоянно приходится поправлять; манжеты рукавов испачканы ручкой, и он правда не понимает, как так происходит, потому что всегда удивляется, когда Чимин ему на это указывает.       И это чертовски мило. А то, что рядом с президентом губы невольно в улыбке растягиваются, почти уже не пугает: в конце концов, это можно списать на то, что им всем очень интересно и весело работать в рамках одного коллектива — подготовка к фестивалю Чусока идёт полным ходом, и когда Чонгук приходит в школу после того, как навестил своего заболевшего парня как закончил дела, то окидывает взглядом потуги Чимина с Намджуном в контексте плаката, брови вскинув, и, вздыхая, роняет:       — Просто отойдите от ватмана и не подходите к нему на пушечный выстрел.       — Ты нарисуешь? — с надеждой в голосе тогда Ким произносит, едва не рыдая от облегчения: — Я стеснялся тебя попросить, знаешь, потому что уверен, что тебя и без того постоянно тиранят раздражающим дерьмом в духе: «Нарисуй мой портрет размера метр на метр за шоколадный батончик», «Нарисуй подарок к дню рождения моего кота», «Страхай мой отп* на рисунке» и так далее.       Юнги, проходящий мимо в этот момент, только смеётся, а потом, выдохнув, вставляет свои пять копеек:       — Нарисуй меня как одну из своих француженок!**       — Один раз он напился и действительно лёг передо мной в провокационной позе с этими словами, — фыркнув, поясняет Чонгук. — Но, да, я нарисую этот чёртов плакат. Просто скажите мне, что вам нужно на нём видеть.       Чимину действительно нравится работать в студсовете, если быть честным: пару раз на неделе, когда они задерживаются в школе, обсуждая фестиваль, на проведение которого школа выделила средства, их навещает Хосок, неожиданно и живо вклиниваясь в общую суету — и Пак теряет минимум трёх своих поклонниц, очарованных старшим братом Чонгука, который, веселясь, мажет Юнги краской по носу, а потом смеётся над его возмущениями и запрещает себя проклинать.       В такие моменты сердце Хосока готово выпрыгнуть к чёртовой матери, предварительно сжавшись до размера мельчайшей частицы, потому что этот цирк, который между ними возник сам собой — это единственная возможность безболезненно быть рядом с тем, кого хочется коснуться. Поцеловать, прижать к себе в объятиях нежных, зарыться носом в жёсткие волосы и прошептать, что теперь всё будет иначе, и они не допустят старых ошибок. Потому что теперь, когда у них есть такой плохой опыт, они будут друг с другом говорить так много, как это только возможно, ведь только сейчас Чон понимает, как важно — просто говорить. Разговаривать друг с другом о том, что волнует, о страхах, о боли и о любви.       Хосок так сильно хочет говорить с Юнги о своей любви к нему, вы бы знали.       И, наверное, плохо, что он приходит помочь не любимому младшему брату, а увидеть его лучшего друга, по теплу тела которого безумно скучает, и провести с ним хотя бы эти пропитанные фальшивой яркостью и дружелюбимием, но такие необходимые сердцу минуты.       Потому что Хосок скучает по Юнги до ужаса. И, что самое страшное: знает, что Юнги точно так же скучает в ответ.       Чимин чувствует себя нереально комфортно, когда они пьют чаи в перерывах — с домашним печеньем, которое приносят девчонки. Они много подтрунивают, Юнги громко ворчит, что Чонгук с глупой улыбкой постоянно сидит в телефоне, Намджун, бросивший свои попытки быть крутым и серьёзным, даже разок танцует танец бешеной водоросли (и внезапно уводит из фан-клуба Чимина ещё нескольких очаровательных дам) и скатывается до дурацких шуток, над которыми смеёшься сквозь дикий фейспалм и красные щёки. В пятницу вечером Хосок приносит им огромный пирог, который испёк для «друзей любимого братика» — и тогда Пак замечает впервые.       Тоскливый взгляд, направленный хёном на одного из его лучших друзей, говорит очень о многом, как и ответный хмурый, потерянный, и Чимин, случайно их уловивший, чувствует себя отвратительно, потому что ощущение внезапно такое, будто он подглядел что-то, что его не касается. Наверняка так и есть: расспрашивать он ни одного, ни второго, конечно, не будет, потому что, кажется, здесь всё и без того ясно предельно, а ещё — нетактично. Захотят поделиться — расскажут, в конце концов, он им не чужой человек — и Пак благодарит хёна Чонгука за вкусный пирог, а потом они возвращаются к прорисовке макетов фестивальных стендов. Чон-младший и здесь оказывается чертовски хорош: всё продумывает до мельчайших деталей, рассчитывает, сколько веса выдержит каждый, и планирует их размещение в актовом зале. А орнамент выбирают все вместе: девочки неожиданно (ожидаемо) хотят больше рюшей, а парни — суровые стенды из дерева. Можно даже с щепками, чтобы занозы мужские поставить.       — Это бред, у вас никто ничего не купит! — заявляет Хосок. — Вам так или иначе придётся учитывать мнение дам, потому что, поверьте, они шарят в украшениях и привлечении потенциальных клиентов лучше всех вас, вместе взятых.       — Эй, с чего это! — Чонгук возмущается. — Я хорош в этом!       — Нет, ты отвратителен, — сообщает его старший брат. — Ты отвратителен во всём, что касается украшений и стиля! И контакта с людьми!       — Это буллинг!       — Братский, здоровый! Не буллинг, а поучение, наставление старшего! — и, запрокинув голову, Хосок громко смеётся вместе со всеми.       В такие моменты сердце одного Мин Юнги готово выпрыгнуть к чёртовой матери, предварительно сжавшись до размера мельчайшей частицы, потому что этот цирк, который между ними возник сам собой — это единственная возможность безболезненно быть рядом с тем, кого хочется коснуться. Поцеловать, прижаться покрепче в объятиях нежных, зарыться носом в острую ключицу и прошептать, что теперь всё будет иначе, и они не допустят старых ошибок. Потому что теперь, когда у них есть такой плохой опыт, они будут друг с другом говорить так много, как это только возможно, ведь только сейчас он понимает, как важно — просто говорить. Разговаривать друг с другом о том, что волнует, о страхах, о боли и о любви.       Юнги так сильно хочет говорить с этим хёном о своей любви к нему, вы бы знали.       И, наверное, плохо, что он приходит вечерами в гости не для того, чтобы увидеть лучшего друга, а увидеть его старшего брата, по теплу тела которого безумно скучает, и провести с ним хотя бы эти пропитанные фальшивой яркостью и дружелюбимием, но такие необходимые сердцу минуты.       Потому что Юнги скучает по Хосоку до ужаса. И, что самое страшное: знает, что Хосок точно так же скучает в ответ.       Чимину правда нравится то, что они все делают. А ещё — то, что Чонгук выглядит очень счастливым, но расспросить его как-то не удаётся, вечно не то место, люди и время. Только лишь на исходе пятницы Пак зажимает его и шепчет на покрасневшее от такой интимности ушко:       — Ты его трахнул?       — Ты ебанулся?! — восклицает Чонгук, а дурацкая улыбка сама собой лезет на губы, а скулы кровью затапливает. Чимин прекрасно осознаёт, что в этот момент становится похожим на дьявола, потому что потирает ручки и улыбается совсем нездорово: — Нет, Чимин, мы не делали этого! Какого чёрта вообще?!       — А выглядишь так, будто трахнул, — хмыкает Пак, играя бровями. — Слишком счастливый.       — Мы пока... — и Чон заикается, нервно оглядываясь по сторонам, и снижает голос до шёпота: — Мы пока только целуемся.       — Ну нихуя! — и Чимин хлопает в ладоши на этом моменте. — Ты не хочешь пригласить сонсэннима на вечеринку в честь открытия фестиваля Чусока?       — У нас будет вечеринка в честь открытия фестиваля Чусока?       — Да, чувак. Чем ты слушал? И это будет не просто вечеринка в честь открытия фестиваля Чусока, это будет самая отрывная вечеринка — в первую очередь. То, в честь чего она будет проводиться — дело десятое, — и, хмыкнув, он пожимает плечами. — Потому что её организую я. В нашем актовом зале. И мы будем его украшать, кстати.       — Как ты собрался протаскивать алкоголь в школу? — вскинув брови, интересуется у друга Чонгук. — Если это вечеринка в актовом зале, наверняка должны присутствовать старшие и учителя, что исключает... — Пак на это только демонстративно полирует ногти о воротник белой школьной рубашки. — ...возможность... — Чимин широко улыбается. — Ты уже пронёс бухло в школу и сныкал его, — понимает Чонгук. — И когда вечеринка?       — В следующую пятницу. И, да, там будут нужны учителя, поэтому твой бойфренд для нас идеален. По крайней мере, он довезёт нас, пьяных, до дома, а не будет оставлять после уроков три месяца. Он добрый. И понимающий. И твой бойфренд!       — Он не мой бойфренд, — краснея ещё больше, шипит Чонгук.       — Вы целуетесь? — с ангельским лицом интересуется Пак.       — Не исключено.       — Охотно?       — Возможно.       — Он часто выступает инициатором?       — Не могу отрицать...       — Ты хочешь сделать с ним очень много всяких вещей? — и Чимин веселится, наслаждаясь реакцией этого несчастного девственника. — Или чтобы он их с тобой сделал?       — Я думал, мы друзья!       — Отвечай на вопрос!       — Да, хотел бы! И что?       — Он твой бойфренд, — резюмирует. — Прям наибойфрендский бойфренд. Ну, пиздец, заарканил учителя! Не каждый может этим похвастаться!       — Чимин! — посмотрите на этого парня, он же умрёт сейчас прямо на месте от ужасного чувства смущения.       — К слову, из старших на вечеринке будет твой хён, — и, как по заказу, Юнги проходит мимо именно в этот момент, но останавливается так резко, что едва не оставляет на полу чёрные следы от подошвы кроссовок, поворачивается и выдаёт без вопросительной интонации:       — Что.       — Хосок согласился присмотреть за нами на вечеринке в качестве старшего. И выпускника. Сказал, что ему будет весьма интересно пообщаться со старыми учителями и проследить, чтобы наши задницы не натворили делов, однако все мы знаем, кто будет пить вместе с нами, — и Чимин снова пожимает плечами, глядя на второго своего близкого друга, который даже не догадывается, как сильно сдаёт себя побелевшим лицом и пересохшими губами, которые начинает нервно облизывать. И, возможно, слегка добавляет масла в огонь: — Что случилось, Юнги-я? Выглядишь странно.       — Нет, я... я в порядке, — и, мягко улыбнувшись, Мин неловко машет рукой и смотрит на время: перевалило уже за шесть часов вечера, и практически все уже разошлись, кроме них четверых, но Намджун говорит по телефону и не вслушивается в то, что прямо сейчас происходит. Чонгук, всё ещё красный, как рак, только лишь бровь вскидывает, но не говорит ничего — или не успевает банально, потому что друг, откашлявшись, улыбается с ноткой невроза и произносит: — Чёрт, время позднее. Мне пора, ладно? Простите!       И выходит за дверь, оставляя Чонгука с Чимином смотреть друг на друга в недоумении.

***

myoongi: ты преследуешь меня? myoongi: ты думаешь, я идиот и не понимаю, что ты решил припереться на эту ебаную вечеринку только из-за меня? jhope: бессмысленно отрицать очевидное, думаю jhope: так что да, я иду туда из-за тебя myoongi: что, думаешь, я напьюсь и пересплю с кем-то? myoongi: да даже если так и случится, какая тебе, нахер, разница?! jhope: потому что мне не все равно jhope: все еще jhope: не все равно jhope: я все еще myoongi: стой myoongi: стой myoongi: стой myoongi: не смей говорить мне сейчас ЭТО myoongi: я все равно не поверю в эту ложь myoongi: очередную jhope: я тебе никогда не лгал, юнги-я myoongi: особенно, когда долбился в десны со своей нынешней девушкой? jhope: юнги, твою мать, джиу НЕ моя девушка jhope: мы даже не встречались myoongi: но факт того, что ты целовался с ней, когда был, вроде как, со мной, неизменен jhope: не я был первым myoongi: не я был тем, кто сказал, что простил, а потом сделал больно в ответ myoongi: мне жаль, что так получилось между мной и тобой myoongi: не приходи на эту тусовку ради меня, чон хосок myoongi: потому что я не хочу тебя видеть jhope: я люблю тебя       И сердце пропускает удар. jhope: до сих пор       Запалённая сигарета выскальзывает из приоткрывшегося рта и падает на асфальт прямо под ноги одного Мин Юнги. jhope: навсегда jhope: подумай об этом jhope: у тебя есть как минимум неделя, юнги