Хороший мальчик

— Доброе утро, класс! — В аудиторию впорхнул молодой преподаватель математики, зажимая под мышкой туго набитую листами формата А4 папку. — Доброе утро, учитель Пак! — загудел ленивой разноголосицей класс. На дворе стояла влажная июльская жара, сезон сливовых дождей еще не в полной мере сдал свои права, потому дни с палящим активным солнцем, способным выжечь тебе последние мозги, если таковые еще остались в наличие под конец первого семестра выпускного класса, перемежались чередой дней, когда во всю хозяйничали муссонные ливни. Сегодня как раз был один из тех погожих дней, когда о дожде вспоминаешь едва ли не с благоговением. — Учитель, кажется, вы чем-то серьезно опечалены. Никогда не видела вас таким хмурым, — проворковала Чхве Ынхва — нагловатая особа со второго ряда, стрельнув лисьим взглядом в сторону мужчины. Панибратство в школе не поощрялось, но из-за сравнительно небольшой разницы в возрасте у ребят сразу установились довольно теплые отношения с молодым преподавателем, бывшем им в этом году по совместительству еще и классным наставником. Порой некоторые позволяли себе весьма фривольные замечания и шутки в отношении него, что чаще всего сходило им с рук, однако мужчина хорошо чувствовал ту невидимую грань субординации, которую пересекать не следует, и умело лавировал между дружелюбием и необходимой строгостью, когда к этому обязывал учебный процесс. — Еще бы быть неопечаленным, — проговорил он замогильным голосом, со шлепком опустив папку на кафедру, — когда весь класс заваливает контрольную за семестр. При этих словах встрепенулись все, даже зеваки, лежавшие пластом на задних партах, соскребли себя с прохладных поверхностей и устремили всё своё внимание на учителя. Если уж извечный оптимист учитель Пак говорит с таким отчаянием в голосе, то дело точно пахнет керосином. — Самый высокий балл у Чонгука — восемьдесят два, самый низкий — двадцать семь, имя вундеркинда называть не буду, сам сейчас узнает. Сидящий на первой парте, прямо перед преподавательской кафедрой Чонгук забыл, как дышать. Сердце затрепыхалось испуганной птицей где-то в глотке, руки моментально вспотели, а в ушах начал нарастать белый шум. Чонгук прикрыл глаза и начал дышать глубже, чтобы вернуть себе хоть какое-то самообладание. — О боже! Если даже наш малыш староста Чонгук-и набрал меньше девяноста пяти, то мне пора гроб заказывать — предки точно уроют, когда узнают, — послышались откуда-то из заднего конца класса стенания Кан Квансу — капитана школьной команды по баскетболу. Чонгуку всегда было любопытно, каким чудом тот вообще дотянул до старшей школы со своим пофигистическим отношением к учебе. А ведь он, как говорят, ещё намылился в университет. — Не боись, прорвемся! — Его друг, такой же оболтус, Ким Тэхён, был новеньким и перевелся к ним в школу из Тэгу только в этом году. И если Квансу был просто ограниченным громилой-спортсменом, то его закадычный приятель не только потрясающе играл в баскетбол и обладал внешностью Аполлона, но и был поистине гением общения. Буквально за первый месяц пребывания в новой школе он успел стать негласным авторитетом в классе, если не сказать во всей школе. Все искали дружбы с ним, даже многие учителя не смогли устоять перед его обаянием, что весьма положительно сказывалось на его успеваемости, и что никак не мог простить ему Чонгук, считавший, что отметки должны зарабатываться честным трудом и быть отражением твоих знаний, но никак не умения обольщать. Природный ум Тэхёна Чонгук в упор не замечал. — Староста, раздай работы. Сегодня будем делать работу над ошибками. — Мужчина протянул мальчику стопку с тестами, но остался проигнорированным. — Ау, староста! Земля вызывает, вернись в тело! — А-а? Ой, простите. Сейчас. — Чонгук встрепенулся, сбрасывая оцепенение, и принял дрожащими руками листы, что все это время держал на весу преподаватель. — Понимаю твоё огорчение, Чонгук. Но это не повод отходить в мир иной. — Мужчина ободряюще ему улыбнулся, а ребята захихикали. Напряжение, объявшее было аудиторию, потихоньку рассеивалось. Учитель Пак был мастером разрядить обстановку, но становиться инструментом, за счет которого достигался такой эффект, Чонгук никогда не любил. Алея кончиками ушей, он отправился вдоль рядов, раздавая одноклассникам тесты и попутно вслушиваясь в комментарии преподавателя. Ученики с опаской принимали из его рук свои работы. Некоторые делали это молча, некоторые бурчали нечленораздельные слова благодарности, мало кто удостаивал его даже простым взглядом, так как большинство, снедаемые любопытством, старались поскорее разглядеть свою оценку. Как всегда, отличился только мистер-обаятельность. — Мерси боку, — беря листы, Тэхён растянул рот в своей фирменной чеширской улыбке и подмигнул. — Не сильно расстроился? — Этот вопрос, словно внезапный удар под дых, выбил у Чонгука весь воздух из легких, но он быстро взял себя в руки: — С чего это вдруг? — бросил староста с вызовом, чуть задирая подбородок. — Просто предположил. Слышал, твоя цель — Сеульский, а там просто заоблачный проходной балл. Плюс ко всему, еще смотрят на успеваемость. На протяжении всей фразы Ким с таким искренним участием заглядывал однокласснику в глаза, что могло показаться, будто тому действительно не все равно. Чонгук, не привыкший к настолько интенсивному зрительному контакту, поспешил отвести взгляд. — Все нормально. Впереди ещё целое полугодие. Успею наверстать, — мальчик поспешил закончить этот странный диалог и уже было направился дораздать оставшиеся на руках тесты, но тут из-за спины послышалось дружелюбное «Удачи!», и Чонгук опять продемонстрировал свой невероятный талант к созданию социальной неловкости. Он как-то неуклюже повернул голову и несмело кивнул, при этом умудрившись запнуться о собственные же ноги. Когда он возвращался за парту, щеки его пылали от стыда. И зачем этот придурок Ким вообще с ним заговорил? Нельзя было, как остальные, просто забрать свой тест? Нет, ему обязательно нужно было выпятить на показ свою хорошесть. Как же бесит. Из невеселых мыслей его вырвал голос учителя. — Признаться честно, не только я, но и преподаватели из других школ, с кем мне удалось переговорить, были шокированы сложностью заданий, которые приготовило для нас в этот раз всеми любимое министерство образования… — учитель Пак сделал драматичную паузу, прежде чем продолжить. — В прошлые года пробники были на порядок легче. Именно исходя из них я и строил вашу учебную программу. И я не виню вас в том, что вы показали такой слабый результат. Здесь нет вашей вины. Но как бы нам ни хотелось утешиться сим фактом, итоговые экзамены никто не отменял, и если они будут не легче, чем пробники, то никому из нас мало не покажется. — Поправив очки, молодой учитель оперся обеими руками на стол впереди себя. — Под угрозой ваше поступление в вузы и моя квалификация, как преподавателя. Если ваш класс на экзаменах покажет такой же процент несдачи, как в этот раз, боюсь, моя дальнейшая карьера в школе будет поставлена под вопрос. Поэтому, — он хлопнул в ладоши, — нам просто необходимо работать сообща. В следующем семестре я начну преподавать по новым материалам, которые буду готовить все каникулы. Он тяжко вздохнул, видимо мысленно оплакивая свой утерянный безвозвратно отпуск. — От вас требуется прилежность и мужество, и не в последнюю очередь — здоровая психика и тело. В новом семестре вы нужны мне бодрыми, повеселевшими и отдохнувшими. Не вижу сейчас смысла выпрыгивать из штанов, просто повторяйте пройденный материал, а с сентября мы бодро двинемся по разработанному мной плану. Поняли? — Да… — как-то совсем безжизненно прозвучали в ответ голоса ребят. — Ну-ну, уныние — прочь. Оно нам в этом деле не помощник! — Учитель Пак помахал руками вокруг головы, будто бы отгоняя невидимых мух. — А сейчас, в оставшееся время, пробежимся-ка мы по самым распространенным ошибкам, которые вы допустили… Обхватив колени, Чонгук сидел на закрытой крышке унитаза, запершись в кабинке школьного туалета. Тут стоял довольно смрадный запах, особенно усилившийся из-за жары, но он не обращал на это никакого внимания. Чонгук все ещё не мог унять внутреннюю дрожь, однако шум в ушах и тошнота, преследовавшие его с самого утра, отступили. Он еле дотерпел до обеденного перерыва, чтобы скрыться от общих глаз и сделать наконец то, что ему просто необходимо было сделать, так он думал. Он ненавидел себя за это, но это был единственный способ, который позволял ему чувствовать себя лучше хоть на какое-то время. Чонгук с болью посмотрел на зажатую в руке бутылочку с прозрачной жидкостью. Отчего-то хотелось разрыдаться. Вдруг дверь в туалет распахнулась, впуская из коридора шум и гам, создаваемый отдыхающими в рекреации школьниками. По смеху, с которым парни ввалились внутрь, Чонгук определил, что их было трое. Голоса были ему знакомы. — …я тебе говорю, они могут наебать нас в этом году с турниром. С них станется. — Так сипло басить может только один известный Чонгуку человек, и это Хан Шивон. Как ежедневная пачка сигарет, которой он потчевал свои легкие, не убила ещё к чертям собачьим его дыхалку, было поистине загадкой природы. Этот увалень из параллельного был два метра в холке (простите, в росте), ходил с бритой головой и вообще имел вид юного уголовника. Слухи ходили о нем самые дурные. Почему его до сих пор не выперли из баскетбольной команды? Возможно, сказывалось короткое знакомство с капитаном, или же команде просто было выгодно иметь при себе кого-то настолько пугающего, чтобы одним своим видом ломать волю противника к победе. — Да брось, Шивон. Не отменят же они его, когда отборочные уже сыграны, — возразил Квансу. — Вполне резонное предположение, — поддержал товарища по команде Тэхён. — Если они решат, что тренировки плохо сказываются на нашей успеваемости, то накрылся медным тазом наш турнир. Шивон зло сплюнул и прошипел сквозь зубы: — Бля, курить охота. Постойте кто-нибудь на шухере. — Слышал, у преподов срочное совещание из-за проваленных пробников. Так что можно не бояться. И обо всём-то Ким Тэхён в курсе. Вот проныра. — Заебись. Открылась форточка, послышался звук сработавшей зажигалки, и по помещению поплыл едкий запах дыма. Чонгук мысленно чертыхнулся, кляня свою повышенную чувствительность к резким запахам, он плотно зажал нос рукавом, стараясь дышать через рот. Ему не улыбалось сидеть здесь еще незнамо сколько, подслушивая чужие разговоры, которые его совершенно не касались. Но на то, чтобы столкнуться с этой компанией лицом к лицу сейчас не было никаких моральных сил. Хвала небесам, он находился в самой дальней кабинке, и шанс, что его присутствие заметят, был минимальный. — Ладно, я тогда отолью. — Спасибо, что извещаешь нас о таких интимных подробностях. Но разве не за этим в принципе ходят в туалет? — Ой, заткнись, Тэ, — лениво отмахнулся от брошенной шпильки капитан. — Жарко пиздец. Терпеть не могу это время года. — Да, припекает неслабо, — согласился Ким. — Я вот всё думаю, как наш староста умудряется по такой погоде ходить в рубашке с длинными рукавами… Не жарко же ему. А вот это уже очень-очень плохо. Чонгук затаил дыхание и весь обратился в слух. — И точно, — Квансу расстегнул ширинку, зажурчало, — я раньше не особо обращал внимание, но если поднапрячь память, то я за все два с половиной года ни разу не видел, чтобы он носил летнюю форму. Вечно ходит упакованный под самое горло, словно пай-мальчик. — Прикинь, — Шивон хрипло рассмеялся и закашлялся, — это каким надо быть ханжой, чтобы носить рубашку из зимнего комплекта в июле? Нет, в июле! Бля, это что-то за гранью добра и зла! Парни рассмеялись. — Наверняка еще и девственник, — фыркнул Шивон, с наслаждением затягиваясь и выпуская изо рта струйку сизого дыма. — Не могу представить, чтобы такой хороший мальчик, как он, с кем-то трахался без одобрения своей мамаши. — А ты, Тэ, с чего вдруг им заинтересовался? Все хорошенькие девчонки закончились, и ты решил переключиться на мальчиков? — осклабился через плечо Квансу. — А что, мордашкой он вышел. — Поменьше неосторожных движений, капитан. Довертишься, — спокойно парировал Ким. — Вон гляди, чуть штанину себе не обоссал. — Будь покоен, мой милый друг. Все под контролем. — Тот потряс причиндалами, прежде чем застегнуть форменные брюки. — И не обижайся, я всего лишь возвращаю должок. Сигаретный дым противно щекотал рецепторы в носу, и Чонгук молился всем известным богам, чтобы только не чихнуть. Быть застуканным подслушивающим, как кто-то перемывает тебе кости — нет уж, увольте. Он считал про себя секунды, чтобы хоть как-то отвлечься от свербящего ощущения в носу, и надеялся, что их светская беседа не продлится долго. — А я предполагаю, что ЧСВ нашего Тэхён-и просто не выдержало такого удара: впервые кто-то воротит от него нос! — Шивон стряхнул пепел с сигареты и с кривой усмешкой глянул на Кима. — Советую тебе оставить старосту в покое, он самый настоящий фрик. Нелюдимый и к тому же помешан на уроках. Не трать усилий зря. — Квансу закинул руку Тэхёну на плечо и притянул его так, что их головы соприкоснулись. — Да и зачем тебе какой-то книжный червь, когда у тебя есть я? — Он поиграл бровями: — Пошалим? — Фу, убери от меня свои грабли! Ты вообще помыл их, после того как подержался за свою морковку? — Ким скорчил забавную мордашку и ужом выскользнул из-под тяжелой руки капитана. — Нет, конечно. — Квансу показал ему язык. — Ну ты и ехидна! Шивон, ты скоро? — Уже закончил. — Парень затушил окурок о раковину и, выбросив бычок в окно, затворил форточку. Баскетболисты, громко перешучиваясь и смеясь, наконец покинули туалет. Чонгук выдохнул от облегчения и, выждав некоторое время для верности, выбрался из своего укрытия. Сунув бутылёк в карман брюк, он тщательно вымыл руки под теплой водой, уделяя особое внимание ногтям. Выполняя эту нехитрую процедуру, он размышлял о том, каково это, когда судьба баскетбольного турнира волнует тебя больше, чем предстоящие экзамены. Для выпускного класса такого урока как физкультура не существовало. Нет, он, конечно, значился в официальном табеле дисциплин, необходимых к изучению, но на практике вместо упражнений ученики занимались самоподготовкой в классе. Никто бы не стал загонять тебя в аудиторию палками, но и преподаватель на урок не являлся, а оставался гонять чаи в учительской. Эдакие неписанные внутришкольные правила. Многим студентам это даже приходилось по душе: зачем тратить драгоценные часы на то, чтобы прыгать и бегать, когда можно выучить новый материал или просто восполнить украденные полуночной учебой часы сна? Но сегодня была последняя в этом семестре учебная пятница, а впереди — целый месяц каникул, потому сил тухнуть над учебниками в душном помещении, когда последним уроком в расписании стоит физкультура, не нашлось ни у кого. Даже у старосты Чон Чонгука. Он вместе со всеми вышел на спортплощадку, где удобно устроился на трибунах, доставая из недр рюкзака свой немного потрепанный скетчбук. Остальные ребята разбились по группкам: большинство парней решилось сыграть матч в баскетбол, девчонки же, как и Чонгук, устроились на трибунах, откуда открывался отличный вид на игровую площадку, а если быть точнее, на взмыленных мускулистых баскетболистов. День клонился к вечеру, и солнце уже поумерило свой пыл, да и порывы ветра, прилетавшие время от времени со стороны моря, приятно обвевали влажное от жары тело. Поправив на спине рубашку, чтобы она не липла к коже, Чонгук с нежностью открыл свой альбом. За полгода рисунков в нем накопилось немало, всё больше лица, в основном одноклассников и знакомых, человеческие фигуры, в разных позах и с различных ракурсов, и совсем редко — пейзажи. Рисование было одной из тех немногих вещей, за что он любил жизнь. Оно вытягивало его обратно на свет из таких бездонных пучин апатии, захлёбываясь в которых, он не видел смысла абсолютно ни в чем, даже в том, чтобы продолжать открывать глаза каждое следующее утро. Любимым объектом изображения у Чонгука были люди. Чонгука завораживала самобытность и уникальность черт, присущая каждому человеческому лицу, и ему не по душе была современная мода, заставлявшая людей кроить свои лица, подгоняя их под общепринятые стандарты красоты. Все эти вылепленные хирургами лики звёзд и знаменитостей, глядевшие со всех реклам, билбордов и журналов — идеальные, совершенные, скучные… Например, та же красота Ким Тэхёна, которую художник внутри Чонгука не мог не признать, была живой и немного несовершенной. Его ассиметричные веки, одно двойное, другое — без складки, придавали всему выражению какой-то магнетический шарм, который Чонгук не раз пытался переложить карандашом на бумагу. У Тэхёна вообще было очень живое, по-детски подвижное лицо. В отличие от многих он не стеснялся гримасничать и корчить рожи. Рисовать его было интересно. Странным было то, что при всей своей искушенности в человеческой красоте, Чонгук не мог оценить собственную привлекательность. Разглядывая отражение в зеркале, он видел лишь отдельные черты: большие круглые глаза, крупный прямой нос, маленький рот, с чуть полноватой нижней губой… Но собрать паззл воедино, увидеть лицо целиком почему-то не удавалось. Развернув скетчбук на чистой странице, Чонгук огляделся вокруг в поиске новой модели. Он заприметил на противоположной стороне площадки Лим Исыль – такую же тихоню, как и он сам. Правда у той в отличие от него самого всё же были подруги. Исыль сидела по-турецки на краю футбольного поля и читала. Девочку нельзя было назвать красавицей, но Чонгуку нравилось, как по-лебединому изящно изогнулась её длинная бледная шея, хорошо открытая взору из-за короткой стрижки, пока она склонила голову над книгой. С первых штрихов угольного карандаша ему довольно хорошо удалось ухватить плавные изгибы девичьей фигуры и позу целиком, потому Чонгук сравнительно быстро закончил первый набросок и в целом остался вполне доволен собой. Пока он работал над рисунком, то отвлекся на мгновение, услышав сдавленный писк и смущенное хихиканье девчонок рядом выше. Бросив взгляд на площадку, Чонгук понял, в чем было дело. Некоторые особо разгоряченные игрой спортсмены решили поэпатировать публику игрой топлес. Среди них, кто бы сомневался, был и Ким, вот кто не может прожить и дня без показухи. Чонгук фыркнул себе под нос и вернулся к более приятным вещам. Вторым он изобразил До Ёнджуна. Тот сидел, весь взмокший после игры, на скамейке запасных и наблюдал за ходом матча. Его глаза активно следили за движениями игроков, а губы то сжимались от волнения, то раскрывались в изумлённом «о». Это было забавно. Чонгук был так увлечён процессом, прорисовывая лицо и стараясь придать чертам максимальное сходство, что не заметил, как сам стал объектом для наблюдения. — Вау, это так круто! — послышалось восторженно из-за спины. Чонгук не ожидавший этого, вздрогнул и резко обернулся, но уткнулся лицом в душистый водопад из длинных рыжих волос. Отшатнувшись назад, он увидел сосредоточенное лицо Ынхвы, жующей мятную жвачку и с интересом разглядывающей его работу. Девушка заправила прядь за ухо и встретилась с ним взглядами. — Не знала, что ты умеешь рисовать. — Тут рядом с ней нарисовалось ещё трое одноклассниц. — Посмотрите! Оказывается, Чонгук у нас ещё и художник. Можно взять посмотреть? Чонгук было заколебался, но поддавшись вдруг внутреннему импульсу, кивнул и робко протянул альбом. — Вот же ж! Почему одним всё, а другим — ничего. Хотела бы и я писать тесты на сотки, да к тому же рисовать, как бог, — проныла Юра, вместе с другими листая скетчбук. — Ух ты, ты тут тоже есть, Ынхва! Глянь-ка! — Девчонки склонились над рисунком так низко, что казалось ещё чуть-чуть и столкнутся друг с дружкой носами. — А ты тут хорошенькая! — Эй, что значит «тут»?! Я и в жизни просто отпад, хочешь мне возразить? — Ынхва угрожающе лопнула пузырь из жвачки. — Так-то оно так, — согласилась подруга, поднимая ладони в защитном жесте, — но на рисунке ты какая-то другая. Сказочная, что ли. Вроде ты, но и не ты. — Да, вот посмотрите на Ёнджуна — в жизни полная серость, а на рисунке такой, что глаз не отвести. Хочется смотреть и смотреть, — поддакнула Юра. — А тут есть Ким Тэхён? Хотела бы я на него посмотреть. — Девчонки активнее зашелестели страницами. — Нашла! Послышался единогласный вздох благоговения, на несколько мгновений девочки выпали в осадок. — Я хочу его себе. Буду хранить под подушкой, а когда будет грустно, доставать и… — Что ты собралась делать с нашим общим Тэхёном, извращенка?! — Ынхва убрала руки со скетчбуком подальше от подруги. — И не приближайся! А то ещё закапаешь рисунок слюной. — Как тебе это удаётся? — обратилась Юра к смущённому похвалой Чонгуку. — Удаётся что? — Делать людей такими красивыми. Все взгляды присутствующих, словно горячие лучи софитов, сошлись на мальчике. Он чувствовал их жар у себя на щеках. Не зная, куда деть себя от столь пристального внимания, он потупил взор, пониже опустив голову. — Я не знаю… П-просто в каждом человеке есть что-то, что кажется мне красивым… И к-когда я рисую, я больше всего сосредотачиваюсь именно на этом. Наверное… — несколько скомкано закончил он. — О, вот оно как… — Что за сыр-бор? Что-нибудь интересненькое? Только не это. На лестнице, прямо возле мест, где расположилась их компания, стоял с полотенцем на шее и бутылкой минералки в руке Ким Тэхён. Его влажные от пота волосы, удерживаемые спортивной банданой, были откинуты назад, демонстрируя всему миру уверенный взлёт бровей. Видимо, за беседой они и не заметили, как прозвенел звонок с урока — площадка уже практически опустела, школьники направлялись кто прямиком к школьным воротам, кто в сторону раздевалок. — Тэхённи-оппа, смотри! Ты знал, что наш староста умеет так здорово рисовать? — Ынхва, не спрашивая у Чонгука дозволения, кинулась с большим энтузиазмом показывать подошедшему начинку скетчбука, с особенным придыханием комментируя портреты самого Тэхёна. — И в самом деле, очень талантливо, — вполне искренне похвалил рисунки Тэхён, но Чонгук не мог сказать наверняка, так как не видел выражение его лица. Он не решался смотреть на верхний ряд, туда, где стоял рядом с девчонками, возвышаясь над всеми башней Намсан, баскетболист. — Чонгук говорит, что в каждом человеке он может увидеть нечто привлекательное, и рисуя, делает акцент именно на этих чертах. Поэтому люди в его работах выходят такими… такими завораживающими. — Любопытненько! — Чонгука аж подбросило на месте: сложив руки на спинку сидения, расположенного прямо под ним, и уложив поверх подбородок, на него пялился Хан Шивон. И когда только этот парень успел так незаметно подкрасться? Чонгук вжался назад, ошарашенный столь наглым вторжением в своё личное пространство. — Если в каждом человеке есть что-то привлекательное, то что же это в моём случае? — Шивон склонил голову к плечу, кокетливо хлопая ресницами. В любое другое время это могло показаться Чонгуку даже забавным, если бы не вся ситуация, которая буквально выбила у него почву из-под ног. Кажется, румянец с его лица уже переполз и распространился на всю шею. Было просто нестерпимо жарко. Чонгук проморгался и, отведя взгляд в сторону, наконец промолвил: — У тебя — высокие мужественные скулы и глаза. Такие в народе ещё раньше называли «око феникса». — Ого, — Шивон присвистнул, трогая пальцами свои скулы, — теперь буду в курсе о своих сильных сторонах. — Он подмигнул мальчику, вгоняя того ещё сильнее в краску, если это вообще было возможно. — Только смотри, не зазнайся, — посмеиваясь, подал голос Тэхён. — Расслабь лепесточки, цветочный мальчик. Никто не сравнится с тобой в красоте, — так высоко, как только позволял его сиплый голос, пропел Шивон. — Хочешь, подарю тебе зачарованное зеркальце? Будешь заглядывать в него каждый раз, как твоё самолюбие захочет, чтобы его пощекотали. Глядишь, и разбитых сердец поубавится. Да, девчонки? — Пошёл ты, — беззлобно отмахнулся Ким. — Кстати о птичках, что там с посиделками? Всё в силе? — О да, как я мог забыть! — Шивон театрально хлопнул себя по лбу. — Дамы и господа, не соизволите ли почтить своим присутствием скромное торжество в честь дня моего рождения? Будут реки алкоголя и много веселья. — он подмигнул девчонкам. — И ты, староста, тоже приходи. Мы не кусаемся, хотя… — Шивон бросил насмешливый взгляд на Кима, — говорить могу только за себя. Я-то безобиднее младенца, а вот что там на уме у некоторых типов, можно только догадываться. — Хватит молоть чепуху! — раздражённо цокнул Тэхён, закатывая глаза. — Молчу-молчу! — лыбясь во все тридцать два зуба заверил друга Шивон. — Тогда всю дополнительную инфу скину попозже в катоке*. — Эй вы там, наверху! Сколько можно трепаться?! — раздалось с подножия трибун, и все ребята обернулись на голос. Уже переодевшийся в школьную форму капитан стоял на кирпично-красных беговых дорожках, огибающих кольцом спортивную площадку. На каждом плече у него висело по рюкзаку. — Ты собираешься переодеваться? — обратился к Киму Шивон, поднимаясь на ноги. — Не-а, так пойду. — Ты в курсе, что воняешь, как скунс? Распугаешь всех пассажиров в метро. — Просто заткнись, — обессилено выдохнул Тэхён, двинувшись вниз по лестнице. — Я сегодня своим ходом. Компания направилась в сторону школьных ворот. О Чонгуке разом все позабыли, что ни капли его не огорчило. Он молчаливой тенью плёлся в конце процессии из весело щебечущей группки одноклассников. Ынхва, чрезвычайно довольная собой, что успела первой уцепиться за локоть Кима, глупо и невпопад хихикала над всеми его фразами, буквально заглядывая тому в рот. Как такое поведение вообще может кому-то нравиться? — Ого, вот это я понимаю горячая штучка! — Шивон залихватски присвистнул, указывая в сторону школьной парковки, на которой обычно оставляли свои автомобили преподаватели. Чуть в отдалении от основного скопления машин, опершись на капот серебристого BMW, стояла дама в стильном брючном костюме, который выгодно подчёркивал её точёную фигурку. Глаза женщины были скрыты за крупными стёклами солнцезащитных очков, но даже так можно было судить о её привлекательности. — Разве это не матушка Чонгука? — поинтересовалась Юра, оглядываясь на мальчика. У Чонгука всё похолодело внутри. Он резко вскинул голову, вместе со всеми смотря в указанном направлении. Что она здесь забыла? — Похоже, кто-то родился с серебряной ложкой во рту. Да, cтароста? — завистливо протянул Квансу. — Смотри, ядом не захлебнись, — одёрнула его Ынхва. — А я что? Я ничего. Просто не могу понять, что он забыл в нашей простецкой школе. С его деньгами можно было бы пойти учиться в частную, там и образование получше. Оставаясь глухим к комментариям и вопросам одноклассников, Чонгук откололся от их компании и на негнущихся ногах преодолел пространство парковки, разделявшее его с матерью. — Мама, здравствуй. — Его пальцы до побеления сжали лямки рюкзака. — О, наконец-то ты вышел. Я вся вспотела, пока тебя ждала, — с лёгким недовольством в голосе произнесла миссис Чон, блокируя экран смартфона, на котором до этого что-то увлечённо печатала. Она оттолкнулась от капота и открыла дверцу со стороны водителя, чтобы элегантным движением забраться внутрь. Ещё бы ты не вспотела, по такой-то жаре! Не надо было стоять на солнцепёке у всех на виду, можно было просто с комфортом подождать в прохладном салоне автомобиля. Или вообще не приезжать. Чонгук, естественно, не озвучил свои мысли, а просто молча проскользнул на соседнее сидение, пристёгивая ремень безопасности. — Я улетаю в Японию на пару дней, самолет сегодня в девять. Вот и решила отвезти тебя в хагвон да заодно попрощаться. — Говоря это, женщина вытянула шею, чтобы получше видеть происходящее справа от себя, и вырулила со стоянки. — Сделай кондиционер похолодней. Чонгук только угукнул что-то нечленораздельное и, выполнив просьбу, откинулся на сидение, уставляясь в окно. Они ехали в полном молчании. Тогда на очередном светофоре миссис Чон, запорхав длинными, худыми пальцами над магнитолой, включила музыкальное сопровождение. Салон заполнили чувственные переливы фортепиано за авторством своего любимого композитора — Клода Дебюсси. Поистине выдающийся композитор, на которого у Чонгука уже успел выработаться рвотный рефлекс. Пропитавший собой, казалось, каждую частичку кожаных сидений аромат дорогих духов, которые носила его мать, также скорее душил, чем услаждал обоняние. Кто бы знал, как ему осточертел весь этот вылизанный лоск, за фасадом которого пряталась лишь пустота. Спустя полчаса, которые длились по его ощущениям целую вечность, колёса автомобиля затормозили возле главных ворот университета, при котором располагался хагвон. Чонгук ухватился за ручку двери, желая поскорее выпорхнуть на свободу, но мать окликнула его: — Сына, подожди. — Закопошившись в клатче, она выудила изнутри несколько купюр и пару энергетических батончиков, которые были в ходу среди загруженных учёбой студентов. — Держи. И купи себе в автомате чего-нибудь попить, только не кофе. От него тебя будет клонить в сон, а нам нужна полная боевая готовность, ведь так? — Её бордовые губы растянулись в милой улыбке, и Чонгук невольно зацепился взглядом за маленькую родинку под пухлой нижней губой. Точно такая же была и у него самого. — Спасибо. — Чонгук принял из рук матери вещи и кивнул на прощание. — Удачной тебе поездки. Хлопнув дверцей, он направился к турникету при входе на территорию университета, краем сознания отмечая, что не слышит шуршания шин об асфальт. Мазнув пластиковым пропуском по табло валидатора, он поздоровался с охранником и быстро зашагал по гравийной дорожке, бежавшей сквозь аллею, разбитую перед учебным корпусом.

***

your king: Вписка 8 августа у меня в гараже. Подваливайте вечером к 6. Ловите геолокацию. titanium: Пацаны, без своей алкашки не приходить. Девчонки, отсутствие трусиков — обязательно. foxy girl: Квансу, ты в конец ахуел? your king: Заткнись придурок, ты мне сейчас всех цыпочек распугаешь! titanium: Что? У каждой вечеринки свой дресс-код. vante: LOL с такими друзьями и врагов не надо… — Кто тебе там всё написывает? — … — Чонгук?! — Чего? — Мальчик вынырнул из смартфона, который разрывался от кучи входящих сообщений последние десять минут, с тех самых пор, как его включили в общий чат по дню рождения Шивона. Нужно как-то отключить виброрежим. — Ешь спокойно, не отвлекайся! — Хорошо, мам. — Он уже начал тосковать по выходным, когда был предоставлен лишь самому себе. Жаль, что командировка матери закончилась так скоро. — Кстати, как ты написал итоговую проверочную работу по математике? — Я справился… э-эм… довольно неплохо. Конечно, можно было и лучше, но материал был сложный. Даже учитель Пак так сказал, и… — он осекся, видя, как мать застыла с ложкой супа на полпути, не донеся её до рта. Она демонстративно медленно, положила прибор на салфетку. — И какой балл? — сухо спросила она, так и не подняв глаз от тарелки, в которую уперлась пустым, отсутствующим взглядом. Её сухие руки бездумно разглаживали складки на скатерти, отчего можно было увидеть, как жилки ходят под тонкой пергаментно-белой кожей. Чонгук сглотнул и едва слышно прошелестел: — Восемьдесят два. Лицо госпожи Чон исказила такая гримаса страдания, будто услышанное причинило ей едва ли не физическую боль. Она резко выдохнула и распахнула до этого крепко зажмуренные глаза. Отвернувшись от Чонгука, женщина сморгнула подступившие слёзы, беспорядочно бегая покрасневшими глазами по предметам в столовой. Желудок в животе мальчика сделал кульбит, руки мелко задрожали, и чтобы хоть как-то взять контроль над своими конечностями, он спрятал их под стол, с силой вцепляясь ногтями в колени. Страх, который успел немного угаснуть, пока она была в отъезде, вновь начал накатывать на него. Слева раздался лязг палочек о тарелку, разбивая повисшую над столом невидимым куполом мертвую тишину, отчего натянутый как струна Чонгук вздрогнул — мистер Чон продолжил как ни в чем не бывало поглощать ужин. — Ты же знаешь, этого мало, — тихо произнесла госпожа Чон. — Тебе не хуже меня известно, что порог для абитуриентов минимум девяносто четыре. И кто знает, какая конкуренция будет в этом году! — На последних словах голос женщины взвился вверх, теряясь где-то меж потолочных балок. Чонгук сделал глубокий судорожный вздох, прежде чем ещё раз предпринять попытку защититься: — Н-но мой результат первый на нашей параллели. — Как мальчик ни старался звучать уверено, связки все же подвели его, дав петуха. — Я делаю всё от себя зависящее, чтобы показывать хорошие результаты. — Ты делаешь недостаточно! Мне плевать на внутришкольный рейтинг! Плевать, слышишь?! — Она сделала паузу, чтобы поумерить свой пыл. — Нужно мыслить масштабнее. Кому в Национальном университете при поступлении будет дело до того, что какой-то там мальчик блистал в провинциальной школе. И нашел с кем себя сравнивать. С посредственностью! Низко же ты опустил свои стандарты, сын. Нужно равняться на лучших, только так человек способен чего-то добиться в этой жизни. Госпожа Чон сделала умеренный глоток красного вина, но не опустила бокал на стол, а продолжила перекатывать тонкую ножку между пальцев, безучастно разглядывая, как преломляется и играет рубиновыми отблесками в напитке свет. — Я вот думаю, что я делаю не так… Может, я плохая мать? — Ну что ты, дорогая. Ты делаешь, все от себя зависящее! — заверил её мистер Чон, кладя свою ладонь поверх её и сжимая пальцы в утешающем жесте. Кажется, он наконец решил выйти из роли молчаливого наблюдателя. — Ты записала Чонгука на все возможные хагвоны, и он прилежно посещает их каждый вечер после школы. Ты усердно работаешь, чтобы мы могли покрывать все дополнительные расходы, в том числе и репетиторов для Чонгука. При всём при этом ты успеваешь вести домашнее хозяйство, готовишь, убираешь, стираешь. — Перечисляя, мужчина загибал пальцы, чтобы нагляднее показать вклад его любимой женщины в дела семьи. — Я, конечно, стараюсь помогать тебе по мере своих возможностей. И я бы безусловно хотел сделать для тебя больше, но ты и сама знаешь, что сейчас непростые времена. Все мы в фирме, кто из среднего звена, ходим под дамокловым мечом сокращения. Поэтому переработки — это вынужденная мера… Госпожа Чон ничего не ответила на реплику мужа и, высвободив руку из-под мужской ладони, переплела пальцы в замок, подпирая ими подбородок. Она вновь обратилась к Чонгуку, который на протяжении всей разразившейся тирады сидел ни жив ни мертв, приросши к стулу. Объятый странным чувством нереальности происходящего, он будто наблюдал за ситуацией со стороны. Голоса родителей звучали приглушенно и как бы издалека, словно их разделяла толща воды. И казалось, будто это не его, а чья-то чужая мать выговаривает за оценки не его, а какого-то другого сына. — Чонгук-а, — начала уже более мягким тоном женщина, — Сеульский Национальный Университет был нашей заветной мечтой со времен начальной школы, когда ты продемонстрировал свою академическую одаренность. Ты ведь очень умный мальчик, и я знаю, что ты способен на большее. — Она улыбнулась, проникновенно глядя сыну в глаза. Но мгновение оттепели продлилось недолго, и когда она взяла слово вновь, то от её речи повеяло прохладой. — На неделе я наводила порядок в твоей комнате и нашла там альбом для рисования. — Тут она помедлила, ожидая реакции сына, но тот всё так же спокойно и безэмоционально смотрел куда-то в район её подбородка. — И тогда я вспомнила, что застала тебя рисующим на прошлых выходных. Ты тогда мне сказал, что у тебя небольшой перерыв и ты совсем скоро вернешься к домашним заданиям. В тот момент я подумала, что нет ничего страшного в небольшой смене деятельности. Однако когда я просматривала твои рисунки, то обратила внимание на даты. Иногда ты успевал закончить по две-три работы за день. Теперь же, принимая во внимание твою упавшую в последнее время успеваемость, я делаю вывод, что, возможно, именно твоё чрезмерное увлечение рисованием помешало тебе отдать должное внимание учебе. Ну что ж, рано или поздно это должно было произойти. Чонгук даже удивился, как его отпустило после этих слов. Кажется, он вообще перестал что-либо чувствовать. — Я считаю, что до выпускных экзаменов тебе лучше отложить игрушки в сторону и сосредоточиться на главной цели. А именно — поступлении. Я так же подумаю, что можно сделать с нашим бюджетом, чтобы высвободить необходимую сумму, так ты сможешь ходить на дополнительные занятия ещё и по выходным. — Дорогая, ты уверена, что это… — Да, уверена. А теперь я отправляюсь спать, у меня просто невозможно разболелась голова. — Госпожа Чон отодвинула от себя тарелку с недоеденным ужином и поднялась из-за стола. — И не забудь милый, что на тебе сегодня посуда. — Она клюнула мужа в щеку, и обогнув торец стола, приласкала сына, поворошив ему на прощание волосы. Они сидели в молчании, слушая, как удаляются звуки её шагов, пока она покидала столовую и поднималась по лестнице наверх. Когда дверь, ведущая в родительскую спальню, захлопнулась, господин Чон прочистил горло и как-то неловко, избегая смотреть мальчику прямо в лицо, сказал: — Парень, твоя мать очень любит тебя. Не огорчай её. — Он взял палочки, чтобы просто хоть чем-то себя занять, и начал бездумно ворошить ими еду у себя в тарелке. — Пускай ты мне и не родной, но поверь, я хочу для тебя только лучшего… Ваша школьная доля незатейлива. Не надо, как взрослым ломать обо всем голову — просто бери и учись так усердно, как только можешь. Потом поступи в приличный вуз, который обеспечит тебя в будущем хорошим куском хлеба. Понимаю, в юности ветер гуляет в голове, и на мир смотришь несколько легкомысленно, в приоритете совсем другие вещи, уж точно не учеба. Тут он усмехнулся, будто вспомнил нечто забавное из своего прошлого. — Сам таким некогда был, потому не имею права осуждать. Только вот взрослая жизнь устанавливает свои правила. Она гораздо сложнее и вместе с тем прозаичнее, чем может казаться в вашем нежном возрасте, когда смотришь на все через розовые очки. Тот младостарческий тон, с которым мистер Чон вел свою проповедь не вызывал в Чонгуке ничего, кроме еле тлеющего внутри раздражения. Он с нетерпением ожидал, когда отчим сочтет свой воспитательный долг выполненным. Но мистер Чон, видимо, еще не исчерпал своего красноречия, потому продолжал: — Я говорю об этом, поскольку сам вдоволь нахлебался из-за своей самонадеянности, и очень потом жалел, что не слушал в свое время мудрых советов старших. Потому не повторяй моих ошибок, твоя молодость — это капитал, распорядись им правильно. И помни о крови, поте и слезах, что вложила в тебя твоя мать. Не подведи её. Успев хорошо изучить натуру своего отчима за те недолгие три года, что он жил в их с матерью доме, Чонгук не имел особых ожиданий и иллюзий на его счет, так ему по крайней мере казалось. Тогда откуда взялось это разочарование? Самому от себя смешно. Если и можно было сделать этот вечер ещё паршивее, нежели он был до этой неловкой беседы, то мистер Чон справился с этой задачей просто превосходно. — Я услышал вас, ачжосси. Думаю, мне есть над чем поразмыслить этим вечером, — произнес Чонгук так вежливо, как только был способен. — А теперь я, наверное, пойду к себе. Что-то аппетит совсем пропал. Удаляясь к себе в комнату, он услышал громкий хлюпающий звук, с которым мистер Чон втянул в себя лапшу. Его передернуло. Насколько он запомнил, мужчина разделался со своей порцией лапши ещё в самом начале ужина. Выходило, что теперь он доедал остатки либо из его, либо из тарелки матери. Вроде бы ничего такого — не пропадать же еде понапрасну, но он никак не мог отделаться от чувства отвращения, поднявшегося в нём. Перепрыгивая через ступеньки, Чонгук быстро преодолел лестничный пролет и уже меньше, чем через минуту был в своей комнате. Кончики его пальцев покалывало от предвкушения.