Хороший мальчик

На следующее утро он впервые в своей жизни чуть не опоздал на урок, ступив в класс практически со звонком, и не сказать, чтобы это была случайность, скорее наоборот. Быстро прошмыгнув на своё место, Чонгук поблагодарил небеса за то, что ему не пришлось идти вдоль рядов до своей парты, иначе он точно на полпути свалился бы в обморок. Переведя дух, Чонгук прислушался к окружающей обстановке: никаких косых взглядов или перешептываний, просто обычное утро четверга, стеклянные глаза не выспавшихся одноклассников, которые, превозмогая себя, пытались вникнуть в хронологию событий и методы достижения экономического рывка послевоенных годов — все-таки про «Чудо на реке Ханган» должен знать каждый уважающий себя кореец. Может, всё начнется на перемене? Если так, у него есть ещё целые — возможно, последние в его школьной жизни — сорок пять минут блаженного спокойствия и безмятежности. Урок пролетел невообразимо быстро, так что Чонгук, считавший, что уже в достаточной мере себя подготовил, не смог подавить волну ужаса, поднявшуюся в нем, когда после звонка дверь классной затворилась за их пожилым учителем истории. Дрожащими пальцами он подцепил крышку парты, чтобы достать изнутри учебник для следующего урока, и обомлел, увидев тот самый злосчастный блокнот аккуратно лежащим поверх стопки тетрадей. О событиях вчерашнего дня напоминали лишь грязные разводы на обложке, оставшиеся после того, как Вонхё чутка потоптался по ней во время их разборки. Слегка приоткрыв альбом, так чтобы со стороны нельзя было ничего разглядеть, он перелистал страницы и обнаружил, что на месте одного из портретов — самого удачного и самого откровенного по мнению Чонгука — была лишь неряшливая бахрома оторванной бумаги. Рисунок был навеян воспоминанием с их осенней вылазки на пляж. На нем обнаженный по пояс Тэхён полулежал на локтях, отчего напряженные мышцы пресса деликатно проступали под кожей, а влажные волосы, завиваясь, спадали ему на глаза. Сама поза и томный взгляд были буквальным воплощением ленивой расслабленности и порока. В этом портрете было столько неловких для стороннего взгляда деталей, прорисованных с таким бережным вниманием и трепетом, на какое равнодушный человек просто не был способен… — Прости, я взял себе один в качестве компенсации. — Чонгук вскинул голову: в проходе между партами стоял, засунув руки в карманы брюк и слегка ссутулившись, Тэхён. — Хотя кому я вру, он просто слишком мне приглянулся, — попытался отшутиться баскетболист, но голос его звучал неестественно, а улыбка вышла пластмассовая-препластмассовая. Особенно это было заметно на фоне настороженных глаз, которые не мигая вперились ему в лицо. — Приглянулся? — глупо повторил Чонгук, сжимая блокнот, отчего острые углы обложки до боли впились ему в пальцы. — Да. Я не знал, что стал твоей любимой моделью. Если бы ты обмолвился об этом, я бы специально для тебя попозировал. Но… почему именно я? — Ты… — Слова встали комом в горле, прикрыв для уверенности глаза, он выдохнул своё признание: — Очень красивый. — Ты так считаешь? — Тэхён как-то странно дернул плечом. Он вообще вел себя несколько суетливо, было ощущение, что ему неуютно в собственном теле. — Да. Мне нравится тебя рисовать. — Понятно… — Баскетболист неловко переступил с ноги на ногу. — Если тебе интересно, всю эту западню подстроил Ёнджун. И он уже получил своё наказание. Чонгук невольно бросил взгляд в другой конец класса, где сидел одноклассник. У парня была разбита губа, а в уголке до сих пор виднелись следы запекшейся крови. — Тебе за это ничего не будет? Завуч сказал… — Нет. Это Шивон постарался. Всё что мог сделать я, это уговорить Квансу выпнуть его из команды. Он долго сопротивлялся, но в итоге уступил. Придётся теперь натаскивать парней со скамейки запасных… — А что в итоге с твоим наказанием? — Всё обошлось малой кровью. Во время обеденного перерыва буду красить стены в старом классе на четвертом этаже — они собираются ввести его в эксплуатацию со следующего семестра. — Думаю, вдвоём мы справимся быстрее. Как-никак, это из-за меня ты попал в неприятности. — Стоило Чонгуку закончить фразу, как он тут же пожалел о том, что ляпнул её так необдуманно. В классе один на один с Тэхёном? Раньше он бы не увидел в этом ничего сверхъестественного, но только не сейчас.

***

Они сидели утомленные работой в практически пустом кабинете — все остальные ушли на обед — и ели, запивая соком, кимпам из пластиковых упаковок, за которым сгонял в столовую Тэхён. За покрытым морозным инеем окном завывал по-морскому пронизывающий влажный ветер. Холод стоял собачий, не спасали и хиленькие кондиционеры работавшие на полную, так что даже в помещениях многие ученики не снимали верхней одежды и на уроках так и оставались сидеть в пуховиках. Шивон, который как верный друг решил подсобить Киму в покраске стен, сидел тут же и жаловался на заляпанные краской пальцы, которые всё никак не желали отмываться. Ещё денёк такого ударного темпа передовиков труда, и с покраской будет покончено. Внезапно Чонгук ощутил, что рука Шивона опустилась на спинку стула позади него, чуть касаясь поясницы, но не предал этому особенного значения, но только не Тэхён, сидящий напротив. Проигнорировав колючий взгляд исподлобья, Хан как ни в чем ни бывало обратился к Чонгуку, при этом его ладонь уже гораздо более нагло помацала его за талию: — Чонгук-а, а ты неслабо вытянулся за эти полгода. Сантиметров пять прибавил, не меньше. — Чон безразлично пожал плечами, продолжая с набитыми, как у хомячка, щеками, пережевывать рис. — Возмужал, похорошел. Я слышал, как об этом шептались в раздевалке девчонки. Держу пари, ты соберешь богатый урожай шоколада этим Рождеством. Думаю, тебе будет из чего выбирать, и в Сочельник ты один точно не останешься. Тэхён даже жевать перестал, а палочки замерли на полпути к упаковке с роллами. Он с усилием проглотил пищу и, громко присёрбывая, высосал остатки сока из упаковки. Шивон, наблюдавший за ним краем глаза, прикусил язык, чтобы не рассмеяться. — Может, подсказать тебе чего? Хён с радостью поделится опытом, чтобы всё прошло, как по маслу. — Парень поиграл бровями, явно намекая на что-то непотребное. Чонгук перевел на него недоуменный взгляд, заторможенно хлопая ресницами. — Мать моя женщина, какой же ты сладуся! — Хан умиленно потрепал его по щеке, но отвлекся на звук, с которым палочки Тэхёна упали на пол. Шивон в притворной невинности обратил наконец внимание на друга, вынырнувшего из-под парты, и нервно сглотнул — потемневший взгляд Кима не предвещал ничего хорошего. На всякий случай Хан прибрал свои конечности, отодвигаясь от Чонгука подальше, но вербально наступление не прекратил: – Я вот тоже собираюсь предпринять кое-какие действия. Человек, на которого я нацелился, слишком лакомый кусочек для многих. Боюсь, уведут прямо из-под носа, а мне и останется, что только локти кусать. — Хан неожиданно подмигнул Чонгуку, отчего тот окончательно потерял нить происходящего. — Я, конечно, неказистый, но думаю, мою смелость можно посчитать довольно трогательной. У Тэхёна, пожиравшего взглядом хитрющее и самодовольное выражение лица своего товарища, чуть ли пар из ушей не валил. В тот самый момент, когда Ким начал подозрительно подбираться, сжимаясь, словно тугая пружина, Шивон, хлопнув в ладоши, неожиданно произнес: — Схожу-ка я к автомату за соком. Тэхён, тебе ещё купить? — Парень вскочил на ноги и, не дожидаясь ответа на первый вопрос, накинул следом ещё и второй. — Персиковый, я прав*? — и, похлопав опешившего Кима по плечу, в припрыжку выбежал из класса. Тэхён и Чонгук, проследив, как массивный из-за толстого пуховика силуэт Хана скрылся в коридоре, синхронно сделали глубокий вдох. Чонгук по-прежнему чувствовал себя глупо и потерянно, баскетболист же, напротив, усмехнулся и понимающе покачал головой. До него наконец дошел смысл разыгранной только что сценки, но легче от этого не стало. Парень потер о колени заколовшие в волнении от предстоявшего разговора ладони, а Чонгук продолжил с преувеличенной увлеченностью поглощать обед. Некая недосказанность, преследовавшая их с того самого случая с блокнотом, и напряжение, которое она вызывала, особенно усиливались в моменты, когда ребята оставались наедине. Их тела, словно мощные магниты, вибрировали, стоило им подойти к друг другу на сколько-нибудь близкое расстояние. От неловкости они избегали смотреть друг другу в глаза, но и быть порознь тоже не получалось. Однако, бывало, Чонгук ловил на себе чужой взгляд. То был страшный взгляд — глубокий и чёрный, как самая беззвёздная ночь. Пронзающий, обжигающий, почти безумный. Никогда прежде никто не смотрел на него такими глазами. Он чувствовал себя в подобные моменты совершенно голым и беззащитным. Вот и сейчас Тэхён мучил его этим своим странным выражением. Хотелось спрятаться. — Я всё хотел спросить, — Ким не мог не кусать свои губы в перерывах между словами, — ты же придешь на наш матч в четверг двадцать четвертого? — Ох, я… — Чонгук уже хотел сказать «я не смогу, у меня же хагвон в шесть», но просто не нашел в себе сил. Какой к черту хагвон, когда в глазах напротив столько немой мольбы, будто для баскетболиста это вопрос жизни и смерти. — Наверное… нет, я точно уверен, что приду. — Я рад, — шумно выдохнув, Тэхён расслабленно откинулся на сидении, смущенная улыбка робко тронула его губы. — Я очень боялся, что ты скажешь, что из-за дополнительных занятий не сможешь прийти. Стыд окрасил скулы в розовый. Спрятав взгляд у себя в руках, которые, пытаясь совладать с тревогой, начали рвать салфетку на маленькие клочки, Чонгук пролепетал: — Вы столько готовились. Какой из меня друг, если бы я не пришёл вас поддержать. Он не увидел, как потух огонь, бушевавший в направленных на него расширенных зрачках, оставляя после себя лишь сдержанно и неуверенно тлеющую надежду.

***

Сочельник выпадал на четверг, за ним следовали три дня рождественских каникул, а с началом января начиналась финишная прямая до выпускных экзаменов, которые должны были завершиться за несколько дней до Соллаль*. С наступлением весны они разбредутся по университетам и их жизни вряд ли когда-нибудь ещё пересекутся. Поэтому баскетбольный матч, назначенный на двадцать четвертое декабря, должен был стать последним ярким пятном среди воспоминаний о старшей школе. В их сборной было совсем мало выпускников, может, поэтому администрация школы решила всё-таки сжалиться и оставила эту маленькую радость ученикам. Им предстояло сыграть с соседней школой, перешедшей из государственной в статус частной лишь несколько лет назад. С приходом учеников из более состоятельных семей, способных проплачивать своим детям самые лучшие хагвоны, рейтинг успеваемости сильно вырос, и директор новоявленного «элитного» заведения начал сильно задирать нос, что нанесло чуть ли не личную обиду директору их школы. Поэтому победа в матче была вопросом чести: если они не могут утереть им нос в учебе, то просто обязаны сделать это в спорте. Не собирая второпях вещи, как должен был бы, соберись он бежать на дополнительные занятия, Чонгук с трудом справлялся с терзавшей его тревогой. Все вокруг были крайне оживлены и, весело переговариваясь, направили стопы в спортивный зал. Следуя в оживленном потоке, он успокаивал себя тем, что один прогул ничего не решит, а без его поддержки друзьям просто не обойтись. К тому же, если уж положить руку на сердце, ему было до чертиков любопытно поглазеть на игру Шивона и особенно Тэхёна, об их способностях ходили легенды — Чонгук сам удивился проснувшемуся в нем интересу к спорту (к спорту ли?), раньше чужое мастерство его не сильно волновало. Войдя в зал, Чонгук увидел махавшую ему с третьего ряда Ынхву. Девушка, изнывая от волнения, дрожащими руками развернула и показала ему собственноручно нарисованный плакат: кислотно-зеленые буквы в окружении таких же кислотно-оранжевых полосатых хвостов и черных отпечатков лап в нахальной манере прославляли «Пусанских тигров» — именно такое название носила их школьная сборная. Чонгук ни в какую не согласился надевать поверх пиджака идиотскую футболку болельщика, которые менеджер баскетбольного клуба раздавала, ходя по рядам, зато ему не удалось увернуться от ловких рук одноклассницы, успевшей подушечками больших пальцев пометить его щеки двойными красными полосами, напоминавшими боевую раскраску северо-американских индейцев. Из-за того, что матч проходил на их площадке, группа поддержки со стороны команды соперников — «Синих чаек» — сильно уступала в количестве, и была лишь маленькой каплей по сравнению с рыжим морем «тигров». Моральное преимущество было козырем в их рукаве, следовало разыграть его правильно. Бездумно вертя в руках пеструю дудку болельщика, Чонгук нашел взглядом Тэхёна, сидящего на скамейке среди остальных баскетболистов, получавших последние наставления от своего тренера. Парни кутались в форменные спортивные куртки, натягивая вороты повыше на подбородок, а рукава — на кончики пальцев. Температура в зале не сильно отличалась от температуры за окном, но была надежда, что от такого количества людей воздух скоро прогреется, а сами баскетболисты сгонят холод после разминки. Но вот дали свисток, и разыгрывающие взмыли в воздух в попытке заполучить мяч для своей команды. Чонгук еле поспевал за молниеносными передачами, бешено следя глазами за скользящим из рук в руки мячом. Обе команды в первые же минуты набрали очков по шесть. Самые зрелищные мячи с их стороны забивал Шивон, игравший на позиции форварда. Получив пас, он прокладывал своей массой себе дорогу к кольцу и обрушивался на него мощным слэм-данком. Чонгук был прав, когда думал, что от одного его вида у противника поджимались кишочки. Тэхён же играл за атакующего защитника, он отвечал за подстраховку атак и больше отдавал пасы, чем забивал сам, но если и забивал, то чаще всего делал это элегантным трехочковым. Однако в его амплуа были особые риски, ведь именно он блокировал «снайперов» команды противника, потому был особенно подвержен травмам. «Тигры» и «чайки» очень долгое время шли ноздря в ноздрю, близился конец последней четверти, а разрыв по-прежнему был минимальный, но в пользу полосатых. Тогда команда противника начала играть жёстче и наглее, надеясь перетянуть лидерство на себя. В одну из атак форвард «чаек» грубо толкнул пасущего его Тэхёна в грудь, отчего последний вылетел за линию площадки, проскользив по гладкому полу на груди. Трибуны поднялись на ноги, возмущенно гудя и топая ногами. Раздался пронзительный свисток судьи. С ухнувшим в пятки сердцем Чонгук наблюдал, как товарищи помогли Киму подняться. Он прихрамывал, а на подбородке красовалась кровавая ссадина. В еле сдерживаемом волнении Чон следил, как однокласснику обрабатывают рану, заклеивая её широким пластырем. Обговорив что-то с тренером, Тэхён поковылял на половину противника — он готовился пробивать три штрафных. Весь зал затаил дыхание, если он забьет хотя бы два из трех, то «тигры» уйдут в сильный отрыв, который едва ли можно будет преодолеть за оставшиеся полторы минуты игры. Первый бросок — попадание. Гулкие удары мяча о пол. Полная концентрация. Второй бросок — попадание. Зрители все ещё боялись издавать лишние звуки. Чонгук сглотнул, завороженно наблюдая как стекает капелька пота с чужого виска, как серьезен и целеустремлен взгляд баскетболиста из-под пропитавшейся потом челки. Вот он опять несколько раз отбивает мяч о пол, мускулы плавают под его кожей. Широкие ладони вращают шершавый мяч, возвращая сознание в момент здесь и сейчас. Выдох. Бросок. Мяч идет по канве кольца. Шелест сетки. Попадание. Зал взрывается. Вскинув крепко сжатый кулак в воздух и потрясая им, Ким удовлетворенно идёт на скамейку запасных досматривать матч. Никто пока и не вздумал расслабляться. «Чайки» далеко не с птичьей хищностью до последней секунды стараются вырвать победу из усатой пасти, но всё же не судьба. Раздается сигнал об окончании матча. Трибуны поднимаются на ноги, скандируя имена баскетболистов. Сами победители смеются и носятся по площадке, как угорелые. Шивон, с диким криком и улюлюканием пробегает мимо первого ряда болельщиков и отдает всем желающим пять. Чонгук же видит только Тэхёна, который, пожав тренеру руку, повернулся к трибунам и скользит теперь по беснующимся рядам жадным взглядом. И вот тэхёновы глаза находят среди ликующей разномастной толпы его собственные. Баскетболист счастливо и искренне улыбается, но что-то ещё, более громогласное и воинственное, плещется сейчас в пламенеющих радужках. Чонгук забывает, как дышать — столько всего откровенного он видит на чужом лице, что становится не до смеха. Тут на Кима налетают ребята из команды, наперебой хлопая товарища по спине и по плечам, сбиваясь в один многорукий и многоногий клубок торжества и безудержной радости. Только спустившись в холл, Чонгук осознал, что не может нащупать ни в карманах брюк, ни в пуховике свой смартфон. В рюкзаке его тоже не оказалось. Возможно, он обронил его на трибунах. Развернувшись, он побрел «против шерсти» назад, лавируя между устремившимся к выходу веселыми и шумными компаниями учеников. Зал к этому времени уже опустел, о недавнем триумфе свидетельствовали только разбросанные повсюду обертки, бумажки и конфети, которые оставила после себя толпа невоспитанных подростков. Не завидует он классу, который будет дежурить в понедельник. Поднявшись на третий ряд и установив своё недавнее местоположение, Чонгук наклонился пониже, заглядывая под пластмассовые сидушки. К величайшему облегчению телефон лежал целёхонький тут же на полу. Когда он уже разгибался, то услышал, как щелкнула, открываясь и закрываясь, дверь. — Чонгук? Юра была права, ты всё-таки здесь, — голос говорившего исказился гулким эхом, наслоившимся поверх первоначального тембра, пока звук отражался от стен и высокого потолка. Обернувшись, он натолкнулся взглядом на Тэхёна, который чуть прихрамывая, пересекал спортивную площадку, направляясь к нему. — Да. Обронил телефон, пришлось вернуться. — Чон показал находку у себя в руке и начал неуверенное движение по ступенькам вниз. С каждым шагом, который делал их ближе, его пульс только нарастал, а мысли вились и разлетались в стороны, будто стая потревоженных синичек, оставляя после себя лишь хлопки крыльев и ни капли здравого рассудка. — Хорошо, что ты его нашёл. — Наконец, оказавшись на одном уровне, они остановились друг напротив друга. Именно сейчас Чонгук как никогда отчетливо ощутил их разницу в росте, и какую махину из себя представляет спортсмен по сравнению с ним, несмотря на то, что за последние месяцы он прибавил-таки немного в росте. Тэхён был всё ещё в баскетбольной форме с единственным отличием, что поверх шорт он успел натянуть вторым слоем спортивные штаны. Странная мысль, но Чонгуку казалось, что одноклассник пах сейчас по-другому, нежели обычно. И речь не о запахе пота, который тоже, безусловно, присутствовал, но о другом, более тонком аромате. Что-то терпкое, взрослое и мужественное. Что-то, что буквально кричало о внутренней непоколебимой уверенности и силе. — Как твоя нога? Что сказал врач? — Потянул голеностопную связку. Потребуется время на восстановление, но ничего крайне серьезного. — Слава богу, — Чонгук попытался улыбнуться, но мышцы лица будто судорогой свело, и вышло что-то невразумительное. Этот разговор, что они так неспешно вели, был похож на тонкую, незначительную рябь, смущающую поверхность. Гораздо более мощные потоки двигались под толщей воды, и оба из них явственно ощущали, что подхваченные ими, они стремительно несутся сейчас к точке невозврата. — У тебя такие красные руки. — Они всегда такие от холода. У меня очень чувствительная кожа. — Смущенный чужим замечанием Чонгук попытался поскорее спрятать свой срам в карманы, но не тут-то было. — Что ты творишь? — просипел пропавшим голосом Чонгук, теряя землю под ногами: Тэхён вдруг сгрёб его озябшие ладони в свои и, поднеся ко рту, согрел их своим дыханием. — Лучше? — Конечно, нет. Его сердце сейчас остановится, и он умрет, точно умрет… — У меня голова идёт кругом, даже не верится, что мы победили. Чувствую себя, будто пьяный. И это не было преувеличением. Опьянённый победой, наивно счастливый, словно пятилетний ребёнок, Тэхён смотрел на Чонгука отчаянным взглядом человека, который больше не в силах терпеть душевные муки. Эйфория от собственного успеха затопляла его. Казалось, что в эту волшебную минуту все чудеса на свете возможны, и все мечты непременно сбудутся. Вселенная наконец-то улыбалась ему. А он так устал быть несчастным. Они молча глядели друг другу в глаза. Пар от их дыхания сталкивался, сливаясь в единый серебристый вихрь. Тэхён крепко стискивал его холодные руки в своих, нестерпимо горячих, осознанно или неосознанно поглаживая тыльную сторону его ладони своим большим пальцем. — Поздравляю с поб… — Нет, постой, — Ким резко прервал его, не дав договорить. Вздохнув и на мгновение прикрыв глаза, он заговорил вновь. — Мне надо кое-что сказать тебе. Чонгук… я... я хочу, чтобы ты знал. Ты мне нравишься. На самом деле очень сильно нравишься. Давай встречаться. О, господи, опять этот ужасный взгляд. Зачем же на него так смотреть? Это слишком жестоко. Трепещущее сердце грозилось выпрыгнуть через глотку прямо в чужие ладони. Единственное, что держало его сейчас в сознании — это крепкая хватка горячих пальцев, сжимавших его собственные, всё остальное тело будто вообще растворилось. Сколько прошло времени? Секунда? Минута? Час? Он не знал, но тут они оба подпрыгнули на месте, расцепляя магическую связь — дверь в зал с грохотом растворилась, и в проёме показался широко улыбающийся Квансу, на спину которого налегал ещё один баскетболист. — Тэхёна! Тренер Ву зовёт тебя в тренерскую. Говорит, срочно. — Сейчас! — крикнул через плечо ребятам баскетболист. Но видя, что те не собираются уходить, поворотился назад к Чонгуку, лихорадочно бегая по его лицу испуганным взглядом. — Чонгук-а, подожди меня здесь. Я мигом. Никуда не уходи. — Погладив вскользь его по предплечью, Ким как мог быстро зашагал из зала, а в дверях его уже подхватили под руки друзья. Думаете, Чонгук остался? Конечно, нет. Он трусливо сбежал. Ноги несли его прочь из зала. Он бежал изо всех сил, пытаясь оторваться от глупой надежды, следовавшей за ним по пятам. В какой-то момент, когда он уже подъезжал на автобусе к дому, одна особо резвая и нахальная мысль всё-таки завладела им: он напишет Тэхёну, расскажет ему обо всём, он не может больше справляться с этим в одиночку, он безумно желает, чтобы кто-то ему помог, разделил вместе с ним его страхи и сомнения. Морозный воздух покусывал щеки, а с лиловых из-за ярких огней города небес падали на землю крупные хлопья снега. Они тихо танцевали, медленно кружась в столбах искусственного желтого света, которым заливали темную улицу фонари. Во многих окнах можно было увидеть венки омелы, гирлянды и горки свечей. Дух Рождества, царивший вокруг, вселял в наивное и истосковавшееся по теплу сердце веру в сказку. Чонгук вдохнул напоследок зимнюю свежеть и зашёл в дом. Внутри было тихо и сумрачно. Размотав и сняв с шеи влажный вязанный шарф и такую же мокрую куртку, Чонгук повесил их не как обычно в шкаф, а на внешнюю вешалку — сушиться. Порядком продрогший он блаженно выдохнул, стоило замерзшим ступням коснуться поверхности пола — обжигающе приятно. Пускай не центральное отопление, но полы с подогревом уже довольно неплохо, учитывая, что далеко не каждая корейская семья могла себе такое позволить. От резкого перехода с морозной улицы в тепло дома Чонгук осоловел и обмяк. Голова стала тяжелой, а мозги будто заплыли желе. Подхватив рюкзак, он направился по темноте дома в сторону лестницы, надеясь поскорее прошмыгнуть к себе в спальню. Родители, похоже, ещё не вернулись. Должно быть, их задержали допоздна на работе в преддверии длинных выходных или же, что более вероятно, компании организовали для сотрудников рождественские корпоративы. Это даже к лучшему. Миновав гостиную, Чонгук краем взгляда отметил, что из столовой струится узкая полоса света. Странно, неужели они забыли утром выключить люстру, и она так и горела целый день? Он лениво побрёл на свет, намереваясь погасить его и заодно заварить себе чая. Толкнув дверь, Чонгук поражённо замер, скованный по рукам и ногам первобытным страхом. Она знает. Не может быть. — Где ты был? — обманчиво тихим и миролюбивым тоном спросила женщина. — Я только вернулся с курсов. — Он сглотнул, ложь всегда давалась ему нелегко. — Так рано? — Н-нас отпустили на полчаса раньше. Сочельник — короткий день. — В самом деле? — Она неспешно поднялась из-за стола, за которым до этого сидела, потягивая из бокала вино, и подошла к нему. — Тогда что же это по-твоему? — Она вскинула бровь, а кончики её пальцев пробежались по красным полосам на его щеках. — Ты прогулял дополнительные занятия? — Чонгук лишь неуверенно помотал головой, с ужасом в расширенных глазах наблюдая, как идет трещинами маска спокойствия на красивом лице. — Отвечай! — Нет… — на грани слышимости. — Ложь! — Чонгук зажмурился от крика, её вопль вонзился тысячами игл в барабанные перепонки, оглушая. В следующую секунду скулу ужалила хлёсткая пощёчина, она была такой силы, что его отбросило в сторону, и он с глухим звуком впечатался виском прямо в дверной косяк. Дезориентированный от болевого шока, Чонгук съехал по нему вниз, оставляя алые разводы на окрашенном в белый цвет дереве. Перед глазами плясали мерцающие звезды, а в ушах чарующе играла свирель, веки были тяжелыми-тяжелыми. Очень хотелось спать. Он коснулся пальцами пылающей огнём щеки. На подушечках почему-то осталась кровь. Он безразлично отметил, что женщина схватила его рюкзак и начала его безжалостно потрошить: она перелистывала каждый учебник, каждую тетрадь в попытке отыскать что-то и, изучив от корки до корки, швыряла их на пол. И, о ужас, вот она уже распахивает подрагивающими руками его постыдный блокнот, изумленно замирая. Открыв его сначала на середине, спустя секунды оцепенения она неторопливо вернулась к первой странице и начала дотошный просмотр оттуда. Страница за страницей, её бесчувственные глаза неспешно скользили по наброскам, лицо при этом исказило высокомерное выражение: крылья носа натянули кожу щёк, отчего вокруг него проступили резкие и неприятные складки, а на губах зазмеилось омерзение. Пролистав до конца и захлопнув альбом, она застыла с ним у себя в руках не в силах отвести от матовой серой обложки широко распахнутых и пустых, словно у мертвеца, глаз. В то мгновение Чонгук не сомневался, что мать ненавидит и презирает его всем своим существом. Она поняла, она точно всё поняла. Нет никаких сомнений… Наверное, именно с таким лицом люди и совершают убийства — крамольная мысль лениво шевельнулась в пульсирующей болью черепушке. Желудок свело спазмом, а кислые волны подкатывали все ближе и ближе, обжигая нежную слизистую горла — его сейчас вывернет прямо здесь. Однако внимание Чонгука отвлек звон ключей и шум в прихожей, и ему чуть-чуть полегчало. — Дорогая, что здесь происходит? — спросил обеспокоенный голос и послышались торопливые шаги по коридору. — Чонгук? Что с тобой? — Всё ещё одетый в припорошенное снегом пальто отчим развернул его к себе. — Матерь Божья, откуда у него кровь? Ара? — Мистер Чон вскинул потрясённый взгляд на жену. — Я н-не знаю… Мы повздорили, и я немного вышла из себя. — Миссис Чон закрыла руками лицо, её голос звучал надломлено и приглушённо. — Я дала ему пощечину. Возможно, я плохо рассчитала силу, но…он заслужил. — Костлявые руки соскользнули с лица на грудь, туда, где должно быть сердце. Её брови изломились, отчего всё лицо приобрело печально-мученическое выражение. — Сонгю, поверь мне. Мужчина судорожно выдохнул и отвёл глаза. Прочистив горло, он всё же произнёс: — Ладно, сейчас обработаем раны и посмотрим, насколько всё серьёзно. Парень, давай переместим тебя на стул. Можешь встать? — Чонгук вяло кивнул. Мистеру Чону буквально пришлось волочить подростка до стула, потому как сам тот идти был не в состоянии. Усадив его, мужчина ушёл за аптечкой. Чонгук сидел в прострации и странном оцепенении, пока мистер Чон обрабатывал раны. Боль от соприкосновения пропитанной спиртом ватки и пострадавших участков кожи не достигала его сознания, собственное тело ощущалось чем-то чужим и инородным. — Будем надеяться, что шрама не останется, — пробубнил мужчина, накладывая стягивающий пластырь на довольно глубокое рассечение, оставшееся от пощёчины на левой щеке. — Дорогая, как же так вышло? Чем ты его так царапнула? — Всё из-за кольца, – промолвила женщина, не отрывая глаз от посверкивающего крупным бриллиантом золотого колечка, которое она задумчиво крутила на пальце. — Когда я надевала перчатки, то для удобства перевернула его камнем вниз, а потом забыла вернуть обратно… — Мужчина на это только тяжело вздохнул и покачал головой. — Ну вот, мы тебя и подлатали. До свадьбы заживёт, — попытался пошутить мистер Чон. — Не тошнит? Чонгук отрицательно помотал головой. Он просто хотел, чтобы это всё как можно скорее закончилось, и он мог укрыться у себя в спальне и сам зализать свои раны. Тут со стороны стола послышался сдавленный всхлип — смаргивая слёзы, миссис Чон постаралась незаметно вытереть влажные дорожки со щёк. — Ара, дорогая, что такое? — Сонгю, я просто не знаю, что делать… — устремив в окно полный горечи взгляд, обратилась к мужу женщина. — Я всё делаю для него, а он… За что мне достался такой непутевый сын? Разве я заслужила к себе подобное отношение? — Что ты такое говоришь? — Нахмурившись, мистер Чон подошел к трепетавшей, словно осина на ветру, и горестно заламывающей руки жене. — Да вот что! — Она потрясла в воздухе альбомом с рисунками. — Мало того, что он продолжил баловство со своим малеваньем, так теперь ещё и прогуливает занятия, за которые я отдаю последние деньги! — Женщина зашлась в рыданьях, зарываясь лицом в ладони. — Сонгю, я так больше не могу. Он не слышит меня! Не хочет слышать! Это всё дурная кровь Чонсона. Что же мне делать? Я так устала, так устала… Мистер Чон прижал её голову к своему животу и заботливо гладил по растрепавшимся волосам. Когда женщина поуспокоилась, он, уперев руки в бока, обратился к Чонгуку, что всё это время сидел в отдалении безжизненной марионеткой, которой поотрезали все ниточки, и взирал напуганным взглядом на мать. — Ты отплатил черной неблагодарностью за тяжелый труд твоей матери. Она убивается на работе и выжимает из семейного бюджета последние крохи, только чтобы её любимый сын смог как следует подготовиться перед экзаменами, — голос мужчины лился словно майский мёд, тон его был вкрадчив, почти ласков. Мать же смотрела с немым укором, наблюдая как бы со стороны и не вмешиваясь в воспитательную беседу мужа, оставляя за ним право говорить вместо себя. — Чонгук, ты поступил, как неблагодарный сын. Попроси у матери прощения. Превозмогая головокружение и слабость в ногах, Чонгук поднялся и, поклонившись, прохрипел: — Прости меня, мама. Я был не прав. — Ты думаешь, этого достаточно? — Лед в её глазах обжигал душу, сжавшуюся жалким комком у него в глотке. Он понял, чего от него ждут. Знакомое чувство нереальности охватило его. Чонгук отстранённо наблюдал, как его колени самовольно подогнулись, нелепо роняя его свинцовую тушу на пол. Вот он уже выпростал руки вперёд, складывая кисти друг на друга и соединяя их домиком над головой, а его лоб коснулся теплой плитки, которой была вымощена столовая. — Прости, мама. Я поступил отвратительно и эгоистично. Я раскаиваюсь, что предал твои надежды. Я отплатил неблагодарностью на твою заботу, труд и тревоги. Впредь я буду разумен и посвящу всего себя учёбе. Если бы Чонгук способен был сейчас что-то чувствовать, то сам бы удивился, как складно и хорошо он говорил. Должно быть, уроки родной речи не прошли даром. Замолкнув, он всё ещё продолжал оставаться в преклонённом положении. Он слышал, как скрипнули, отодвигаясь, ножки стула и раздался цокот приближающихся каблуков. Движение воздуха колыхнуло его волосы на макушке — мать опустилась подле него. — Ну что ты, малыш. — Она приподняла его лицо, как бы давая добро на то, чтобы он распрямился, и нежно погладила по тому самому месту, где был наклеен пластырь. — Все мы совершаем ошибки, главное вовремя их исправить. Мне тоже жаль, что я не сдержалась. Но ты ведь знаешь, что я тебя очень люблю и хочу для тебя только лучшего. А ты? Ты любишь свою маму? — Люблю.

***

В понедельник, после трёх дней абсолютной тишины — Чонгук отключил на выходные телефон — на него никто не собирался набрасываться с порога. Наблюдали молча и с дистанции — выжидали. Чонгук целый день тоже старательно не смотрел в конец класса, будто там обитала медуза-горгона, от одного взгляда на которую он окаменел бы навеки. После звонка он с неприсущей ему медлительностью, и не поднимая головы, собирал свой рюкзак. Он хотел выйти из классной последним, чтобы наверняка ни с кем не столкнуться. Этому плану не суждено было сбыться, так как в дверном проёме прямо перед его носом вырос хмурый баскетболист. — Может хватит прятаться? Мы же не дети. — Он сделал шаг навстречу Чонгуку, а тот — пару шагов назад. Тэхён попытался поймать одноклассника за руку, но не успел — тот спрятался за партой. Один всё наступал, другой с неменьшим усердием ускользал. Они кружили вокруг рядов парт, словно дуэлянты в поисках верной дистанции. Вынужденный признать эти игры в догонялки бессмысленными, Тэхён остановился на расстоянии двух парт, вставших физическим барьером между ними. — Ты мне не веришь? Чонгук, я был с тобой предельно откровенен. Ким всё пытался поймать чужой взгляд, но тот упрямо смотрел ему в тяжело вздымающуюся грудь. — Я столько тебе писал, звонил. Почему ты не отвечал? Зачем ты со мной так? — Тэхён до побеления костяшек вцепился в спинку стула, удерживая себя от порыва стиснуть в объятиях сжавшегося в комок Чона. — Я знаю, ты чувствуешь то же самое. Не надо притворяться. Хватит мучать себя и меня… И что у тебя со щекой? Чонгук поморщился, будто Ким окатил его соляной кислотой. Потерявшись в собственной, разъедающей нутро боли, он зло вскинулся, без передышки выплёвывая одну за другой лживые фразы: — Нет! Это не так! Мне это противно… Ты мне противен. Я ненавижу, когда ты так смотришь на меня! Как будто, я центр твоей вселенной. Как будто, я действительно что-то значу для тебя. Будто я особенный. — Не приближайся ко мне больше, понял?! А иначе ты увидишь моё уродство. Разочарование в твоих глазах убьёт меня. — Не отвлекай меня от учёбы! Если ты ничего не хочешь добиться в жизни, это не значит, что и все остальные такие же! Мне страшно оттого, что ты не выходишь у меня из головы. Ты сводишь меня с ума. Ты заставляешь меня сомневаться. — Я не такой, как ты. Я не хочу иметь с тобой ничего общего! Мой мир трещит по швам. Что, если всё разрушится? Что, если ты решишь уйти, оставив меня на руинах? В центре классной комнаты они висели, насаженные на лезвия обоюдоострого меча, пронзенные в самое сердце, истекающие кровью. Невидимые кровавые капли с хрустальным звоном разбивались о пол, оплакивая убитую нежность. — Я всё понял. — Тэхён сглотнул. Чонгук же был свидетелем того, как дверка за дверкой, замок за замком, закрывается от него навеки вечные сакральное пространство чужой души. Что-то агонизировало и извивалось в предсмертных муках на дне тэхёновых глаз. Но вот лязгнул последний замок, запирая на ключ самое сокровенное — и перед ним выхолощенное лицо без единой эмоции. — Жаль, что ты не дал понять этого сразу ещё вечером в пятницу. Ты был бы избавлен от моих назойливых приставаний, а мне бы не пришлось так бессмысленно унижаться. Чонгук был нем и парализован от охватившего каждую клеточку его тела жестокого раскаяния. Как бы он хотел повернуть время вспять и никогда не говорить этих страшных слов, но вместо этого он тупо смотрел, как отворачивается от него Тэхён, как сгорбившись и не пытаясь казаться сильнее, чем он есть на самом деле, раненый и разбитый, тот покидает класс, оставляя его наедине со своей беспощадной и острозубой совестью.

***

Недели тянулись чередой бессмысленных серых дней. Чонгук, как и многие одноклассники, спал по три-четыре часа за ночь, остальное же время посвящая учебе. Он практически не вспоминал о Тэхёне — это было довольно легко осуществить, учитывая, что тот игнорировал его существование. Можно сказать, что его жизнь вернулась на круги своя, а сам он стал тем же, кем был до того, как на него обрушился цветной ураган в лице Кима — пустым местом. С ним никто больше не здоровался, он сидел, никем не тревожимый, за своей партой напротив учительской кафедры. В обед в полном одиночестве тут же ел принесенный из дома перекус. После уроков направлялся в хагвон, а оттуда в холодные и неприветливые стены дома, где также никому не был нужен: мать всё чаще отлучалась из дома, уезжая в командировки или на поздние бизнес-встречи, а мистер Чон по приходе домой уставлялся в их огромный плазменный телевизор, забываясь в бейсболе. Кажется, отношения взрослых тоже трещали по швам. На удивление он не плакал, чего сильно опасался. Когда неконтролируемая волна эмоций поднималась в душе, он просто запирался в туалете и глушил её хорошо проверенным способом — кровью. На его коже, казалось, не осталось больше ни единого живого места кроме кистей рук, шеи и лица. В ход шло всё острое, что оказывалось под рукой, а если сподручного орудия не находилось, на худой конец всегда оставались ногти. Лишь мысль о том, что Тэхёну будет лучше без такого малодушного и слабого человека, как он, служила Чонгуку призрачным утешением. Тот и в самом деле, казалось, пришёл в себя и, как и прежде, весело перешучивался с друзьями на переменах — благо у него в товарищах никогда нужды не было. Вечером перед Сунын*, когда в его голову точно не вместилось бы ничего сверх того, что он успел в неё вбить, после очередного сеанса «самоуспокоения» Чонгук лежал, завернувшись в кокон из одеяла, и смотрел сквозь просвет занавесок на качающиеся за окном на ветру голые ветки. И ведь именно из-за этого воздушного тюля он робко выглядывал одним воскресным полднем, когда на подъездной кирпичной дорожке его дожидался Тэхён. Сейчас воспоминания о тех временах казались скорее прекрасным сном, чем реальным прошлым. Может, он всё себе придумал? И не было в сущности никакой дружбы с Тэхёном, никакой поездки на пляж, и баскетболист никогда не одаривал его солнечной, теплой улыбкой? Версия, что все эти яркие образы в мозгу ничто большее, чем плод его собственного воображения, казалась сейчас куда более правдоподобной, чем их дружба, которая будто бы когда-то имела место быть. Сердце тоскливо взвыло, а ужас от этой мысли подкинул его на кровати, заставляя опустить голые ступни на холодный деревянный пол. Если всё это лишь красивая сказка, которую он себе придумал, то он просто не выдержит. Не отбирайте у него хотя бы это, пожалуйста. Он обязан удостовериться. Ему нужны его рисунки. Прошерстив его комнату, мать изъяла все его альбомы, и вместе с тем злополучным блокнотом спрятала их где-то у себя в спальне. По её мнению, это должно было помочь Чонгуку сосредоточиться на экзаменах. Сегодня её, как и очень часто в последнее время, не было дома. Чонгук посчитал это хорошим знаком — он лишь глянет одним глазком, ничего страшного не случится. Выскользнув в коридор, в котором раздавались отзвуки работающего в гостиной телевизора, Чонгук прокрался в соседнюю комнату. Это была личная спальня матери, куда она никого обычно не пускала, странно, что ещё не запирала на замок. Свет в комнате Чонгук включать не стал, боясь быть обнаруженным и довольствуясь лишь фонариком на смартфоне, и направился прямиком к рабочему столу. В ящиках альбомов не оказалось, тогда остался последний вариант — сейф. Он смутно помнил код от него, который подсмотрел как-то ненароком ещё в детстве, но не был уверен, что сможет ввести всё верно с трех попыток, да и где гарантия, что пароль остался прежним. Чонгук уже отчаялся, но тут заметил, что при таком освещении хорошо заметны жирные следы, оставленные пальцами на глянцевой панели замка. Ориентируясь на степень загрязнения цифр — чем раньше её нажимали, тем больше кожного жира на ней оставалось — Чонгук вычислил шестизначную последовательность, и она показалась ему смутно знакомой. Решив рискнуть, он ввел пароль, и, о чудо, он оказался верным. Сегодня ему однозначно везёт. Раскрыв железную дверцу, Чонгук высветил фонариком стопку своих альбомов. Вынув их, он любовно перелистал самый ценный экземпляр, со страниц которого на него чаще всего смотрело дорогое сердцу лицо. Дрожащими пальцами он обвел карандашные контуры одного из крупных портретов, вспоминая, как позволил себе наглость когда-то касаться бархата идеальной кожи, воспользовавшись несознательным состоянием спящего. Как и в тот раз, поддавшись наваждению, Чонгук сделал глупость — коснулся губами бескровной бумажной щеки — единственное, что он мог теперь себе позволить. Всё-таки он был настоящим. Они были настоящими. Эта светлая память будет помогать ему жить. Спасибо. Закрыв и прижав к груди блокнот, Чонгук ещё посидел так некоторое время, наслаждаясь моментом. Ладно, хорошего понемножку: лучше прийти как-нибудь ещё на свидание с осколками собственной души, чем потерять их навсегда, будучи пойманным матерью. Сформировав аккуратную стопку, он собирался поместить её туда же, откуда и взял, но тут его взгляд упал на газетную вырезку и фотографию, лежащие на самом дне сейфа. Любопытство взяло над ним верх. Вытащив сначала на свет снимок, Чонгук не смог сдержать холодка, пробежавшего вдоль позвоночника. Это был довольно старый постановочный семейный портрет, очевидно, сделанный в фотоателье. На снимке пара зрелого возраста сидела на кушетке, за их спинами стояли юноша и девушка, по виду ровесники. Все они были одеты очень изыскано — можно было догадаться, что семья не просто богата, но и влиятельна, так как лишь незначительное меньшинство одевалось по последнему слову западной моды в то тяжелое для страны время. Но что примечательно и что вызвало у Чонгука неприятные мурашки, у всех людей были аккуратно проколоты глаза — так, будто это сделали острием иголки. Неужели, это дело рук его матери? Перевернув фото, на обратной стороне он прочёл: «Господин Бён Чису с женой и детьми. 1994 год» Странно. Он никогда прежде не слышал этого имени. Да и девичья фамилия матери не Бён, а Нам. И почему этот жуткий снимок хранится в сейфе под замком? Одни вопросы. Тогда очередь дошла до газетной вырезки. И уж тут Чонгук, напротив, нашел для себя слишком много того, к чему просто не был готов. Сердце болезненно ёкнуло сразу же, как глаза выхватили дату выпуска — 28 марта 2004 года. Чуть задержавшись на ней и собравшись с духом, Чонгук двинулся к заголовку и следовавшей за ним короткой заметке. «Громкое самоубийство на реке Нактонган» Гражданин Чон Чонсон, по данным издательства, весьма преуспевавший до недавнего времени бизнесмен, двадцать шестого марта этого года, разогнавшись на своём мерседесе, протаранил пешеходную зону набережной в районе Купхо и сбросился вместе со своим дорогим автомобилем в воды Нактонган. По заключению судмедэкспертизы в крови мужчины алкоголя обнаружено не было. Скорее всего, такой отчаянный поступок был продиктован банкротством фирмы и большими долгами, упавшими неподъемным бременем на плечи уже ныне покойного господина Чона. Что крайне прискорбно, по всей видимости, его долги наследует его овдовевшая жена, оставленная теперь в одиночку и с малолетним сыном на руках справляться с последствиями жизни на широкую ногу своего неудачливого супруга. Мы искренне желаем ей оставаться сильной. Всё плыло у Чонгука перед глазами. Пелена становилась всё плотнее и плотнее. Не помня себя, мальчик вернул вещи на место и, затворив сейф, покинул спальню. Выходит, она лгала ему всё это время? Это осознание затмевало сейчас любые другие тревоги. В тумане бессонницы прошла ночь. В таком же тумане на следующее утро он отправился на экзамены. Буквы и цифры расплывались и, играя в чехарду, прыгали со строчки на строчку. Чонгук на автомате закончил тестовую часть, бланки для эссе остались пустыми. Но ему было всё равно. Ничего больше теперь не имело значения. С окончания экзаменов прошло больше недели, а мать так и не вернулась. Они с отчимом существовали вдвоем. Мистер Чон с ним не разговаривал, после работы заказывал себе еду навынос и в одиночку напивался перед телевизором. Гостиная начала напоминать свинарник: всюду валялся разномастный мусор — пустые картонные упаковки из-под рамена, пластиковые контейнеры от еды из доставки, выпотрошенные пакетики чипсов и солёных кальмаров, а вдоль кожаного дивана стояла целая батарея пустых изумрудно-зелёных бутылок. Но и это несильно трогало Чонгука. Большую часть времени он лежал, ничего не делая, у себя в комнате и иногда выбирался в местный магазинчик за продуктами — благо деньги ещё не кончились. Возвращаясь в один из таких дней сурка обратно домой, он лениво перебирал ногами, флегматично пиная попадавшиеся время от времени под ноги камушки. Повернув на улицу, ведущую к коттеджу, Чонгук начал настороженно принюхиваться — в воздухе стоял едва заметный запах гари, и с приближением к дому он только усиливался. Когда знакомая крыша появилась в поле зрения, он с замиранием сердца отметил, что источник дыма, поднимающегося штопором вверх, находится если не на их заднем дворе, то очень близко. Он ускорил шаг, почти переходя на бег. Толкнув калитку ограды, он прямиком ринулся на задний двор. Миновав угол дома, он застыл, пораженно рассматривая картину, представшую перед его взором: поодаль от веранды, недалеко от места, где стоял мангал для барбекю, пылало пламя костра, над которым спиной к нему стояла мать. Она что-то держала в левой руке, правой же — ворошила угли кочергой. Плохое предчувствие закралось в душу юноши. Медленно ступая по жухлой траве, он приблизился к женщине. Тут воздух загустел в легких, и Чонгук ощутил сильнейшее удушье. Он неверяще смотрел на то, как языки пламени лижут страницы альбомов, как тают под их смертоносными ласками лица и фигуры, чернея и превращаясь в безжизненный пепел. Наблюдая сейчас за тем, как огонь поглощает один за другим рисунки, в каждый из которых он вложил кусочек своей души, Чонгук ощущал, как вместе с ними умирает что-то и внутри него. Мать кинула последний альбом в пламя, раскрывая его кочергой так, чтобы огонь как можно скорее сожрал его внутренности. Страницы, гонимые горячим воздухом, зашелестели, перелистываясь. Зрелище напоминало бившуюся в агонии бабочку, хлопающую подпалёнными крыльями в потешных и тщетных попытках взлететь. Вдруг в пламени мелькнуло улыбчивое лицо Тэхёна, вырывая Чонгука из гипнотического транса. Рывком он выхватил у матери из рук кочергу и, выцепив из огня обугленный альбом, отбросил его подальше в сторону. — Что ты наделала?! — надломленный вопль вырвался из горла. Он пораженно и неверяще уставился на свою мать, как будто видел её впервые. — Я просто избавила тебя от обузы, которая мешала тебе. — Ни один мускул не дрогнул на её лице, казалось, заместо него она носила застывшую восковую маску. — Ничего, сын, мы попробуем заново, не получилось поступить в этом году — получится в следующем. Чонгук смотрел, как двигаются её жесткие губы, не внемля словам, которые они произносили. — У тебя будет целый год, чтобы прийти в идеальную форму. И уж в этот раз я постараюсь оградить тебя ото всех отвлекающих факторов. Я посажу тебя под домашний арест и прослежу, чтобы… — Ты сумасшедшая, — прошептал он пересохшими губами, мотая головой и пятясь назад. — Ты точно сошла с ума… Но женщина не слышала его, её глаза невидяще пялились в пустоту, отблески пламени плясали в её чёрных радужках, придавая им поистине безумный блеск. Она продолжала бубнить себе что-то под нос. — Посмотри же на меня! — взорвался Чонгук, его грудь распирало от ярости, которой он никогда не знал прежде. — Сначала ты угробила отца, теперь хочешь сделать это и со мной?! Крик возымел своё действие, мать вернулась в реальность, её зрачки сфокусировались на сыне. — Что ты несёшь? — Это ты довела отца до самоубийства! Думаешь, я не знаю, что не было никакой аварии?! Он сам выехал на набережную и сбросился вместе с машиной в реку! Ты убила его! — Плач душил его, но глаза оставались сухими. Лишь грудная клетка бешено вздымалась, от гипервентиляции легких у него начала кружиться голова. — Я убила его?! Твой отец был просто никчемный слабак, неприспособленный к жизни! И то, что он выбрал побег — подло и трусливо с его стороны, — выплюнула мать, слова её сочились ядом. — Оставить женщину одну с ребёнком на руках, да ещё с невыплаченными кредитами за дом и машину… — А кому нужны были все эти дорогущие машины и коттеджи?! Тебе! Ради тебя он встрял в долги, только чтобы утолить твою бесконечную жажду роскоши! Он любил тебя, а ты использовала его, как ресурс, выпила его кровь и растоптала… Ты никогда не могла жить по средствам и быть счастлива просто оттого, что у тебя были мы. Мы были нужны тебе только как атрибуты, без которых картинка идеальной семьи со стороны казалась бы не полной! Он кричал, срывая голос, но никак не мог достичь сердца человека, которого всегда и несмотря ни на что любил той безусловной любовью, какой каждое дитя любит свою мать. Проблема была лишь в том, что у этой женщины заместо живого сердца, был хитроумный, расчетливый механизм, который никогда не был способен на высокие чувства. — Ты настолько боишься пересудов, что даже мужа нового себе нашла с той же самой фамилией, что и у моего отца — только чтобы не разрушить образ благопристойного семейства! Просто взяла и заменила одного человека другим! Мать пропускала все упрёки мимо ушей — они скатывались с неё, как с гуся вода, — с невероятной для простого человека трезвостью жестко ведя свою линию. Любую ситуацию она прогибала и выворачивала под себя, талант манипуляции был присущ ей с раннего детства. — Ты такой же бесполезный червяк, как и твой отец! Как и он, ты никогда не был способен ценить мою любовь по достоинству. — Она двинулась на Чонгука, в страхе пятившегося назад. — Но ничего, я сделаю из тебя человека! Чуть не споткнувшись, юноша откинул в сторону кочергу и, схватив с земли обугленный блокнот, бросился опрометью в дом, оскальзываясь на влажной траве, падая и снова вставая. Ужас, кусая за пятки, гнал его до самой двери спальни. Залетев на полном ходу в комнату, он судорожно вывалил из школьного рюкзака на пол все учебники с тетрадями и начал запихивать в него сменное бельё, футболки, толстовку, маленький несессер с предметами личной гигиены, зарядку для телефона, кошелёк и последним втиснул внутрь альбом. За суетой Чонгук не расслышал, как ключ повернулся в замке, запирая его внутри спальни. Он обнаружил это, когда ручка отказалась проворачиваться, а дверь вздрогнула от рывка, но не поддалась. Итак, через дверь ему не выйти — остаётся окно. К счастью, пуховик и зимние ботинки были всё ещё на нем, но даже если бы и нет, едва ли бы это остановило его. Он никогда в жизни не был столь уверен в себе и своём решении, как сейчас. Бежать, бежать как можно дальше отсюда. Скитаться, бродяжничать, но не быть узником у тирана, который решил отнять у него самое ценное — его самого. Дождавшись кромешной темноты, когда все должны были давным-давно спать, он в лучших традициях побега спустился по тросу из простыней и спрыгнул на землю. Оглянувшись на тускло светящийся силуэт коттеджа, Чонгук заметил мать, отдыхающую на диване в уже вычищенной до блеска гостиной. Тихо ступая по сонному двору, он прокрался до козырька перед входом в дом, где обычно всегда оставлял велосипед. Тоскливо скрипнула калитка, выпуская его в большой мир. Теперь он один, теперь он сам по себе. Крутя педали, он катил по пустынным улицам в никуда. И так обезлюдевший в Соллаль город, казался в четыре утра полностью вымершим. И что ему теперь делать с этой свободой? Куда податься? Он просто ехал по наитию, надеясь, рано или поздно выехать к морю. Когда руки на руле окончательно замерзли, юноша наконец остановился у ограды набережной. Дьявольский голосок внутри тихонько зашептал, предлагая сдаться. Ну его всё. Один прыжок — и все печали и горести позади. Зачем страдать и мучаться? К чему всё это? Бессмыслица и только. Перевесившись через перила, Чонгук глянул далеко вниз, туда, где бились о камни ледяные волны, рассыпаясь мелкими солеными брызгами. Тут ветер донес до него тонкий цветочный аромат. Оглянувшись, он увидел на противоположной стороне от дороги заснеженный сад. Из-под белых шапок кое-где проглядывали нежные соцветия сливы. Удивительное растение: когда кругом жестокие холода и всё живое гибнет, оно, напротив, распускает лепестки и благоухает вопреки всем законам природы и здравому смыслу. Истинное воплощение воли к жизни. Может, жизнь всё-таки стоит того, чтобы за неё побороться? Затянутый синим пологом облаков горизонт начал зеленеть — близился рассвет. В телефоне ещё оставалось больше половины заряда, Чонгук надеялся, что его хватит, чтобы добраться по карте до старого рыбацкого района Пусана, где, как он помнил, жили его бабушка и дедушка со стороны отца. Они много лет назад потеряли связь, оставалось надеяться, что живут родственники по-прежнему там. Юноша не помнил точного адреса, но в таком местечке все соседи наверняка знают друг друга поимённо. Намотав шарф повыше, он оттолкнулся ногой от земли и покатил навстречу новой жизни, новому себе.