Хороший мальчик

Положи меня рядом И прижми меня крепче, Чтобы нам показалось, Что вдвоем станет легче. С высоты на пол мира Мы стояли над пропастью, Не прощая самих себя; Не стирая неровности, Положи меня рядом. Из горных хребтов Я сделаю лестницу, Распадусь на звезды Большой медведицы. Из горных ветров Мы сделаем крылья, Ты захочешь лететь со мной, Чтоб меня сделать сильной. Положи меня рядом, Все как есть и останься, Спрячь меня в свое утро, В своем личном пространстве.* На двери висела табличка «закрыто», но Юнги предупредил его, что в пятницу принимает только своих, потому это не более, чем просто мера удобства. Ещё раз сверившись с адресом в сообщении, Чонгук толкнул дверь небольшого тату-салона, располагавшегося чуть в отдалении от людной улицы, кишащей разнообразными барами, клубами, винтажными магазинами и музыкальными студиями. Это была окраина культурного района Пусана, славившегося своей богатой ночной жизнью. Тут всегда было многолюдно особенно в пятницу, когда многие кутилы-корейцы, которых среди молодежи большинство, начинают свой трехдневный трип «непросыхайка», кочуя из одного увеселительного заведения в другое. Стоило Чону очутиться внутри, он сразу почувствовал, что попал на территорию рок-н-ролла: по помещению разносились рыки гитар AC/DC, отражаясь от заклеенных черно-белыми плакатами бордовых стен и выложенного наподобие шахматной доски керамической плиткой пола. Стойка администрации пустовала, тогда парень неуверенно прошел в сам кабинет. Салон был небольшим, рассчитанный на прием не более двух клиентов за раз. На кожаном диванчике около завешанной гирляндами витрины расположился сам хозяин заведения — Юнги что-то увлеченно чиркал в нотной тетради. — Привет, хён. — О, Чонгука. Неужели уже восемь часов? — Мин удивленно сверился с экраном смартфона, неверяще ероша свою голубую шевелюру. — Ну дела… Чонгук робко мялся в дверном проеме. Сомнения нахлынули на него с новой силой. Почему-то ему как никогда стало очевидно, что татуировки и он — это вещи из совершенно разных опер. Он же всегда был таким правильным и нормативным, зачем натягивать на себя маску неформала, если в душе он никогда им не был? — Мне очень понравился твой эскиз, что ты мне прислал. Соловей в терновнике — очень символично. Не поделишься, какой смысл ты в него вложил? Жертвенная любовь? Ты снимай куртку, присаживайся, — сказал музыкант, вставая и указывая на специальное кресло для клиентов. — Можно и так сказать. — Чонгук дернул бровями, невольно хмурясь и стягивая зимний пуховик. — Только я не хочу воспевать этого глупого соловья, я… хочу его похоронить. — Даже так?.. Ну что ж, я тоже всегда считал, что добровольные страдания — это чрезвычайно глупо. Мы, люди, сначала сами создаем свои тернии, кидаемся на них грудью, а потом терпим и уверяем себя, что мучимся не напрасно. — Юнги грустно улыбнулся своим мыслям. — Проходили, знаем… Положив трансферную бумагу с уже готовым трафаретом на рабочий столик, Мин направился к раковине, чтобы как следует вымыть руки, Чонгук напряженно наблюдал за ним, переминаясь с ноги на ногу рядом с креслом. — Где будем бить? Ты говорил, что у тебя большие планы, и ты собираешься стать чуть ли не новым «пуленепробиваемым». Честно говоря, не ожидал от тебя подобного азарта. — Парень любопытно глянул на Чонгука через плечо. — Я хотел бы начать с ребер с левой стороны, под сердцем. — Чон нервно жевал губы. — Окей, тогда раздевайся по пояс. — Заметив заливший щеки румянец, Юнги не удержался от поддразнивания: — Тушуешься, словно девственница в первую брачную ночь. В первый раз оголяешься что ли? — Он усмехнулся, глядя, как чужие пальцы в нерешительности застыли на язычке молнии, не в силах потянуть её вниз. — На самом деле да. — От постыдной жалости к себе, глаза предательски защипало, и Чонгук зло заморгал, стараясь изо всех сил не дать этим глупым слезам опозорить себя окончательно. — Серьезно? Так… — Почуяв неладное, Юнги подозрительно прищурился, подходя ближе. — Давай вернемся к вопросу о том, зачем тебе вообще татуировки? — Он сложил руки на груди, серьезно вглядываясь в беспомощное смятение на ещё таком по-юношески невинном лице. — Я… я хочу себе новую кожу. Хочу, чтобы от старой не осталось и следа. — Почему? — Моя старая… — он сглотнул горькую слюну, — …слишком уродлива. — Что с ней не так? — У меня очень много шрамов. — И ты никогда не раздевался ни перед кем прежде? — Никогда. — Чонгук опустил глаза в пол и, алея всем, чем только можно, покачал головой. — Дай посмотреть. — Юнги бесцеремонно оттолкнул чужие руки и, расстегнув толстовку, сам задрал футболку едва ли не до подбородка. — Откуда они? — Его расширившиеся глаза изучающе бегали по перекрещивающимся и наслаивающимся друг на друга белесым полосам соединительной ткани, расчерчивающим нежную кожу. — Я… сам. Но это было давно, всё в прошлом. — Святые угодники, Чонгук, — опустив подол футболки, Юнги тяжело вздохнул, массируя переносицу. — Ты говоришь, что всё в прошлом, но мне так не кажется. Ты сказал, что никогда не раздевался ни перед кем, а как же девушка или там… парень? Мин правильно истолковал понурое молчание Чонгука, безжалостно кусавшего свои щеки изнутри. — Хочешь сказать, у тебя никогда никого не было? Блядь, пацан, ты издеваешься? Тебе двадцать четыре, и ты всё это время блюл свой идиотский целибат из-за какой-то надуманной херни? — Почему надуманной?! — Чонгук вскинул налившиеся слезами, покрасневшие глаза, упираясь в другие, горящие гневом и раздражением. — Разве эти шрамы не уродливы?! Если я сам испытываю отвращение, глядя на них, то что говорить о других? — на последних словах, он всё же не удержался и задушено всхлипнул. — Куриные твои мозги, а ведь я ещё считал тебя умным парнем! Злости на тебя не хватает! Схватившись за ворот толстовки, Юнги резко дёрнул его вниз, и их лица оказались на одном уровне. В следующее мгновение Чонгук почувствовал его сухие тонкие губы на своих. Юнги не стал углублять поцелуй, а лишь лизнул по-кошачьи пару раз вдоль линии рта и слегка прикусил напоследок нижнюю губу. — Видишь, всё очень просто, — прошептал он, отстраняясь от опешившего и потерявшего дар речи парня. — Клянусь, я бы вытрахал всю дурь из твоей башки, но так уж случилось, что я не занимаюсь благотворительностью. К тому же у меня уже есть своя головная боль в лице одной небезызвестной особы. Пускай Чонгук был выше Юнги почти на полголовы, но рядом с ним он чувствовал себя провинившимся ребенком. А от грубых слов его ведомая часть только послушно прижала уши, отчего он вконец потерялся. — Хочешь, я покажу тебе шрам, из-за которого действительно можно было бы побеспокоиться? — И не дожидаясь ответа, музыкант подцепил край своего полувера, задирая его до ключиц и обнажая худощавое белое тело. Выпуклый розоватый рубец посредине грудины сразу захватил взор. Чонгук никогда не видел ничего подобного прежде, но страшная догадка пришла сама собой, а Мин только подтвердил её. — Врожденный порок сердца. Мне успешно заменили клапан, но риск осложнений или внезапной смерти всё равно сохраняется. И не смей меня жалеть, — он бросил сердитый взгляд исподлобья, отходя и натягивая на руки черные гигиенические перчатки. — Если думаешь, что чем-то от меня отличаешься, то ты глубоко заблуждаешься. Твой смертный приговор, как и мой, уже подписан, просто в отличие от меня ты этого не осознаешь, потому и ведешь себя так, будто впереди у тебя сотни и тысячи лет. Транжиришь бесценное время, ведёшься на свои внутренние страхи и сомнения вместо того, чтобы начать уже просто жить. Юнги тяжело вздохнул, окидывая взглядом виноватую фигуру горе-тонсена, который таращил на него свои круглые зенки. — Так мы будем сегодня бить татуировку или нет? — ворчливо спросил он, ухмыляясь уголком рта. Чонгук глупо кивнул, утирая влажные глаза. Уже бесстрашно стянув с себя одежду, он устроился на кожаном сидении, которое Юнги заботливо накрыл для него простыней, чтобы было не так зябко телу. Свет лампы на мгновение ослепил. Покрутив держатель, Мин настроил тот так, чтобы высветить участок кожи, с которым предстояло работать. — Заканчивай поскорее с этой дурью и бейся в дёсны с тем самым. Я знаю, что он у тебя есть. Если его чувства к тебе настоящие, поверь, шрамы будут последним, на что он обратит внимание. Чонгук не стал перечить и говорить, что нет у него никакого «того самого», а те болезненные воспоминания и бесполезные надежды о том, «как бы, если бы», он и собирается похоронить сегодня у себя под сердцем, чтобы наконец двигаться дальше. В одном Юнги все-таки ему очень помог, ткнув носом в страшную правду: жизнь неумолимо и безвозвратно утекает песком сквозь пальцы, а он, кажется, так и не жил никогда взаправду за все двадцать четыре года своего земного существования. Когда он вышел из салона на морозную улицу, левое подреберье, обернутое пленкой, приятно припекало. За первый сеанс они закончили контуры рисунка, на следующем будет покрас и затушёвка. Несмотря на то, что татуировка не была закончена, Чонгук чувствовал, что в нем зреет решимость начать новый этап в своей жизни, без жалости к себе и извечной жертвенности, которые не дают ему быть счастливым. Он включил смартфон, который отключил по приходе в салон, проигнорировав очередную смс-ку с запугиваниями — не хотелось отвлекаться на неё перед таким важным шагом. Содержание этого оповещения не сильно отличалось от предыдущих: «Надеюсь, то, что от мышонка ни слуху ни духу, говорит о том, что он всеми силами пытается наскрести деньжат, которые ваша семейка мне задолжала. Ничто другое не послужит достаточным оправданием для такого затишья.» Пробежавшись глазами по словам угрозы, Чонгук отметил, что этот тип в который раз упоминает о так называемом «долге». Неужели его мать задолжала кому-то деньги? Очень на неё не похоже. Пока молодой человек пялился в электронные строчки, экран внезапно ожил, высвечивая имя входящего абонента — «Бабуля». — Алло? Бабуль, всё хорошо? — сердце неприятно сдавило в тревоге. — Всё хорошо, милый. Прости, что так поздно звоню. Я же тебя не разбудила? — Нет, я пока ещё на ногах. Ты что-то хотела? — Чонгук облегчённо выдохнул, прикрывая глаза. Навстречу ему шла громкая компания людей навеселе, и он поспешил отклониться в сторону, избегая источник шума. — Я сама узнала только несколько часов назад, но никак не могла дозвониться до тебя… Только ты не волнуйся. — Бабуль, не томи. — Расслабившийся было Чонгук опять насторожился, с силой вцепляясь пальцами в корпус смартфона. — Гука, звонили из одной клиники. В общем, теперь мы знаем, где всё это время пропадала твоя мама.

***

Протерев рукавом запотевшее стекло такси, Чонгук бросил взгляд на неприветливую железную ограду с колючей проволокой, за которой виднелось приземистое четырехэтажное здание, выглядящее особенно уныло на фоне грязно-серого неба и в окружении голых, замерзших деревьев. Расплатившись с таксистом, он под руку с бабушкой прошел по предварительно оформленному пропуску через турникет в будке охраны. Перед парадными дверьми женщина потянула его за рукав, останавливая. — Ты уверен, что хочешь этого, дорогой? Что если это плохо скажется на тебе? — Всё в порядке, бабуль. Мне надо посмотреть ей в лицо, чтобы отпустить наконец прошлое. К тому же, как ни крути, она моя мать. Следуя по длинным мрачным коридорам, вдоль которых медленно ползали тени — пустые оболочки, оставшиеся от некогда здоровых людей — Чонгук чувствовал, как из него самого потихоньку уходит жизнь. Пока они шагали за санитаром по серой и, казалось, такой же выцветшей, как и всё вокруг, плитке, он подумал, что и сам непременно тронулся бы рассудком, вздумайся кому-то поместить его сюда на принудительное лечение. Тут было чисто и аккуратно, но атмосфера царившего здесь уныния брала за горло и душила самое твоё желание жить. Наконец их завели в кабинет и предложили занять стулья для посетителей. Эта комната была значительно светлее коридора, так как окна выходили на юг, и хмурый зимний день как-никак, но освещал ещё в этот неранний час помещение своим тусклым светом. Спустя несколько минут ожидания, в течение которых внук с бабушкой молча слушали тоскливое завывание ветра и стук веток об оконную раму, санитары завели внутрь женщину. Она иссохла и сильно постарела, но не это поразило Чонгука больше всего. Его изумило то, что при всем своем всклокоченном и несколько неряшливом виде, она сохранила по истине королевскую осанку и то самое высокомерное выражение лица, которое так и кричало о чувстве собственного превосходства. — Вы узнаете своего сына, госпожа Чон? Вальяжно усевшись на такой же, как и у них, деревянный стул и задрав подбородок, женщина свысока оглядела сидящую перед ней пару. Чонгук неосознанно съежился под давящим взглядом холодных глаз, сильнее сжимая пальцы на ладони бабули. — Я не понимаю, о чем вы вообще говорите, — растягивая слова, надменно процедила его мать. — Мой сын, Чонгук, учится сейчас в Йеле — одном из самых престижных университетов мира. Мы с мужем ездили навещать его в прошлом месяце. Вы разве не помните, как я показывала вам наши совместные фотографии? Санитарка бросила настороженный взгляд на белого, словно лист бумаги, Чонгука, на чьем бескровном лице единственным ярким пятном горели блестящие черные глаза, неотрывно следящие за каждым движением своей матери. — Но, госпожа Чон, может, вы приглядитесь повнимательнее? Этот молодой человек... разве он не ваш сын? Вскинув тонкую бровь, женщина окинула его небрежным взглядом. — Я не знаю, кто этот мальчик. Он мне не знаком. Хотя… он всё же напоминает мне кое-кого… — Она наклонила голову к плечу, неторопливо разглядывая его лицо. — Моего первого мужа. Такого же мерзкого ублюдка, каким был и мой отец. Оба они бросили меня, оставили меня одну… Мужчинам нельзя доверять — верно говорила моя мать. Как же я их ненавижу, особенно моего отца… — Она мелко закивала своим мыслям, смотря теперь куда-то в пустоту. — Вы слышали про Бён Чису? Он был нашим консулом в Японии — птица высокого полёта. — Как-то странно улыбаясь и тыча указательным пальцем вверх, она обвела присутствующих взглядом. — Слишком высокого, чтобы брать на себя ответственность за восемнадцатилетнюю девочку, которую сам же и обрюхатил! Эти мужчины такие лицемерные… Я знаю, что он жалеет, что отказался от меня. Любой бы мечтал о такой дочери, как я. Но вот умора! — Она прикрыла рот сухой ладонью, а плечи её запрыгали от едва сдерживаемого хихиканья. — Он мне больше не нужен! Не-ну-жен! Пусть его бедные щенята-неудачники сами теперь заботятся о нём! Её хихиканье перешло в истерический то ли смех, то ли плач. Она сгибалась пополам, вытирая выступившие на глазах слёзы, и в приступе эмоций била себя ладонью по бедру. Пожилая женщина обняла дрожащего и шокированного Чонгука за плечи, вытягивая его наверх и уводя прочь из комнаты. Захлопнувшаяся дверь отрезала их от только усиливающихся и леденящих душу, безумных закатываний его матери.

***

— Чонгук, ты не думал о том, чтобы взять отгул? Выглядишь просто отвратительно, — заметила Гыён, облизывая ложку, которой только что прикончила своё пирожное, пока они коротали вдвоём обеденный перерыв в кафетерии бизнес-центра. — Всё нормально. Просто не восстановился ещё после перелета. — Три дня прошло, — скептически заметила Гыён. — Медленно восстанавливаюсь. — Чонгук-щи, думаю, тебе надо влюбиться. — От такого заявления глаз Чона нервно дернулся. — Любовь — рецепт от всех недугов. Есть кто-нибудь на примете? Если нет, могу подкинуть пару вариантов. Например, Бора из финансового отдела… Я уже влюбился в того, в кого не должен был. И теперь мне плохо, так плохо… Я не знаю, что делать. Я запутался. — А ты? — грубо перебил её болтовню Чонгук. — Что я? — подобралась Гыён. — Свободна? — Его одолевали злость и раздражение, очень хотелось как-нибудь их выплеснуть. — Может, мне начать ухаживать за тобой? — Парень накрыл своей ладонью девичью. Брови Гыён улетели в стратосферу, а глаза должны были вот-вот вывалиться из орбит. Она беспомощно открывала и закрывала рот, словно аквариумная рыбка. — Шутка, — прыснул Чонгук. — И что это было за выражение лица? Неужели я настолько плох? Гыён сердито насупилась, скрещивая руки на груди. — Мы не сошлись бы характерами. — Да что ты говоришь? — Ага. Ты слишком пресный. — Пресный?! — возмутился парень. Их перепалку прервал неожиданный голос: — Гыён-щи, Чонгук-щи, добрый день! Крутанувшись, девушка изумленно уставилась на Пак Соджуна, который улыбался ей одной из своих самых обаятельных и милых улыбок. — Разрешите присесть за ваш столик? Сегодня и так безрадостный день, а начальник Ким чернее тучи, я уже не справляюсь. Может, вы поделитесь с нами своим задором? Кажется, раньше у вас это всегда неплохо получалось. Чонгук метнулся взглядом к независимо стоящему за спиной мужчины Тэхёну, однако, по его лицу нельзя было сказать, что он недоволен намерениями друга, скорее, напротив, создавалось ощущение, что он внимательно вслушивался в их беседу. — Э-эм… да? — только и смогла выдавить из себя Гыён, суетливо вертя шеей и ерзая на диванчике. В итоге она подвинулась ближе к окну, освобождая место подле себя, Чонгуку этого делать не пришлось, так как он и так сидел далеко от края. Возникла секундная заминка, в течение которой Тэхён деловито отстранил неловко смешавшегося от его самоуправства Соджуна в сторону и сам опустился подле девушки, ставя свою чашку с кофе на столик. Недоумевающе хлопающему глазами начальнику Паку только и оставалось, что сесть рядом с Чонгуком, благодарному ситуации за такой расклад. Между девушкой и Соджуном быстро завязался непринужденный разговор, скрашивая общее молчание. Поначалу Гыён вела себя несколько скованно, смущенная соседствующей фигурой хмурого босса, но встретив искреннее участие мужчины напротив, быстро вернулась к своему обычному раскованному и шутливому состоянию. Кажется, эти двое в самом деле находят друг друга интересными собеседниками. Чонгук будет рад, если кто-то действительно по достоинству оценит живую и неунывающую натуру подруги. Заслоненный щитом чужой перекрестной беседы, активного жестикулирования и заливистого смеха от мрачного присутствия одного волнующего субъекта, молодой человек расслабился и, забывшись, ушёл в себя. Но этот субъект, кажется, очень не хотел, чтобы о нём забывали. — Чонгук-щи, вы не передадите мне сахар, пожалуйста? — раздалось вежливое и нейтральное с другого конца стола. Чонгук лишь скупо кивнул и, схватив сахарницу, протянул её Киму, но стоило их пальцам случайно соприкоснуться, как его рука непроизвольно дернулась, просыпая немного сахарного песка на стол. Чернильный соловей забил гневливо крыльями, в назидание клюя зашедшееся в беге глупое сердце, чтобы не забывало о своём решении прекратить уже эти надуманные страдания, но и это не помогало. Он всё так же хотел, нет, жаждал близости. — П-простите… вы бьётесь током, — не найдя ничего лучше, нелепо соврал Чонгук, избегая встречаться с начальником взглядом. Тот же, напротив, не скрываясь, гладил его лицо черным бархатом своих грустных глаз. Если бы молодой человек всё-таки осмелился взглянуть на мужчину, то непременно заметил, как тяжелее обычного вздымается и опускается его грудь, выдавая внутренний накал и волнение. — Это вы меня извините, — тихо произнес Ким, наконец отворачиваясь и возвращаясь к своему кофе. Самовнушение не работает, стоило наконец это признать. Необходимо действовать решительнее, иначе он, несомненно, сойдет с ума, а как выяснилось, у него к этому имеется генетическая предрасположенность. Распечатав стандартную форму на увольнение, Чонгук сидел вместе с ней за рабочим столом, по которому скользили последние лучи кроваво-красного заката. Под конец дня облака все-таки рассеялись, давая солнцу шанс попрощаться перед ночным расставанием с землей. Нет, он не сбегает. Он просто выбирает для себя расстаться с прошлым и быть счастливым в новом будущем. Быть безответно влюбленным в уже занятого мужчину — это выбор человека, который не ценит и не любит себя. С него хватит самоистязаний. Подойдя к стеклянной перегородке, отделявшей кабинет босса от общего пространства офиса, Чонгук постучал в дверь и заглянул внутрь. Разговаривающий в эту минуту по телефону Тэхён отнял трубку от уха и, прислонив её груди, попросил: — Секретарь Чон, пожалуйста, зайдите попозже. Кивнув и закрыв за собой дверь, Чонгук мысленно пожурил себя за то незрелое облегчение, которое накрыло его с головой лишь от новости, что разговор с боссом откладывается до завтра. Сегодня он решил уйти с работы без задержек, ровно так, как и положено по уставу — в шесть часов вечера. Уложив в кожаный кейс некоторые документы, которые собирался просмотреть дома, молодой человек оставил лежать заявление об увольнении под клавиатурой. Спустившись со свежей улицы в душное людное метро, Чонгук к собственному удивлению наслаждался даже этим «неудобством». Он вглядывался в разные лица, молодые и старые, веселые и печальные, силясь прочитать по их чертам судьбу каждого. Он часто в силу своей гордыни ли или эгоцентризма воспринимал людей вокруг, словно массовку в собственной жизни, но как удивительно, стоило ему выделить кого-то и сосредоточить на нем все своё внимание, как начало казаться, будто весь мир сжался до одного конкретного человека. Где же эта тонкая грань, где он, этот идеальный баланс? Совершая пересадку на другую ветку и двигаясь в общем потоке, молодой человек почувствовал, как отозвался телефон, лежащий в кармане брюк, оповещая о новом сообщении. На ходу он снял блокировку и чуть не задохнулся от ужаса, охватившего его из-за, казалось бы, одной невинной фотографии. На ней его хрупкая бабуля выходила из крытого розария, разбитого на крошечном пространстве плоской крыши, держа в руках срезанные цветы, которыми хвасталась ему ещё в их прошлую встречу, когда он заезжал к ней на чай. Она задумчиво улыбалась и, Чонгук мог поспорить на что угодно, напевала себе под нос тот самый её любимый мотив. Подозрительный ракурс, который можно было поймать, лишь стоя на одной из крыш соседских домов… Онемевшим пальцем он листнул ленту вниз, лихорадочно читая и вновь перечитывая строчки, смысл которых всё никак не желал осесть в его сознании: «Не знал, что у тебя есть такая милая бабушка. Очень не хочется, чтобы она случайно упала и как-то пострадала. Любые травмы для людей преклонного возраста особенно небезопасны… Я буду ждать мышонка сегодня в 19:00 в подземном паркинге супермаркета «Homeplus», что недалеко от дома твоей очаровательной родственницы. Приходи один. Опоздаешь или нарушишь условие, и мне придется наведаться к ней в гости. Наши игры в жмурки закончились, пришло время поиграть во что-то более занимательное.» «Чего застыл, придурок?!» — Кто-то налетел на него со спины и, кинув пару неласковых, зло толкнул его плечом. Чонгук сбросил оцепенение и, резко повернув в противоположном направлении, начал протискиваться сквозь бездушную, не желавшую уступать ему дорогу толпу обратно к станции, с которой только что ушёл. Этот тип следил за ними вчера от психоневрологического диспансера, Чонгук был уверен в этом на сто процентов. Он помнил дорогой черный внедорожник, припаркованный неподалеку от ворот. Даже тогда он подумал, что странно настолько состоятельному человеку содержать своего родственника в такой затрапезной государственной клинике, но в тот момент его потрясенное сознание не зацепилось за эту мелочь, а зря. Наверняка у этого мерзавца был осведомитель внутри заведения… Чонгук мчался на всех парах по уже погрузившимся в темень улицам, он буквально ощущал, как искажается окружающий его пространственно-временной континуум. Их повторная встреча с Тэхёном запустила какую-то событийную аномалию, спираль времени будто вышла на новый виток, а события начали повторять себя заново, но уже в большем масштабе. Схожие ситуации, схожие дилеммы, схожие выборы — это какой-то магический круг. Где же он врет самому себе, что прошлое никак не хочет его отпускать, а жизнь заставляет по новой проходить старые уроки? Супермаркет «Homeplus» был убыточным проектом и прогорел несколько месяцев тому назад, так как не желавшие менять свои старые привычки пенсионеры продолжали ходить закупаться на местный рынок, где и цены ниже, да и сами продукты качественнее. Так что здание, расположившееся у подножия сопки, по которой карабкались вверх узкие улочки со старенькими домишками, стояло оклеенное со всех сторон рекламными растяжками, предлагающими приобрести землю другим отважным предпринимателям. Съезд в подземный паркинг располагался со стороны лесной чащобы и не просматривался с дороги. Прежде чем спуститься под поднятый шлагбаум в сумрачный паркинг, где освещён был лишь самый дальний угол неподалеку от лифтов, Чонгук отправил свою геолокацию Чимину, на большее его затуманенный кортизолом и адреналином мозг сейчас не был способен. Звуки шагов устрашающим эхом отражались от бетонных стен и потолка. Обогнув ряд колонн, молодой человек заприметил высокий черный автомобиль с тонированными стеклами, тот самый, что караулил их с бабулей у клиники. Видимо, его приближение заметили: дверца авто растворилась, и со стороны водителя показался солидно одетый мужчина. Чонгук узнал его сразу. В отличие от его матери, время обошлось с этим господином более бережно, оставив лицо моложавым и свежим, лишь немного тронув инеем виски. Он остановился напротив бывшего любовника матери где-то шагах в пяти, не решаясь вступить в разговор первым. Холёный красавец запустил руки в карманы дубленки и с какой-то снисходительной усмешкой оглядел его с головы до пят. — Что могу сказать, от материнской породы в тебе разве что губы. В остальном простак простачком. — Может представитесь? Не сомневаюсь, моё имя вам уже известно, — браваду Чонгука сдал с головой подрагивающий голос. — А мышонок-то с норовом! Хотя, вернее будет сказать, крольчонок? — Он растянул губы в неприятной улыбке и двинулся на него как-то сбоку, вынуждая Чонгука отступать по кругу, в итоге меняясь с ним позициями и оставляя парня стоять спиной к своей машине. — Ты, наверное, уже знаешь, что нашей встрече мы обязаны твоей дражайшей невменяемой матушке. Вот уж не знаю, чем прогневил небеса, раз мне послали такую проблемную суку. Прости, мягче выразиться просто не получается. — Он в притворном извинении развел руками, пожимая при этом плечами. — Я всегда был падок на эффектных женщин, каюсь. Но, поверь, твоя мать по сравнению со мной просто исчадие ада. Сначала она меня очаровала, затем предложила вложиться в один перспективный проект. И как я мог ей не поверить? Видел же, что дама сама при деньгах и всегда была такой сговорчивой, понятливой, рассудительной — просто мечта, а не женщина. Такая не могла подвести… — Он рассмеялся, устремляя взор в потолок и зло прикусывая нижнюю губу. — А знаешь, что произошло потом? Не поверишь. Она отправила на почту моей жене видео, как мы трахаемся, с каким-то абсолютно безумным письмом, в котором заявляла, что просто-напросто забрала то, что по праву принадлежало ей; утверждала, будто она дочь господина Бён Чису, который бросил их с матерью ещё в младенчестве, и что моя Хисон должна платить по счетам своего отца. Не знаю точно, потому что меня тогда сразу же выперли из дома, отсудив право общаться даже с собственными детьми, но, кажется, Ара успела хорошенько порушить жизнь и брату Хисон. Тучи на лице мужчины сгущались, а голос становился всё приглушённее и приглушённее, выдавая в нем тихую ярость. Глаза немигающе вперились Чонгуку в лицо, отчего он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, предчувствуя что-то неотвратимо ужасное. — А потом она вдруг исчезла, оставив меня без денег, без семьи, на руинах когда-то счастливой жизни… Раз твоя маман такая страстная поклонница кровной мести, я решил, что тоже имею право потребовать долг теперь уже с её сына. — Он кивнул, смотря Чонгуку куда-то мимо плеча, и не успел молодой человек обернуться, как получил оглушающий удар в ухо. Ничком валясь на жесткий бетон, он на миг ослеп от искр, которые так и брызнули из его глаз. Тут на его спину и живот посыпались беспощадные удары, отчего он инстинктивно свернулся калачиком, защищая голову руками. Сколько продолжалось избиение, Чонгук не знал, но в одно мгновение всё прекратилось. Кто-то перевернул носком ботинка его обессиленное тело на спину. Тогда он с трудом попытался разлепить веки. Мир вращался бешенной каруселью, и как будто издалека, сквозь пелену белого шума, донесся чужой голос: — Моё сердце жаждет отмщения. Помню, Ара как-то жаловалась, что её нерадивый сынок любит рисовать. Как думаешь, мы сочтемся, если я раздроблю тебе пальцы? Но я могу сжалиться над тобой, если вернешь мне должок. Я человек слова, так что рекомендую хорошенько поразмыслить над моим предложением. Мужчина равнодушно переступил через него. Послышались хлопки от закрываемых дверей, взревел мотор и, скрипя огромными колесами по гладкому бетону, внедорожник выкатил с парковки. Чонгука стошнило. Отползя чуть в сторону, он прислонился пульсирующей головой к холодному полу. От выворачивающей наизнанку головной боли хотелось умереть. Он мечтал, даже молил бога наконец даровать ему эту милость. Но тут телефон, лежавший прямо возле его головы — видимо, он вылетел во время падения — взорвался входящим вызовом. Скорее, чтобы прекратить эту пытку звуком, нежели чем действительно ответить на звонок, Чонгук еле как принял вызов. — Чонгук-щи, зачем вы отправили мне эту странную геолокацию и почему я нашел письмо об увольнении на вашем столе? Может, вы объяснитесь? — Чимин? — прохрипел он, ничего не соображая, в трубку, жмурясь и маясь от боли на полу. — Чимина… пожалуйста, забери меня отсюда… Чимина… — Чонгук? С тобой всё в порядке? — Ч-им… забери… пожалуйста… — он продолжал звать в бреду имя друга. — Чонгук, я вызываю скорую и сам сейчас подъеду. Всё будет хорошо, слышишь? Не отключайся, Чонгук…

***

Разлепив сухие глаза, в которые будто насыпали песка, он наткнулся взглядом на незнакомый потолок. Чонгук попытался осознать себя, но вспоминание давалось ему тяжело, тогда он решил пока с этим повременить. Из такого положения мало, что можно было разглядеть, и молодой человек сделал попытку приподняться на подушках. Тело отозвалось дикой болью, а ещё он обнаружил капельницу на левом предплечье и кислородный катетер в носу — выходит, он в больнице. За окном темнота была уже не такой густой, видимо, близилось утро. Смотреть было больно, а сама голова ноюще пульсировала при малейшем движении. Плавно обведя взглядом стерильное помещение, погруженное в мягкую тень и освещаемое лишь теплым светом ночника, он удивленно обнаружил в углу Тэхёна, уснувшего, прямо сидя в кресле для посетителей. На нем был все тот же вчерашний костюм, новой деталью гардероба на общем фоне выделялись ярко-синие бахилы, натянутые поверх туфель. Так, он точно помнит, как покидал вчера офис, но что было дальше… Подключив все внутренние ресурсы Чонгук попытался прорваться через пелену беспамятства, и вот вспышка то ли боли, то ли света, и в его голове появились первые разрозненные образы: черный внедорожник, злое лицо мужчины, смотрящего на него с высоты своего великаньего роста, пока он лежал распластавшись на бетонном полу. Затем замелькали и другие обрывки: текст угрозы и бабушкино фото; парковка супермаркета; избиение; звонок Тэхёна; несущиеся по обе стороны стены больницы, пока его везли на каталке; лица врачей в масках; напуганные глаза Кима... Малая нужда звала, но парень сомневался, стоит ли ему заниматься самодеятельностью, к тому же лежал он абсолютно нагой, укрытый лишь тонким больничным одеялом. Не пойдет же он бродить по коридорам в чём мать родила. Нашарив сбоку кровати кнопку вызова медперсонала, Чонгук нажал на неё. Спустя несколько минут в палату тихонько вошла медсестра, и облачив его в больничную робу, помогла добрести до туалета и обратно. Даже после такой незначительной активности, Чонгук чувствовал себя смертельно уставшим. На вопрос о своем состоянии девушка сообщила, что у него сотрясение мозга средней тяжести, плюс к этому, вывихнута ключица и ушибы по всему телу, так что потребуется провести ещё как минимум неделю в стационаре. Мысли, как он будет потом гасить больничные счета, Чонгук гнал от себя прочь. Ему страшно было подумать о том, сколько стоит одноместная палата в этой даже с виду дорогой клинике. Нужно будет поговорить с врачом о переводе на более экономное место. Когда они вернулись в палату, Тэхён уже проснулся и листал сообщения в смартфоне. Время было начало седьмого, скоро ему нужно будет уезжать на работу. Лишь встретившись с мужчиной глазами, Чонгук вдруг осознал весь ужас своего положения: на нем лишь тонюсенькая коротенькая роба, которая едва доставала ему спереди до колен, а сзади так и вообще ничего не скрывала. То ли Тэхён не был заинтересован, то ли просто из чувства такта, но он отвел взгляд в сторону. Вместе с передвижной капельницей Чон протиснулся бочком до кровати, где ему уже подсобила медсестра, суетливо взбивая подушки и помогая устроиться поудобнее. Но вот они остались наедине, и разговора было не избежать. Чонгук чувствовал себя как никогда виноватым — опять Киму приходится возиться с ним, опять от него одни сплошные проблемы. Надо взять на себя ответственность и вести себя, как взрослый человек! — Начальник Ким, я не знаю, как выразить вам свою признательность. Даже боюсь представить, что было бы со мной, если бы не вы. — Чонгук, давай без этого официоза, от него тошно, — устало выдохнул мужчина и, убрав телефон в карман, наклонил корпус вперед, демонстрируя свой решительный настрой. — Ты можешь рассказать мне, во что ввязался? Насколько всё серьёзно? Не похоже, чтобы ты случайно забрел на парковку неработающего супермаркета — тебя туда пригласили. Кажется, жизнь тебя ничему не учит… Тебе повезло отделаться легким испугом, а если бы ты остался инвалидом? Об этом ты подумал? Парень стушевался под суровым взглядом осуждающих глаз, что прожигали в нём сейчас дыры, скользя с виноватого лица на суетливые руки и обратно. Чонгук хотел было спрятать под одеяло свои голые, испещренные рубцами предплечья, но подумал, что уже слишком поздно, чтобы пытаться что-то скрыть. — Если очень коротко, моя мать нажила себе серьезного врага. Она подставила одного человека на деньги и разрушила его семью, и теперь он хочет мести. — Он сглотнул, прежде чем вывалить на голову Тэхёна всё грязное белье своей семьи. Чонгук рассказал, как сбежал из дома после выпускных экзаменов; что не виделся с матерью целых семь лет, последний раз встречаясь с ней в зале суда, когда ту лишали родительских прав; что буквально на днях узнал, что вот уже несколько лет она содержится в психоневрологическом диспансере; поведал о многочисленных сообщениях с, казалось, пустыми запугиваниями и о последнем смс с приложенной к нему фотографией, когда угрозы перестали казаться просто чьей-то плохой шуткой. Сгорая со стыда, молодой человек не поднимал на Кима глаз, потому не видел, с какой невероятной силой сжимаются чужие кисти на подлокотниках кресла. К концу повествования правда выжгла в груди Чонгука все чувства дотла, оставив лишь принятие и смирение. — Врачи сказали, что у тебя шрамы по всему телу. Это… сделала твоя мать? — разомкнув занемевшие губы, спросил Тэхён. — Нет. Это моих рук дело… Не помню, когда точно начал, наверное, после смерти отца, мне было тогда лет девять. Почему-то я чувствовал себя виноватым в том, что его не стало. Мне очень стыдно, что я ввязываю тебя во всё это. Кстати, что это за клиника, я… — Отец моего зятя здесь директор, так что беспокоиться не о чем. Чонгук, разумеется, так не считал, но решил, что разберется позже со всем самостоятельно. — Почему ты подал на увольнение? — Наконец они добрались и до этого волнующего вопроса. — Мне казалось, я ясно дал понять, что тебе не нужно беспокоиться о… — Ким закусил губу, подбирая слова, — …о неподобающем поведении с моей стороны, и что подобного больше не повторится. От равнодушного тона чужого голоса сердце споткнулось, он не ожидал, что будет так больно. Чонгук смял в кулаках одеяло, поднимая наконец глаза на Тэхёна. — Проблема во мне. Его маска хорошего мальчика рассыпалась, остался просто Чонгук, как он есть, без прикрас, мягкотелый и беззащитный, словно улитка, лишенная панциря. Ему показалось, что он наконец достиг дна своего падения. Он действительно упал. Упал с пьедестала «идеального человека», которым всегда так отчаянно стремился быть, но вместо того, чтобы разбиться, впервые ощутил твёрдую почву под ногами. Не казаться, а просто быть. Быть просто маленьким Чонгуком, со своими слабостями и несовершенствами. Пускай его могут отвергнуть, даже растоптать, зато он нашёл наконец прибежище в самом себе. — Потому что я вдруг понял, что безумно хочу, чтобы подобное повторилось, понимаешь? На самом деле всегда хотел… — Что? — Тело Тэхёна задеревенело, отчаянно вжимаясь в спинку кресла. — Но твои слова тогда в школе… Я помню, как ты сказал, что… — Эта была ложь. И, мне кажется, такая очевидная. — Чонгук улыбнулся дрожащими губами. Волна экстремальной откровенности накрыла его. Он был как на ладони: абсолютно открыт и беззащитен, но вместе с тем за долгое время по-настоящему жив. Он чувствовал мистический поток жизни, что говорил сейчас через него, ничего не стесняясь и не таясь, потому что человеческому сердцу, когда оно в правде, нечего стыдиться. — Наверное, во всем мире ты был бы последним человеком, которому я осмелился бы показать их по собственному желанию. — Чонгук коснулся кончиками пальцев шрамов на предплечьях. — Показать тебе своё уродство… Наверное, тогда твоя насмешка или отвержение сломали бы меня. Я просто очень сильно испугался. Я всегда казался себе таким маленьким и недостойным рядом с тобой, словно простой смертный рядом с небожителем Олимпа. Но прошли годы, а ничего так и не переменилось. Где ты, и где я — разница стала только очевиднее. Абсолютная открытость опьяняла. Тело дрожало, словно гонимое ветром перо, спускавшееся по воздушным потокам с небес на землю. Нёбо немного покалывало. Кровь прилила к голове, отчего уши и щёки горели огнем, а рукам и ногам сделалось холодно. Это были странные, но приятные ощущения. — Чонгук, у тебя кровь, — испуганно прошептал Тэхён. — Где? — прислушавшись к собственным ощущениям, парень и в самом деле почувствовал горячую влагу у себя под носом. Пришлось нажимать кнопку экстренного вызова медсестры, а засуетившийся Тэхён вдобавок лично выбежал в коридор за подмогой. — Что за беспредел тут творится? — сердито вопросил врач, вошедший следом за медсестрой. — Тэхён, я же сказал, что пациенту нужен покой! Никаких волнующих разговоров и допросов! Я что, не ясно выразился? — Сокджин, я… — Вон отсюда! Живо! — Молодой врач стукнул Кима папкой по голове, выставляя того за порог палаты. — А вы, молодой человек, закрываете глазки и пытаетесь уснуть. Сейчас поставим вам успокоительное. Пропущенных вызовов было не меньше пятидесяти. Чимин был просто вне себя, когда Чонгук, добравшись до своего телефона, наконец-таки перезвонил ему. Друг сначала отчитал, затем расплакался, а потом в приказном порядке потребовал адрес медицинского центра, в котором его госпитализировали. Пускали к нему ненадолго, поэтому Чимин с Намджуном, который приехал за компанию и, как он выразился, «поглазеть на подстреленного птенчика», просидев у его постели около получаса, вскоре были вынуждены отчалить, обещая привезти следующим днем все необходимые вещи. После обеда к нему в палату наведался офицер полиции и попросил дать показания по случаю избиения. Выяснив все детали дела, встал вопрос о перемещении его бабушки и даже Чимина, как его сожителя, во временное убежище. Чего-чего, а тревожить бабулю рассказом о произошедшем Чонгуку хотелось в последнюю очередь, но, видимо, ничего не попишешь — безопасность превыше всего. Как и ожидалось, бабушка отреагировала очень эмоционально, когда к ней в гости наведался с худыми новостями Чимин, с которым она, по счастью, уже была знакома. Сам друг решил ни в какое убежище не ехать, а временно съехался с Намджуном. Что странно, на просьбы перевести его в более скромную палату, Чонгуку отвечали отказом, кормя его отговорками, что большая часть расходов на лечение якобы покрывается медицинской страховкой компании и переживать ему не о чем. Но Чон не вчера родился, чтобы поверить в такую лабуду — в этом определенно чувствовалась чья-то невидимая рука, что одновременно раздражало и вызывало отвратительное чувство, будто ты кому-то серьезно задолжал. Сам «благодетель» больше не показывал носа, что было горько, но вместе с тем весьма ожидаемо. Чонгук о многом передумал, пока лежал без дела в пустой палате — времени было предостаточно. Он с внутренним содроганием вспоминал свои ночные откровения Тэхёну, теперь, при свете дня, они звучали до ужаса глупо и нелепо. Самокритичный ум активизировался и беспрестанно мучил его, разбирая по косточкам его пылкую речь. Все-таки тогда он был точно не в себе, иначе… Иначе, что? Продолжил бы врать? Теперь, когда он заглянул в лицо смерти, разве может он жить по-старому, скрючившись, боясь расправить плечи и дышать полной грудью? Разве это жизнь? Спустя три дня ему разрешили выходить ненадолго из палаты погулять, однако все же настаивая, чтобы он передвигался на коляске. Когда ноги, обутые в домашние тапочки, превратились в ледышки, он попросил Чимина отвезти его назад в палату. В небольшом сливовом садике, разбитом на заднем дворе клиники, повсюду доносился дивный цветочный аромат и радостно щебетали пташки, согретые уже по-весеннему теплым солнцем. Это навевало воспоминания. Пропуская мимо ушей легкомысленный лепет Пака, Чонгук задумчиво мял ногтями нежное соцветие, которое бессердечно сорвал ещё в саду. Закатив его в палату, Чимин бросил через плечо, что сходит к автоматам за чаем, оставляя друга наедине с собой. Чонгук без единой мысли в голове наблюдал, как волнуются на сквозняке легкие шторы. Дверь в палату затворилась, и Чимин неспеша обошел его сбоку. Сфокусировав взгляд на высокой статной фигуре, остановившейся спиной к оконному проему, Чонгук с упавшем сердцем осознал, что перед ним никакой не Чимин, а кое-кто совершенно иной. Воздушная ткань, раздуваемая ветром, овевала по бокам его силуэт. Облаченный во всё черное, он был похож на падшего ангела среди слепящей белизны облаков. Приглядевшись, Чонгук заметил небрежно завязанный галстук и неверно застегнутые пуговицы, отчего рубашку слегка перекосило. Переведя взгляд на лицо Тэхёна, он отметил, что и то не так безупречно, как могло показаться на первый взгляд: болезненно осунувшееся и потускневшее, прямо как тогда, перед заседанием совета директоров. — Как ты себя чувствуешь? — Гораздо лучше. Всё благодаря тебе — здесь мне оказывают первоклассную медицинскую помощь. Ким поморщился, будто эти слова причинили ему боль. — Мне жаль, что я заставил ждать тебя так долго. Но и ты пойми меня, я собирался с силами перед признанием. — Перед каким признанием? — непонимающе нахмурился Чонгук. — Перед признанием, после которого ты, скорее всего, не захочешь больше со мной общаться. Многие, узнав, даже руку переставали подавать. — Что ты несешь? — Я посчитал несправедливым, что ты всё это время пребывал в ложном представлении о моих добродетелях. Хотя, будь моя воля, я бы век держал тебя в неведении. Но раз ты открылся мне, я не имею права больше скрываться, — упрямо продолжал мужчина, не реагируя на его ропот. — Ещё никто не сравнивал меня с небожителем… — Он зло усмехнулся своим мыслям. Задвигавшись в волнении, Ким начал нервно прохаживаться взад-вперед. — Сейчас я поведаю тебе, как жестоко ты ошибаешься. Твои шрамы… такая мелочь. Тебе угодно называть это уродством, но что будет, если я скажу, что моё уродство во сто крат хуже твоего. Моё уродство невидимо, но оно всегда со мной. Его ничем не замазать и не скрыть. Оно навечно останется выжженной стигмой у меня на душе. И если кому и бояться быть отверженным, то это мне. Однажды я уже был, но тогда ты не знал, кому отказываешь. Ты отказывал своему однокласснику, члену баскетбольной команды, прилипчивому парню, недавно переведшемуся в твою школу из Тэгу. Но ты никогда не знал, с кем имеешь дело на самом деле. — Неправда. Я знаю тебя. — Нет, не знаешь. Ты и представить себе не можешь, что я за человек. — Ты не можешь быть плохим. — Но я плохой, понимаешь? По-настоящему плохой. Особенно четко это я ощущаю, рядом с таким чистым и невинным существом, как ты. — Но я не чистый и не невинный, Тэхён! — яростно возразил Чонгук. — Знал бы ты, что я заставлял делать тебя у себя в голове и что сам вытворял, думая о тебе... ты бы так не говорил! — Чонгук, это всё не то! Совсем не то! — Тэхён в сердцах всплеснул руками и, шагнув к окну, отвернулся, замирая так на некоторое время. Выдохнув, он сцепил руки в замок за спиной и с решимостью летчика-камикадзе обернулся к сидящему в коляске парню. С одного взгляда проваливаясь в черные бездонные колодцы, Чонгук весь обмер внутри, захлебываясь в плескавшихся в них ничем неприкрытых боли, раскаянии и такой знакомой ему до последнего полутона ненависти — ненависти к самому себе. — Чонгук, я убийца. У меня на руках человеческая кровь. Понимаешь? — голос Кима звучал спокойно, даже отстранённо, но мелкий тремор, сотрясавший напряжённое тело, выдавал его с головой. — А ещё я сын насильника… Чонгука, я убил своего отца, когда застал его вусмерть пьяного, надругающимся над моей старшей сестрой. Я разбил о его голову бутылку. Затем нанёс ему несколько колющих ранений в живот. Три месяца в коме, он так никогда и не пришёл в себя. Мне дали год условного, принимая во внимание несовершеннолетие и состояние аффекта. Но кого мы обманываем? Пусть меня оправдали в глазах правосудия, но мне-то известно, кто я на самом деле — чудовище… Паззл в голове Чонгука из оброненных когда-то Кимом недомолвок и странных слов складывался наконец в единую, до ужаса правдивую картину. — Я не жду от тебя взаимности, Чонгук. Прошу лишь, не увольняйся. Мы найдем тебе место в другом отделе. Тебе не придется со мной общаться. Может, это чудовищный эгоизм, но я просто хочу иметь возможность, как и прежде, видеть тебя. Пожалуйста, не исчезай… Комнату сковала мертвая тишина, распарываемая лишь хриплым дыханием Тэхёна. — Не молчи… Скажи что-нибудь, Чонгук-а. — Он закрыл рукой глаза, весь как-то сгорбившись и почти задыхаясь. — Иначе… я… я… Неведомая сила подняла Чонгука с коляски, и паря над землёй, он в миг преодолел разделявшие их несколько метров. И вот, взяв любимое лицо в ладони и держа его неверными пальцами, словно самую хрупкую фарфоровую чашу, он нежно припал к чужим подрагивающим губам, выдыхая и будто стремясь с этим воздухом передать все свои невысказанные необъятные чувства, которые бушевали штормовыми валами в его тщедушном, маленьком теле в эту самую минуту. Спустя мгновение полного оцепенения Тэхён с жаром и каким-то запредельным безумием откликнулся на ласку, стискивая его щеки в ответ и целуя, целуя, целуя. Ким всё наступал, заставляя Чона непроизвольно делать шаги назад, и в итоге вынудил его опуститься на больничную койку, сам же навис сверху, жадно выпивая все его тихие стоны. Обессилив, Тэхён сполз на колени перед Чонгуком, зарываясь лицом ему в бедра и стискивая пальцами бока. Он терся щеками о хлопковую ткань чужих пижамных штанов, вымачивая её в своих слезах, пока Чонгук с трепетом пропускал сквозь пальцы пряди его волос. Заставший столь интимную сцену Чимин, постарался как можно тише прикрыть дверь палаты, чтобы ненароком не спугнуть эту выстраданную близость.

***

Чонгука выписали, и программа защиты свидетелей предоставляла ему возможность укрыться в специальном убежище, но вместо этого он почему-то сейчас покорно следует за Тэхёном, несущим сумку с его вещами к себе в машину. Этот человек украл его волю к сопротивлению своими поцелуями, противостоять влиянию которых Чонгук пока не умел, потому позволил уговорить себя на авантюру с временным переездом в чужое жилье. Но молодой человек соврал бы, если бы заявил, что не хотел этого сам: его покоряло такое страстное желание заботиться о нем и защищать. Апартаменты Кима были небольшими, но располагались в благоустроенном зеленом микрорайоне, откуда было очень удобно добираться до работы. — Не могу поверить, что в своем возрасте ты успел заработать себе на такую шикарную квартиру. Я чувствую себя неудачником, — не удержался от восклицания Чонгук, когда они зашли внутрь и Тэхён подвёл его к большому панорамному окну, откуда открывался потрясающий вид на светящийся всеми огнями Пусан и чернеющий в ночи разлив моря. — Эту квартиру я снимаю, — отозвался хозяин, разливая по стаканам минералку, и протягивая один из них Чонгуку. — О, так значит, есть ещё и другие? — фыркнул в стакан парень. — Другая, — поправил Ким, не без гордости улыбаясь. — На первые свои накопления, я купил жильё для мамы, чтобы она не скиталась по съемному. В её возрасте очень важно иметь твердую землю под ногами и своё гнездышко — это залог долголетия. — Ты хороший сын. — Не скрою, стараюсь им быть. — Мужчина прислонился спиной к стеклу, становясь рядом с Чонгуком. — Я стольким обязан своей семье, что мне вовек с ними не расплатиться. Я тебе не рассказывал, но моя сестра ушла из университета на подработку, чтобы позволить мне посвятить всего себя учебе. Меня тогда так грызла совесть… К счастью, замуж за хорошего человека мы её выдали, поэтому моральное бремя несколько полегчало. — Говоря о хорошем человеке, ты имеешь в виду доктора Ким Сокджина? — Ты угадал. — Его губы растянулись в ещё более широкой улыбке, а сияющие глаза неотрывно изучали лицо Чонгука так, будто всё никак не могли насмотреться, чем вызывали у последнего смущенный румянец. — Вы с сестрой родные? — По маме. Тэрин дочка от её первого мужа, он умер из-за несчастного случая на производстве. Чонгук понятливо закивал, замолкая и не зная, как продолжить беседу. Он всё ещё терялся от новизны ощущений, находясь рядом с Тэхёном и вот так буднично беседуя с ним на личные темы, что внешне проявлялось в некой инертности или замыкании в себе. — Хочешь сходить в душ? Я бы пока поставил ужин — у меня есть пара пицц в заморозке. Предложение было с радостью принято — Чонгуку была просто жизненно необходима пауза в их общении, потому что его котелок начал перегреваться с тех самых пор, как только они переступили порог тэхёновых апартаментов. Итак, он принимает душ у Ким Тэхёна дома. После они поужинают. А потом… Переодевшийся в мягкую футболку и домашние штаны Чонгук с диким ужасом в глазах рассматривал тюбик одноразовой смазки в своей руке, которым его любезно снабдил добрый друг и просто гей со стажем — Пак Чимин. А потом он будет импровизировать. Все люди это делают, и он справится. Выйдя из ванной, он застал Тэхёна накрывающим за неимением в студии обеденного стола барную стойку приборами на две персоны. Две поджаристые пиццы уже ароматно дымились на кухонной столешнице — с пылу с жару, только что из духовки. Под одобрительным взглядом хозяина Чонгук даже согласился на предложенный бокал вина, хотя обычно не выпивал. Пока они ужинали, их колени то и дело «случайно» сталкивались, а Тэхён ненароком наблюдал за очаровательной реакцией в виде нервных подергиваний и алеющих кончиков ушей — зондировал почву. Первым закончив ужинать, Ким переложил все оставшиеся куски пиццы гостю в тарелку, а сам, извинившись, удалился в ванную. Накрыв недоенные куски пиццы сверху тарелкой и убрав их в холодильник — чтобы не обветривались, Чонгук встал у раковины, моя грязную посуду. За шумом воды он не расслышал подкравшегося со спины зверя. — Ты в моём доме. Пахнешь мной, — зашептали сзади, водя носом по его шее и зарываясь им в ещё влажные на затылке волосы, вымытые местным шампунем. — Это так заводит. — От рокочущего, пылкого откровения у Чонгука подкосились колени. Ким перекрыл кран и, стянув откуда-то сбоку полотенце, помог ему вытереть руки. Чонгук заметил, что Тэхён успел ополоснуться и тоже переоделся в домашнюю одежду. Развернув затрепетавшую «добычу» к себе, Тэхён вовлек их в тягучий поцелуй. — Не напрягайся ты так. Сегодня смазка, которую ты забыл на раковине в туалете, нам не понадобится. — Не сдержавшись перед видом зажмурившегося от охватившего его жуткого стыда Чонгука, Ким смешливо хрюкнул и клюнул парня в нос. — Скажу больше, мы даже не будем раздеваться, если ты пока этого стесняешься. С мягким давлением Тэхён провёл ребрами ладоней вдоль его позвоночника, разминая мышцы и даря сладкую истому, после которой пришло расслабление, а из тела будто разом вынули все кости. Ким мял его, словно податливый воск, выгибая и придавая ту форму, которую хотел именно он. И было какое-то особенное наслаждение в том, чтобы позволять ему это, позволять ему вести, позволять его пальцам плавить его закостенелость, возвращая телу отобранные когда-то свободу и гибкость. Почувствовав, что парень в его руках размяк, хитрец решил выведать у него некоторые секреты: — Помнишь, ты как-то упоминал, что фантазировал о нас? Что ты себе представлял? Чонгук внезапно обнаружил себя оттесненным и прижатым к стене. — Ты слишком близко. Мне тяжело думать, когда ты рядом. — Зачем тебе думать? Чтобы выдумывать отговорки? Правду ты и так знаешь. Просто скажи. — Его мочку прикусили и, лизнув, втянули в рот. — Это слишком неловко, — Чонгук собрал последние крупицы самообладания, чтобы отвечать логично. — Кто определяет ловко или неловко. Какое нам дело до других? Это только между мной и тобой. Чонгук… скажи же… — Это ненормально. — Есть столько ненормальных вещей, которые я хочу с тобой сделать. Поверь, ты меня не удивишь. — Я… я думаю, мне нравится, когда меня контролируют, — попытался выкрутиться Чонгук. — Конкретнее, — выдохнул в самое ухо Тэхён, жадно сминая его ягодицы и ещё крепче вжимая его в свой пах. — Х-хорошо… Твои пальцы. — Что мои пальцы? Они тебе нравятся? — Да… — Что именно они делают? — Твои пальцы… у меня во рту. Тэхён сглотнул. — Какое совпадение, тебе нравятся мои пальцы, а мне — твои губы. Мы прямо как детальки одного пазла, — он усмехнулся. — Тогда, откровение на откровение: мне безумно любопытно, как ты будешь реагировать на похвалу. Как-нибудь я заставлю кончить тебя лишь оттого, как шепчу тебе комплименты на ухо. Сделаешь это для меня, Чонгук-а? Побудешь для своего хёна хорошим мальчиком? Чонгук несдержанно застонал, сам пугаясь звуков, которые слетели с его уст. Тэхён же перешел к более активным действиям. Буквально усадив Чонгука на своё бедро, он начал мягко им покачивать, отчего тот заскользил спиной по стене вверх-вниз. В это время одна из тэхёновых рук крепко держала Чонгка под лопатками, а другая, спустившись с поясницы, скользнула меж ягодиц внутрь и сквозь ткань боксеров массировала проход и чувствительное местечко чуть ниже. Разрываясь между трением спереди и пульсирующим давлением сзади, Чонгук то и дело переходил на изумленные фальцетные ноты. Носки всё время норовили оторваться от пола, и Чонгуку казалось, что он парит где-то в невесомости. Но всё же у него была точка опоры, его личная гравитация, что давала ему чувство правильной принадлежности, чувство, что он наконец нашёл своё место, которое так долго искал — разгоряченное тело напротив. Тэхён же был самоотверженно вовлечен и сосредоточен, будто, всё, что его в этот момент интересовало, был тающий и теряющий себя в жаре его прикосновений Чонгук. Ким стоял вокруг него жестким каркасом, позволяя цепляться за себя, даря опору и всю свою ласку, в то время как сам лишь сбито и горячо дышал любовнику куда-то между шей и ухом: — Мне нравится, как ты сладко стонешь. Такой послушный и податливый для меня. Смутившись такого бесстыдного комментария, Чонгук прикусил губу, пытаясь быть тише, на что Ким хрипло рассмеялся: — Какой упертый малыш. Делаешь всё наперекор. Ну раз так, побереги для меня свои губы, давай заменим их кое-чем другим. Рука исчезла со спины и, огладив грудь, ненароком цепляя при этом сосок, взобралась по шее к лицу. У Чонгука закоротило в мозгу от осознания того, что Тэхён собирается сейчас сделать. Сначала большой палец прошелся по его нижней губе и, не встретив сопротивления, нырнул вглубь. На то, чтобы разрешить себе разомкнуть зубы, у Чонгука ушло не больше секунды. Сегодня вечер, когда все внутренние запреты должны рухнуть, он устал томиться в их клетке. Солоноватая подушечка легла на язык и, скользнув вниз, погрузила палец в жаркую влагу на всю длину. Потрясающее чувство заполненности, сопровождавшееся тотальным повиновением и доверием накрыли Чонгука с головой, и он не побоялся занырнуть ещё глубже: сам пощекотал палец языком и, вытолкнув его наружу, напоследок позволил себе вольность — слегка прикусил подушечку резцами, пуская по телу Тэхёна разряд тока. Низко застонав и все ещё не веря, что происходящее ему не снится, Тэхён заменил большой палец двумя — указательным и средним. Похоже, он не подозревал, что ему самому настолько понравится эта игра. Стараясь попадать в такт ласкам внизу, Тэхён проникал пальцами в рот, жадно следя, как скользят по ним глянцевые от слюны, припухлые губы; как они, потеряв всякий стыд, с хлюпом причмокивают, посасывая и покусывая фаланги; или как лижет между пальцев язык, когда он разводит их на манер ножниц. — Я без ума от твоего ротика. Но давай перейдем к следующему блюду в нашем меню, а то мне показалось, что ты начал остывать. — На самом деле, Ким просто боялся кончить вперед Чонгука, что было не в его планах на этот вечер. Тэхён слегка отстранился, чтобы воочию проследить за действием, которое собирался совершить. Вынув свои влажно поблескивающие пальцы из чужого рта и неотрывно смотря в осоловевшие глаза напротив, он беззастенчиво прошёлся языком от основания ладони до кончиков пальцев, как следует смачивая её. Завороженно наблюдая, как будет меняться выражение лица возлюбленного, он запустил руку под резинку его штанов, касаясь чувствительной головки центром раскрытой шершавой ладони, и неторопливо приласкал её круговым движением. — Н-нет… пожалуйста… — Сократив мышцы пресса и подав бедра назад, Чонгук попытался уйти от прикосновения, но проворная рука последовала за ним, не позволяя избежать сладкой пытки. Ощущения были настолько яркими, что непривыкший к такому накалу Чонгук заскулил не своим голосом, врезаясь затылком в стену и запрокидывая голову. Но это было только начало. Затем пальцы сомкнулись вокруг ствола и начали поступательные движения по спирали, выжимая всё больше соков и стонов из бившегося в лихорадке и цеплявшегося за широкие плечи Чонгука. Отработанным манёвром Тэхён зафиксировал елозящий по стене затылок и с упоением впился поцелуем в открытую шею, вместе с тем постепенно наращивая темп и приближая финал. — Давай, малыш, ещё немного. — Почувствовав, что партнер подбирается к обрыву, Тэхён усилил хватку на члене, все быстрее, чуть ли не до онемения кисти, работая рукой, а сам, забывшись в возбуждении, с утробным рыком прикусил подвернувшийся под зудящие зубы соблазнительный подбородок, чем поставил точку в своей страстной импровизации. Сорвавшись в пропасть блаженства, Чонгук раскрыл в беззвучном стоне рот, ещё плотнее врезаясь грудью в крепкий торс и дрожа отпущенной тетивой. Очнулся он от нежных поглаживаний по спине в надежном кольце рук, не давших ему сползти вниз и растечься по полу. — Тебе понравилось? — поинтересовался Тэхён, целуя в висок. — Я никогда не чувствовал себя так хорошо. — Оргазм развязал язык даже такому зажатому человеку, как Чонгук, который сейчас переживал мгновение всепоглощающего счастья и благодарности, отчего в уголках его глаз даже скопились слезы. — Я мечтал это услышать. Желание отблагодарить за ласку было настолько велико, что затолкало в самый дальний угол неуверенность в себе и страх оплошать. Не давая себе времени на раздумья, Чонгук опустился перед Тэхёном на колени. Не ожидавший от него такой смелой инициативы Тэхён накрыл руки, потянувшиеся было к завязкам на его штанах. — Может, повременим с этим? — Он несдержанно облизнулся, и Чонгук сразу понял, что тот тормозит действие лишь из заботы о нём. — Я хочу этого. От этих слов чужие зрачки скаканули практически до границ радужки, делая Тэхёна похожим на дорвавшегося до дозы наркомана. Опершись ватными руками о стену, он не вмешивался в то, что творилось внизу. От Чонгука даже не требовались особые умения, чтобы довести Кима до полной потери самообладания, достаточно было простого осознания, что это именно он, а не кто-то другой, стоит сейчас на коленях и с таким трогательным усердием пытается доставить ему удовольствие. Надолго Тэхёна не хватило. — Иди ко мне. Хочу сделать это, целуя тебя. Отведя со лба Чонгука длинную челку, мешавшуюся на глазах, Тэхён поднял к себе с пола раскрасневшегося и такого чертовски привлекательного сейчас любовника, спеша сплести с ним языки и вдевая пальцы в спутавшиеся на затылке волосы. Не растерявшись, Чонгук обхватил рукой чужое возбуждение, хватило всего пары-тройки движений, чтобы Тэхён, простонав в поцелуй, излился ему в кулак. Разорвав мокрую ласку, Тэхён соединил их лбы, загнанно дыша на влажные губы. — Знал бы ты, сколько раз я представлял это ещё в школе, то точно посчитал бы меня озабоченным. — А не в школе? — Лучше тебе не знать, а то ещё решишь от меня сбежать. — Он ухмыльнулся и чмокнул парня в губы. — Я такой голодный. Не знаю сколько нужно ночей, чтобы я хотя бы перестал бросаться на тебя, как собака на кость. Они лежали, раскаленные, в темноте, под потолком гулял сквозняк и отзвуки сигналящих на дорогах автомобилей, прилетавшие из открытой форточки. Тэхён уговорил Чонгука снять футболку и сейчас нежил оголенную кожу его груди и живота в неторопливых ласках. Глаза Чона слипались, и он, прикрыв веки, умиротворенно улыбался, наслаждаясь порхающими прикосновениями. — Не знал, что у тебя есть татуировка. — Пальцы щекучуще пробежались по ребрам. — Она ещё незакончена. Я хотел бы покрыть ими всё тело, так шрамы будут менее заметными, — сонно отозвался Чонгук. — Мне нравятся твои шрамы. — Шутишь? — Не веришь? — Тэхён мягко усмехнулся, исследуя кончиком указательного пальца один из белесых рубцов. — Они напоминают мне платиновые заплатки, которыми реставрируют разбитую посуду японские мастера. Слышал когда-нибудь про искусство кинцуги и его философию? — Нет, — зевая в кулак. — Я тоже узнал только недавно, хочешь расскажу? — Чонгук лениво кивнул. — Философия кинцуги гласит, что в нашей жизни обязательно что-нибудь разбивается: чашка ли, тарелка ли, дружба, любовь или семья. Это результат того, что мы пробуем жить и, конечно, совершаем ошибки… Но разбитое однажды не значит потерянное навсегда. Вместо того, чтобы выбрасывать вещь, когда она дала трещину или разбилась, можно признать ошибки непременной частью нашего земного пути и с любовью склеить осколки во что-то более прекрасное, уникальное и ценное, в что-то, что будет воплощать твои опыт и мудрость. Размеренное повествование баюкало, и Чонгук не заметил, как провалился в сон, а Ким всё продолжал: — Любовь и заботу в процессе реставрации олицетворяет лак с примесью золота или платины. Итогом кропотливой работы искусных рук становится «исцелённое» изделие, хранящее свои трещинки и несовершенства, как нечто драгоценное, не заслуживающее забвения. — Тэхён приподнялся на локте и, окинув лицо уснувшего взглядом, полным пронзительной нежности, наклонился и поцеловал один из его особенно глубоких рубцов на груди. — Чонгука, я стану твоим мастером кинцуги, научу тебя любить свои шрамы, а те осколки, что ты спрятал под сердцем, отыщу и склею своей любовью. Ты позволишь мне это? Тихий шепот растаял в ночи, оставшись без ответа. Чонгук проснулся один где-то в начале двенадцатого. Из-за недавней травмы он всё ещё спал дольше обычного — видимо, организм не до конца восстановился. На соседней подушке лежала записка от Тэхёна с запасным комплектом ключей, если он вдруг надумает выйти прогуляться. Науськанный врачами Ким настоял ещё как минимум на недельном больничном, а сам уехал трудиться на работу. Кстати, к вопросу о том, как будут обстоять их общие рабочие будни и будут ли те вообще, они так и не вернулись. Провалявшись в полудреме ещё пару часов и окончательно отлежав себе все конечности, Чонгук, наконец встал и, найдя в полупустом холодильнике упаковку йогурта, отправился исследовать квартиру. Мебель в небольшой студии можно было пересчитать по пальцам: откидная трансформер-кровать, превращающаяся, когда её убираешь обратно в стену, в диван, чайный столик и компактное рабочее пространство, состоящее из стеклянного стола, ортопедического стула и небольшого стеллажа с книгами. Последний объект и привлек внимание молодого человека. На полках преимущественно покоились университетские учебники по экономике, маркетингу и целая серия учебных пособий по бизнесу от MBA, но не за них зацепился его глаз. На верхней полке в рамке стоял смутно знакомый карандашный портрет — портрет, нарисованный им самим, кажется, ещё в прошлой жизни. Приглядевшись, Чонгук заметил, что у рисунка сложилась непростая судьба: когда-то его смяли и разорвали в клочья, но потом собрали вновь, приклеив обрывки бумаги на золотой картон. Что-то шевельнулось на дне его памяти, и в сознании всплыли отголоски вчерашнего рассказа Тэхёна об искусстве кинцуги, который он так и не дослушал до конца. Сходив за продуктами и пополнив запасы холодильника, Чонгук отправился на прогулку по близлежащему парку. Пройдя его насквозь, он вышел к морской набережной, где и расположился на одной из скамеек. Неподалеку от него гуляла женщина с детьми. Ребятня громко смеялась и резво бегала по деревянному настилу, по очереди таская за собой длинную нить воздушного змея, который парил, шатаясь из стороны в сторону, где-то в метрах двадцати над ними. Какое-то смутное, нерешенное противоречие поднялось откуда-то из глубин его существа, но Чонгук никак не мог вспомнить, какое именно. Он что-то определенно забыл, упустил из вида, отчего его внутренний мир всё ещё не желал приходить в равновесие, и от этого парень чувствовал себя, словно этот неприкаянный воздушный змей, болтающийся между небом и землей: чей-то, а вроде и ничей; имеющий право летать, но лишь на ограниченном расстоянии. Начал накрапывать дождь, и, последовав примеру других, молодой человек двинулся по парку в сторону дома, всё ещё сгибаясь под тяжестью неуловимых терзаний. Телефон разразился мелодией звонка, высвечивая неизвестный номер — с тех самых пор, как Чонгуку пришлось начать плотное общение с правоохранительными органами, он отказался от своего правила не отвечать незнакомым абонентам. — Алло? Кто это? — Чонгук-щи, это вы? — раздался приветливый женский голосок. — Это Ан Мирэ, вы помните меня? А вот и оно, то самое неразрешенное противоречие. Светлая проталина, образовавшаяся было в небе его жизни, вдруг вновь начала затягиваться тучами. — Простите меня, что я так навязываюсь, но не согласитесь ли вы выпить со мной чашечку кофе, скажем, где-нибудь минут через тридцать в том двухэтажном кафе, что неподалеку от квартиры Тэхёна? Вы ведь там сейчас обитаете? Мои источники меня не подвели? — она захихикала в трубку. Зайдя в уютное кафе, пропахшее насквозь аппетитными ароматами кофе и выпечки, Чонгук скинул с головы мокрый капюшон и огляделся по сторонам. Из-за круглого столика, стоявшего прямо напротив стойки баристы ему весело махала прибывшая раньше условленного времени Ан Мирэ. Почему она так счастливо улыбается? — Чонгук-щи, безумно рада видеть вас в добром здравии. Хорошо, что всё обошлось. — Поднимаясь из-за стола, она приобняла всё ещё сбитого с толку Чонгука. — Да. Благодарю. — Чонгук стянул с себя вымокший пуховик, вешая его на спинку стула. — Мне так стыдно, но я не удержалась и уже заказала себе чай с имбирем и лимонное суфле. Если хотите, то можете угоститься, пока будете ждать свой заказ. Я рекомендую вам черничный пирог, он у них просто выше всяких похвал, — без передышки защебетала Мирэ, протягивая ему меню. Только вот Чонгуку кусок в горло не лез. Он пришел сюда серьезно поговорить, а не чаи гонять. — Мирэ-щи, вы меня простите за бестактность, но я не могу есть, пока у меня всё внутри кипит. — Он смял в руке салфетку и, собравшись с духом, задал свой животрепещущий вопрос. — Скажите, эта встреча ради того, чтобы попросить меня держаться от Тэхёна подальше? Удивленно моргнув, в следующее мгновение девушка понимающе улыбнулась и, умерив свою суетливость, теплым тоном ответила: — Напротив, я здесь, чтобы попросить вас держать его за руку так крепко, как только сможете, и ни за что не отпускать. Если вы, конечно, любите его или могли бы когда-нибудь полюбить. В противном случае, пожалуйста, не давайте ему напрасных надежд. Задохнувшись, Чонгук пораженно замер, не веря своим ушам. — Разве… разве вы не влюблены в него, Мирэ-щи? — Влюблена. Была когда-то. Сейчас, наверное, уже нет. — В узор её улыбки вплелись нити светлой грусти. — Излечилась. Но он по-прежнему мне очень дорог, и я не хочу, чтобы он страдал. В отличие от меня он принадлежит к тому редкому виду людей, что влюбляются один раз и навсегда. Думаете, романтично? Я вот думаю, что печально. Девушка начала задумчиво вылавливать ложечкой дольку лимона у себя в чашке, а выловив, позволяла ей вновь утонуть в золотистом напитке. — Я раньше думала, что такие, как он, только на страницах книг и живут — ан нет. Он у нас самый настоящий рыцарь: и в огонь, и в воду, и с драконом сразится, и последнюю рубаху с себя снимет — ему непременно нужно кого-то спасать. Понимаете? — Она подняла на него медовые глаза. — В детстве маму с сестрой спасал, подросши, начал друзей да товарищей спасать, в фирму к нам пришел — начал её спасать. Только тебя одного, свою первую и единственную любовь, и не смог спасти. Для него это как открытая, незаживающая на сердце рана. Залечить — не залечишь. Боль немного притупишь, и на том спасибо. Этим я и занималась все эти годы, только вот больше чем друг мне никогда не стать... Мисс Ан положила на блюдечко чайную ложку и, подперев ладошками подбородок, уставилась на него. — Ты показался мне подозрительным ещё на ярмарке: чтобы столько зашкаливающих эмоций из-за какого-то провинившегося секретаря, ни в жизнь не поверю! И с тех пор всё только набирало обороты. Помню, он как-то приехал ко мне в ночь с какого-то концерта и потребовал свой портрет, который отдал когда-то ещё давно на хранение. Взял на эмоциях и разорвал в клочья. Ты знаешь, у него всегда были проблемы с гневом. Я-то все обрывки сохранила, знала, что пожалеет. И, правда, потом вместе клеили. Молодой человек жадно внимал каждому слову, открывавшему для него любимого человека с совершенно другой, неизведанной стороны. Похоже, Тэхён был абсолютно прав, когда заверял, что Чонгук никогда не знал его по-настоящему. Как же слеп он был! Сколько дров наломал! Глаза защипало от подступивших слез. Сколького он ещё не знает о Тэхёне? Сколько ещё граней таит в себе эта личность? Он хочет узнать каждую из них. — И вот недавно, вернувшись из своей триумфальной командировки из Китая таким разбитым, каким я его никогда прежде не видела, он приехал к нам пожить денек-другой, — чтобы ты знал, Тэ у нас в семье, как родной, особенно крепкая связь у него с моим отцом, — но здесь даже отцовское участие не помогло. Тут-то я и взяла быка за рога… Её историю прервал зазвонивший телефон. — Бери скорее, а то он небось с ума сходит, ты же его ни о чем не предупредил? — Мирэ указала на дисплей его смартфона, на котором высветился контакт Тэхёна. — Алло, Тэхён? — голос звучал тоньше обыкновенного из-за взявшего его за горло спазма. — Чонгук, ты где? С тобой всё хорошо? — прозвучало взволнованное с другого конца провода. Услышавшая краем уха его тревожный тон Мирэ, ласково улыбаясь, склонила голову к плечу, и с каким-то материнским укором во взгляде будто молча вопрошала: «А я что говорила?» — Всё в порядке. Я сейчас в кафе неподалеку. Мир… Девушка приложила палец к своим губам, прося его не выдавать своего визита. — …В общем, я уже допил чай и собираюсь домой. Сейчас буду. — Хорошо. Тогда до встречи, — облегченно выдохнул Тэхён, завершая вызов. Переливисто звякнул колокольчик, прощаясь и выпуская его из теплого помещения на сырой и свежий после дождя воздух, в котором уже можно было учуять уверенное дыхание весны. Смеркалось. Дождь сменился мелкой моросью, и казалось, что весь мир стал одной большой акварельной картиной: влажный асфальт зеркалил фары автомобилей и огни светофоров, а всё пространство, укутанное сейчас густой дымкой тумана, было подсвечено неоновыми вывесками и светом, пробивавшимся сквозь стекла витрин. Ещё раз махнув на прощание девушке через окно, Чонгук рысью помчался к ближайшему перекрестку. Вынужденно затормозив у зебры пешеходного перехода, он в нетерпении стал ждать, когда же наконец загорится этот дурацкий зеленый. Мокрые автомобили шуршали шинами, рассекая по лужам и оживленно двигаясь в обоих направлениях. Сквозь разрывы потока Чону показалось, что он видит знакомый силуэт на той стороне дороги. Смартфон, который он, не выпуская, держал всё это время в руке, завибрировал, и Чонгук быстро принял вызов. — Алло? — Я так испугался, что ты сбежал. — Я не сбегал. Машины остановились у стоп-линий, открывая взору вид на противоположную сторону тротуара, где так же, как и он, прислонив телефон к уху, стоял Тэхён в своем расстегнутом длинном пальто и наброшенном поверх него клетчатом шарфе, небрежно свисавшим с шеи, будто он одевался впопыхах. На всех светофорах перекрестка зажегся красный, вынуждая и людей, и автомобили замереть в торжественной тишине. Их глаза встретились. Это было бесконечно долгое мгновение, но и оно закончилось. Вспыхнул зелёный. — Я больше не собираюсь убегать. Ведь я люблю тебя, Тэхён. Чонгук шагнул с поребрика на проезжую часть, не отрывая взгляда от серьезного лица Кима, так и оставшегося пораженно стоять на своем месте. Теперь настала очередь Чонгука идти на сближение. Казалось, что шаги, которые так решительно чеканили сейчас его промокшие ботинки, были самыми важными в его жизни. — Тэхён, я так сильно тебя люблю. — горло сдавило от подступавших слёз. — Пожалуйста, прости меня за всё. — трубка соскользнула с уха по щеке, размазывая по коже всё-таки брызнувшую из глаз сырость. Ноги всё быстрее несли его навстречу теперь уже улыбающемуся и жмурящему глаза в ласковых полумесяцах любимому. Ким был похож на нахохлившегося вымокшего воробья, и на мгновение Чонгуку почудилось, что перед ним не взрослый мужчина, а всё тот же девятнадцатилетний подросток из прошлого. И от этого видения у него только сильнее защемило сердце. Влетая на всех парах в распростертые объятия, Чонгук, словно утопающий, вцепился пальцами в пальто на спине, пряча нос в вороте рубашки, которая просто умопомрачительно пахла его мужчиной. — Что стряслось? — шепчущие губы задевали ухо, а руки, легшие кольцом поверх его плечей, притянули ближе. — Ничего. Можно, мы постоим так ещё немного? — Я не против простоять так и целую вечность.