Lost

      — Ты думаешь, он придет? — Хосок осторожно заглянул через плечо Юнги, который что-то злостно написывал Чонгуку.       — Если он посмеет не прийти, я ему яйца оторву. Он, мать вашу… — Хосок хмыкнул. — Извини, я не специально. Он обещал прийти, и если он найдет очередную тупую отмазу, то я за себя не отвечаю.       — И что ты сделаешь? — иронично поинтересовался Хосок, садясь на барный стул рядом с Юнги и протягивая руку к его колену. Юнги посмотрел на ладонь пару секунд, а потом вернул внимание телефону, ничего не сказав. Хосок принял это за разрешение и принялся осторожно поглаживать ногу, которая лишь после этого перестала нервно трястись.       Хосок не помнил тот момент, когда все пошло через задницу. Не помнил, когда его дружеские шутки вышли за грань стеба над ситуацией. Стеб начался в тот момент, когда Юнги, неожиданно для всех наклюкавшись, что случается с ним довольно редко, признался бисексуальному Хосоку, что тоже би. Чонгук этого не слышал, и хорошо: шуточек сразу двух друзей Юнги бы явно не выдержал. Ему и Хосока хватало, который никак не желал оставить парня в покое. Хосока все это крайне забавляло, и он все никак не мог взять в толк, почему Юнги, который обычно принимает абсолютно любой юмор, так резко реагирует на шутливые домогательства. Почему он просит друга перестать, да еще и с таким страдающим видом. Но однажды до Хосока все-таки дошло, лишь после того, как Юнги, раздраженный очередной порцией подкатов, опьяненный полтрашкой пива, не сдержался и ответил: «Я так реагирую, потому что это — всего лишь шутки». Хосок понял смысл этой фразы только протрезвев, и решил: это нужно прекращать. Но так и не смог остановиться, потому что Юнги злится ужасно мило, и краснеет иногда, как мальчишка, несмотря на то, что самый старший в их небольшой компании, и румянец на его бледных щеках смотрится очаровательно, а то, как дергается его кадык, стоит шепнуть что-то совсем непристойное прямо в ухо, заставляет нечто внутри сладко потягивать. При всей своей жесткости и строгости, Юнги становится очень трепетным, когда кто-то серьезно касается его нежного, в сущности, сердца, и Хосок слишком поздно понял, что причиняет этому сердцу реальную боль. Заставляет Юнги, прекрасно знающего, что ничего серьезного Хосок в виду не имеет, снова и снова слышать теплые слова от того, в кого, кажется, влюблен — слово настолько серьезное, что заставило Хосока испугаться. Испугаться за их многолетнюю дружбу, за их ламповые посиделки в баре, за вечера с настолками и ужастики в два часа ночи, рядом с Чонгуком, который страшилки терпеть не может и пищит порой, как девчонка. Каковы выходы? Быть рядом с Юнги и причинять ему боль тем, что не можешь ответить взаимностью? Бросить все, разорвав дружбу, что длилась со школы? Поддаться и вступить в отношения, которые не нужны ни тому, ни другому, тем самым сделав еще больнее всем?       Все решилось просто: проснувшись однажды утром и оглядев свою пустую холостяцкую кухню, Хосок понял, что на ней крайне не хватает сонного, взъерошенного Юнги, потягивающего свой отвратительный растворимый кофе, пока набивает последние строчки новой статьи. Не хватает отросших корней выкрашенных в русый волос, в которые так хорошо бы зарыться носом, потому что опять забыл на ночь окно закрыть и промерз страшно, и обнять со спины, прижавшись к ней грудью, и не отпускать, пока он бурчит, что Хосок мешает ему работать. Лишь в этот момент парень понял: шутки кончились. Однако убедить в этом Юнги оказалось непросто. Непросто оказалось внушить ему уверенность в своих серьёзных намерениях. Любые доводы он, покрасневший от подобных разговоров до кончиков ушей, отвергал, каждый раз заключая: «Тебе только кажется, Хосок-а. Ты сам себя в этом убедил. Поболит и перестанет, до тебя дойдет, что это лишь твой спермотоксикоз и моя некстати взявшаяся отзывчивость. Прекращай.» Поэтому-то Хосоку действительно требовалось разрешение от Юнги, чтобы коснуться его. Требовалось убедиться, что он не доставляет парню этим дискомфорт, не давит и ни к чему не обязывает. Теперь Хосок каждое прикосновение обдумывал и выверял, пытаясь показать: «Я готов ждать, пока ты примешь меня и разрешишь быть рядом». Никогда он не был так серьёзен, как в такие моменты, оттого и сам ощущал огромную важность происходящего.       Юнги медленно, но сдавался. И это не могло не радовать.       Несильно сжав коленную чашечку и вновь проведя пальцами вдоль бедра, Хосок продолжил:       — Неужели ты настолько боишься остаться со мной наедине?       Юнги тяжело вздохнул и кинул на Хосока беглый взгляд, будто хотел что-то найти. Улыбку, возможно, которая бы свидетельствовала о том, что Хосок шутит. Но нет: он был серьезен настолько, насколько вообще мог.       — Дело не в этом. Вернее, если быть полностью честным, не только в этом, — он вновь вздохнул, зарывшись пальцами в волосы. — Он же динамит нас на постоянке, будто его Руби дома насильно заперла. Меня злит, что мой лучший друг, который, будучи подростком, заливал мне, что в отношениях никогда ни под кого не прогнется, стал порядочным каблуком. Руби сказала «к ноге» — Чонгук сидит рядом и ждет дальнейших указаний.       От Чонгука пришло голосовое, которое Юнги немедленно включил:       «Ты че устроил-то? Я всего лишь в пробке, а не отвечаю, потому что батарея садится. Минут через двадцать… извините, я не могу набрать сообщение текстом, потому что пытаюсь держаться за поручень. Мне жаль, что я вам мешаю, но если бы вы меня не отвлекали, я бы уже закончил, — Чонгук обеспокоенно вздохнул. — В общем, скоро буду. Везу с собой странные новости, которые готов рассказать только после нескольких бутылок стаута. Не поругайтесь там раньше времени… да я закан…»       Голосовое оборвалось на нервном чонгуковом тоне.       — Почему вас воспитывали одинаково, но он вырос рохлей, а ты — нет? — Юнги фыркнул. — Он же даже отпор хамке в автобусе дать не может.       — Его воспитала мама, меня — улица, — Хосок состроил самое крутое лицо, на которое был способен, заставив Юнги улыбнуться.       — Ты, придурочный, все подростковые годы в студии звукозаписи провел, не заливай.       — Хорошо, тогда нас обоих воспитала мама, но я закалялся батлами, а Чонгук — рисованием крольчат.       — Вот это больше похоже на правду.       Юнги вдруг опустил взгляд на покоящуюся на его колене руку, и Хосок уже подумал было, что все, сейчас его выгонят из собственной квартиры за непристойное поведение. Но Юнги вдруг нерешительно пробежался по хосоковым пальцам своими, а затем переплел их, соединяя ладони. Хосок едва дыхание не затаил, взирая на это с полным восторгом. Юнги же смущенно улыбнулся, и, на мгновение сжав пальцы чуть сильнее, предложил:       — Сыграем в уно? Победитель загадывает желание, только какое-нибудь несложное, чтобы разобраться со всем, пока Чонгук не придет, — парень улыбнулся, как-то загадочно и будто смущенно.       — Готовься записывать голосовое, в котором ты признаешься ему в любви.       — Ты, проиграв, запишешь голосовое, в котором поешь песню этих своих «любимых» айдолов с билборда, — парень переместился за низкий столик, стоявший недалеко от телевизора, утопая ножками в пушистом ковре. Все настольные игры — только за ним, сидя на коленях в теплом ворсе. Сколько раз приходилось отстирывать этот ворс от пива — не сосчитать.       — Ты такой жестокий, Юнги-я, — Хосок нарочито разочарованно покачал головой и уселся напротив, подобрав под себя ноги.       Партия закончилась неожиданно быстро. Иногда подобные игры тянулись и тридцать минут, и все сорок, особенно если больше не играть, а отвлекаться на выпивку и закуски, но сейчас хватило всего пяти, чтобы Юнги выложил из ладони последнюю карту, с победной улыбкой взглянув на хосоковы десять. Тот развел руки в стороны и пожал плечами, вернул карты в колоду и сразу же перемешал.       — Надеюсь, ты потратишь свое желание на что-то более полезное, чем песня, — Хосок подобрался ближе.       — Не то, чтобы сильно полезное, но куда более приятное, — Юнги смущенно улыбнулся. — Поцелуй меня.       Хосок заглянул Юнги прямо в глаза. Тот, не выдержав пронзительного взгляда, перевел внимание на что-то за хосоковой спиной. Хо думал раньше: скажи ему Юнги такое, и сердце выпрыгнет из груди, а сам парень — из штанов, исключительно от радости и без каких-либо грязных намеков. Но сейчас такого желания не было и в помине. Единственное, что волновало: Юнги не должен об этом пожалеть, потому что он, кажется, потратил на это все свои силы и всю смелость, на которую был способен. Он же наверняка затеял всю эту игру лишь потому, что точно знал: Хосок в уно выигрывает чуть чаще, чем в Японии меняются императоры, и желание загадывать будет не он.       Хосок взял Юнги за бледный подбородок и провел большим пальцем по нижней губе, которая тут же дрогнула. Юнги прикрыл глаза. Палец заскользил к щеке, под едва заметно выступающую скулу, и медленно огладил.       — Не тяни, — прошептал парень.       — Боишься передумать? — с той же громкостью ответил Хосок, двигаясь ближе, почти касаясь чужого лица своим.       — Нет. Устал ждать, — смазанное прикосновение губ к хосоковой щеке, последнее доказательство: можно, и даже нужно.       Сначала — короткое, почти невесомое прикосновение к нижней. Затем — к верхней, уже более заметное. Не отстранился, ладонью в грудь не уперся, наоборот, Хосок почувствовал прохладные ладони на своей шее, и что губы чужие к хосоковым прижимаются сильнее, будто просят поторопиться. И Хосок поддается: действительно целует, сминая нежно, но требовательно, и свободную руку кладет на чужое бедро, сжимая, аккуратно, но ощутимо. Пытается углубить, но не выходит, а потому по губам чужим проходится языком, принимая правила игры и юнгиевы опасения, и вновь сминает, чувствуя, что становится жарко, и что где-то под ребрами будто раскрывается что-то, огромное, доселе дремавшее, но теперь от чужого тепла, от пальцев, что в волосы зарылись, пробудившееся, что-то согревающее и то, что под ребрами, и то, что ниже ремня, удерживающего джинсы на бедрах. Безумно хочется зайти дальше, исследовать губами нежную шею, уловить чувствительным слухом чужой стон, но нельзя. Не сейчас. Юнги отстранился, судорожно выдохнув, и облизал влажные губы, провел затем ладонями по покрасневшим щекам. Взгляд необычно живой, блестящий, и от глаз Хосока не бегающий. Последний тепло улыбнулся, и едва собрался сказать что-то, даже придумать не успел, что, как услышал звук открывающейся входной двери, которую оставили не запертой. Руки Юнги, лежавшие до этого на плечах, резко исчезли, сам он пересел за противоположную сторону столика и принялся почему-то трепать волосы, укладывая челку на один бок, то на другой. Из прихожей послышался грохот скидываемых с ног кроссовок, и в комнате показался Чонгук, пока еще в куртке, прижимающий к себе рюкзак.       — Вы думали, не приеду?! — нарушил он тишину звонким голосом. — А че вы такие взъерошенные? Курили, что ли, что-то? Короче, открывайте пиво, я вам такое расскажу сейчас, что вы решите, будто я рехнулся.       «Я тоже, кажется, рехнулся», подумал Хосок, проводя ладонью по губам, еще помнящим недавние ощущения. Впервые в жизни ему захотелось выбросить брата в окно.

***

      Пиво было холодным настолько, что едва не заболели зубы, и почему-то слишком горьким, что совершенно не помешало запыхавшемуся Чонгуку в несколько секунд влить в себя половину бутылки. Он с наслаждением развалился на диване и внимательно уставился на парней, которые все еще сидели на полу, но уже с напитками, которые им в руки сунул Чонгук. Сами они с места не сдвинулись. Юнги при этом казался отстраненным и задумчивым, как всегда, а Хосок взирал на брата как-то недовольно. Тому, правда, было не до этого, его больше волновали собственные заботы, что пчелиным роем носились в голове, и требовали, чтобы с ними немедленно разобрались. Да и противная женщина из автобуса все никак не хотела отпустить его несчастные уши: ее визгливый голос будто все еще звучал в них, снова и снова пытаясь заставить Чонгука задуматься о том, какое же дрянное получилось его поколение. Чем таким могли заниматься Хосок и Юнги, что могло быть важнее всего того, что случилось с Чонгуком за последнюю пару недель? Не сделали же они друг другу предложение? Вот и все, значит, хосоковы проблемы подождут.       — Ну и, — сипло начал Юнги, а затем прокашлялся. — Какие у тебя там страшные новости?       Он поднялся с места и направился к кухне, провожаемый тяжелым хосоковым взглядом. Порылся в ящичках, нашел открывалку — крышка не откручивалась, открыл пиво, уселся на высокий барный стул. Делал он все это несколько заторможено, будто погрузился в свои мысли настолько, что не совсем отдавал отчет собственным действиям. Хосок при этом глаз с него так и не спускал, даже бутылку откупорил не глядя. Они оба очнулись лишь тогда, когда Чонгук, слегка хриплым от холодного напитка голосом, наконец, спросил:       — Да что тут у вас произошло?       — Мы опять чуть не поругались, — как-то нервно рассмеялся Хосок. — Котенок все никак не может принять мои ухаживания. Будто я тебя против шерсти глажу.       — Еще одно слово, Чон Хосок, и тебя поглажу я. Утюгом, — вдруг включился Юнги и с грохотом водрузил бутылку на стол.       — Все, молчу, — парень сделал вид, что закрывает рот на замок и выкидывает ключ.       — Найди обратно, че выбросил, и начинай болтать, пока я напиваюсь, — Чонгук залпом допил бутылку, поставил ее на пол и потянулся к рюкзаку, чтобы достать следующую.       — Видимо, произошло что-то кошмарное. Куда ты так разогнался? — почти заинтересованно спросил Юнги.       — Я на трезвую голову это уже не перевариваю. Я в заднице, парни.       — Руби беременна? Юнги, представляешь, мама так давно мечтала о внуках, и мне даже делать ничего не пришлось, младшенький со всем сам справился. Предлагаю за это выпить.       Хосок попытался поймать летящую в него диванную подушку и следующий за ней вопль «Да ты придурок, что ли?!», но не смог: навернулся вместе с бутылкой на пол, пролив половину на пушистый ковер, и расхохотался.       — Ну вот, опять стирать, — вздохнул Юнги.– Вы мне вот что скажите: зачем вашей маме еще какие-то дети помимо вас?

***

      После третьей по счету бутылки стаута и порции душевных разговоров Чонгук наконец-то расслабился. Однако заводить разговор о главном так и не спешил. Он точно знал, что никто не поддержит его так, как эти двое, и никто не даст таких же верных советов, но что-то все равно мешало. Такой же внутренний блок, с которым он столкнулся, когда пытался пригласить Руби в кофейню. Будто тайна, поселившаяся в голове, зовущаяся Ким Тэхеном, всеми силами пыталась оставаться тайной, хотя сам парень о таком не просил, и будто бы не был против, когда Чонгук ляпнул, что хочет познакомить его со своей семьей. Чонгуку казалось, что он хорошо впишется в эту разномастную компанию, и как минимум с Юнги им точно будет о чем поговорить. Но все это ощущалось слишком интимным. Только для него. Почему?       — В общем, тема… довольно сложная, — Чонгук тяжело вздохнул и откинулся на спинку дивана. — И я все придумать не могу, с чего начать.       — Начни с конца, — посоветовал Хосок, уже немного осоловевший.       Все трое уместились на диване, Чонгук — чуть поодаль. Юнги недовольно вздыхал, потому что Хосок, пьяный и уверенный в том, что если он всех любит, то и все его любят тоже, едва ли не лег на друга, хотя изначально пообещал «только голову на плечико, котенок». Почти умильная картина, если бы не написанное на лице Юнги желание убивать.       — Если с конца… У меня есть друг… Ну или не друг, а хороший знакомый… Ну или не очень хороший. Мы, вообще-то, давно знакомы, но общаться начали недавно. Он, вроде как, неплохой, и я буду рад, если однажды смогу назвать его своим другом, но пока он… Черт.       Чонгук глотнул еще пива, чтобы смочить пересохшее вдруг горло, и посмотрел на друзей. Юнги смотрел на него выжидательно, словно прося взглядом поторопиться, а Хосок… Тот, кажется, почти уснул, либо во всю пытался казаться сонным. Он смотрел на брата одним глазом, второй прикрыл, смяв его щекой, упиравшейся в юнгиево плечо, и глупо улыбался. Ну нельзя пить человеку, зачем продолжает?       — В общем, я начал замечать… первый раз еще несколько недель назад, если честно, что… — Чонгук вновь замолчал. Чтобы заговорить, ему потребовалось прокашляться. — Я почему-то слишком часто смотрю на него. Он красивый ужасно, и это бы ничего, но я так часто смотрю на его губы… И мне почему-то становится очень интересно, как он целуется, особенно когда мы выпьем, — если бы Чонгук смотрел на Юнги, то увидел, как он напрягся и сжал при этом хосоково колено длинными пальцами. — Мы, правда, пили один раз только, но это не важно… А еще мне обнять его очень хочется, но в этом-то точно ничего такого, вас же я тоже обнимаю, так? Вот вы мне, как натуралы, скажите: это вообще нормально?       — Ой, да конечно, — Хосок заржал, напугав этим Юнги. — Я вот про котенка так же думаю. Ну ты посмотри на него, — парень потянулся ладонью к чужому лицу, чтобы сжать мягкие на вид щеки, но тот грубо отбросил от себя его руку. — Абсолютно натурально, Чонгук, какие вообще вопросы?       — Тебе на сегодня хватит, — вздохнул Юнги, стряхнул с себя неповоротливую тушу и встал с дивана. — Руку дай.       — Кольцо наденешь?       — Ага. Только не на палец. Кляпы-кольца видел? — прорычал парень, сам взял Хосока за руку и резко дернул. — Тебе нужно умыться.       — Че началось-то? — удивился Хосок. Чонгуку подумалось, что брат пропустил отличный момент для пошлой шутки. — Я же в порядке, ты чего?       — Не похоже, — Юнги передернул плечами. — Прекращай. Я серьезно.       — Да чего ты так напрягся-то? — парень почти улыбнулся, но вдруг приоткрыл рот и подумал о чем-то несколько секунд. — О-о. Я понял. Пойду умоюсь.       Хосок поплелся в сторону ванной, при этом ссутулился так, будто взвалил на себя мешок с песком. Юнги проводил его недовольным взглядом и уселся рядом с Чонгуком.       — А теперь ты. Что за парень?       Чонгук решил, что не будет спрашивать, что тут только что произошло. Хосок частенько переходил границы в шутках над Юнги, и сегодняшние были далеко не самыми провокационными, но Юнги отреагировал на это слишком остро. Видимо, они действительно поговорили сегодня об этом, и никаких юнгиевых доводов брат не воспринял — иначе Чонгук это объяснить не мог. То ли алкогольный туман в голове мешал, то ли голова была слишком забита мыслями о баристе с красивой улыбкой — не важно. Юнги смотрел на него слишком требовательно и серьезно, ждал ответа.       Пришлось рассказать, как познакомился с Тэхеном. Про первый раз, когда он его увидел, и про второе, уже более основательное, знакомство, и про прогулку в парке, с которой уходил почему-то ужасно смущенный некстати разыгравшейся фантазией. Про то, где он пропадал все свободное время последние пару недель — тоже. В кофейне сидел, кофе литрами пил и мысли умные слушал, и что один раз случайно на выставку фотографий попали, и в кино — на какой-то умный фильм, с которого Тэхен вышел загруженный, но восторженный, а Чонгук — ничего не понимающий, и что именно после этого они оказались в баре, где Тэхен что-то долго и мудрено объяснял, а Чонгук почти не слушал — смотрел гораздо больше.       — А-а, — протянул Хосок, который, вернувшись из ванной, молчал, в отличие от Юнги, что задавал наводящие вопросы. — Вот ты чем занимался, пока я твою жопу прикрывал…       — В каком это смысле? — Чонгук застыл, держа бутылку у лица — собирался сделать глоток, но почуял неладное.       — Мне Руби звонила не так давно, — брат повел плечами, а Чонгуку стало страшно. И неловко настолько, что краска в щеки ударила. — Спросила, куда мы так надолго забрали ее парня и почему он не отвечает на звонки и сообщения.       — А. Это в тот день, когда он нам сказал, что не пойдет в аркаду, потому что у них с Руби свидание?       — Ага. Мне тогда пришлось сказать, — Хосок хитро улыбнулся, — что ты наклюкался и спишь. Она повозмущалась, что судьба-злодейка связала ее с алкоголиком, а потом попросила не потерять тебя в каких-нибудь кустах — мало ли, за сигариллами пойдешь, и поминай, как звали.       Чонгук простонал и закрыл лицо руками. Руби не очень любила Хосока и Юнги — как раз за то, что все трое постоянно где-то что-то пили, парню и в голову не могло прийти, что она будет звонить им и спрашивать, где он и что с ним. План казался ужасно надежным, несмотря на то, что Тэхен над ним долго смеялся, и сказал, что в шпионы Чонгука бы не взяли.       — Хочешь сказать, что она тебя про это не спрашивала?       — Нет, — Чонгук помотал головой, не отрывая ладоней от лица. — Обиделась, наверное. Ей-то я сказал, что мы посидим, кино посмотрим, и даже по бутылке пива не выпьем. Какой же я кретин…       — Я всегда тебе об этом говорил, — Хосок довольно кивнул, а потом, наткнувшись на взгляд Юнги, добавил. — Семейное, по всей видимости… Надо же, Чон Чонгук скрывает любовника от девушки и семьи, кто бы мог подумать.       Юнги вмазал Хосоку подзатыльник и перевел напряженный взгляд на Чонгука. Единственный человек, что в этой компании умеет думать, действительно загрузился — это нервировало. Для Юнги почти никакая проблема не была проблемой, он решения находил по щелчку пальцев, а сейчас выглядел так, будто в этот раз сказать ему нечего. Он тяжело вздохнул, хлопнул Чонгука по колену и предложил:       — Пойдем покурим.       — Ты же не куришь, — встрял Хосок.       — Сегодня — курю.       Балкон встретил Чонгука порывом прохладного воздуха. Парень бросил мутный взгляд вниз, туда, где, сверкая фарами, медленно кружили редкие автомобили — работяги, возвращавшиеся домой с длинных смен, искали место, куда приткнуть машину, чтобы пойти, наконец, к семьям, в теплые уютные квартиры. А Чонгук, дыша прохладой, медленно остывал, и так же медленно осознавал, что натворил.       Он чиркнул зажигалкой, передал ее и пачку Юнги, и оперся локтями на металлический заборчик балкона. Глубоко затянулся, борясь с желанием закашляться. В голове снова, как мантра: сигариллами не затягиваются, но мне наплевать. Знакомый привкус вишни на губах. Туман в голове стал только гуще, но остудил при этом рвущиеся от перегрева нервы. Было жутко стыдно — больше перед парнями, чем перед Руби, хотя перед ней он виноват куда больше, особенно если взять в расчет тот факт, что вместо свидания с ней он смотрел на чужие — мужские! — губы и пытался представить, какими они могут быть наощупь.       Чонгук с шумом выдохнул, стряхнул пепел мягким ударом пальца, посмотрел на парней. Они оба уставились куда-то вдаль — и Юнги, что стоял в полуметре, и Хосок на другом краю балкона, повернувшийся корпусом к парням, но от головы демонстрируя только профиль с четкой нижней челюстью и тонким, аккуратным носом. Мышцы на щеках напряглись. Брат явно наконец-то стал серьезен, и это почему-то ужасно напугало. Хосок? Серьезный? Ну и наворотил ты, Чон Чонгук, браво.       Юнги вертел сигариллу в пальцах и, по всей видимости, собирался с мыслями.       — Красивый, говоришь? — просипел Юнги.– Насколько?       — Я бы его нарисовал, — честно признался Чонгук. — Я и пытался, только он отказался. Сказал, что мне нужно найти что-то более примечательное. Не буду же я говорить, что никого более примечательного я не видел уже давно.       — У тебя до этого возникали такие размышления о парнях? О… губах, и все такое.       — Не-а, — Чонгук пожал плечами. — Потому-то я и забеспокоился. Ты же знаешь, что я о парнях не думал, кроме, ну, «Хочу его нарисовать». Я же всю жизнь с девушками встречался, в школьные годы так вообще… Парни они, ну… Друзья, — парень почему-то пытался оправдаться, и чувствовал себя при этом глупо. Зачем вообще оправдываться? Он же не гей. И вообще в этом ничего такого, не в постель же он хочет Тэхена затащить, в конце концов.       — Не думаю, что у тебя есть серьезный повод для беспокойства, — Юнги выпустил струйку дыма. — Скорее всего, тебя просто опять накрыло. Ты же сам помнишь, какой ты был несколько месяцев назад. Тогда ты парня этого и встретил, и в этом вдохновленном состоянии легко впустил себе в душу. Ты же эстет у нас, — парень усмехнулся. — Тебе бы чего-нибудь красивого, да побольше.       — Думаешь, дело в этом? — Чонгук с сомнением покосился на друга.       — Думаю, да. Сводишь нас в кофейню?       — Нет.       Ответ прозвучал слишком резко и вырвался будто сам собой. Снова этот блок. Снова это желание не делиться самым сокровенным, а припрятать где-то внутри, скрыть ото всех, греться этим теплом в одиночестве. Только мое, ничье больше.       — Почему?       — Не знаю, — честно ответил Чонгук. — Просто не хочу.       — Ясно, — Юнги кивнул. — Расслабься, Гук-а. Все нормально.       Все трое простояли на балконе еще несколько минут, думая каждый о своем. Хосок так и не проронил ни слова, только руки на груди скрестил и барабанил пальцем по сгибу локтя какой-то сложный ритм.       — Что-то я замерз. Не хотите вернуться в квартиру?.. Как хотите, — Чонгук скрылся за балконной дверью.       Юнги выпрямился, не сводя взгляда с бесконечного пространства перед собой. Хосок подошел ближе, и прижался плечом к чужому. Хотелось провести пальцами по юнгиевым, что как-то нервно сжимали перила балкона, но Хосок решил не рисковать: после того, что он сегодня натворил, хоть и по пьяной волне, можно и без руки остаться. Юнги коротко вздохнул и произнес лишь одно слово:       — Пиздец.       — Пиздец, — согласился Хосок.

***

      — Чимин, как это называется? — просипел Тэхен, пытаясь натянуть на себя нагло отобранное одеяло. — Кто давал тебе право вламываться в мою комнату в такую рань? Десять, мать твою, утра.       — Меня впустил Намджун. Он тут гораздо главнее, чем ты, и с его санкции я пытаюсь вытащить тебя из кровати в целых десять утра. Нормальные люди столько не спят, Тэхен-а.       — Надеюсь, он понимает, что я после такого ему за следующий месяц плату не внесу, — пробурчал парень, накрывая голову подушкой, что не помешало ему, однако, услышать веселый голос из коридора.       — Я покажу тебе, где лежат чемоданы, парень, и после этого, я уверен, сразу получу свои деньги.       — Да вы издеваетесь, — вздохнул Тэхен. — Че тебе надо-то от меня вообще?       Чимин присел на край кровати, прекрасно зная, что через полсекунды получит пинок под зад, сопровождающийся воплем: «Куда в уличной одежде?!». Тэхена нужно было разбудить как можно скорее, ведь время не резиновое, еще на учебу ехать сегодня, и самый лучший способ — разозлить. С ним в любом случае по утрам разговаривать тяжело, чуть добрее, чуть злее — разница незначительная.       — Блин, Тэхен, у тебя даже задница тощая стала какая-то, — снова пинок, на этот раз — по руке, которой Чимин в наглую залез под одеяло. — Ты опять есть перестал?       — Тебе какое дело? Свою трогай, у тебя не тощая. Блять, Чимин, верни одеяло!       — Я похож на древнегреческую статую? — спросил Чимин, обернувшись в одеяло, еще хранившее сонное тепло.       — Разве что, интеллектом. Чимин, прекрати пачкать белье одеждой!       — Хочешь это? — парень поводил краем ткани в воздухе. — Отбери.       Лишь после этого Тэхен, взъерошенный и злой, встал с кровати. Чимин швырнул в него одеяло, чтобы отвлечь, и отошел на пару шагов назад — может, не сразу прилетит. Но Тэхен драться не стал, лишь сел обратно и потер заспанные глаза.       — А теперь еще раз: что тебе нужно?       — Я соскучился. А ты мне на сообщения не отвечаешь. Решил приехать и узнать, не помер ли с голоду.       — Не помер. Доволен? — Тэхен натянул домашнюю одежду, пообещав себе, что больше никогда, даже в жару, как сейчас, не будет спать в одних трусах. Мало ли, вторгнется какое-нибудь недоразумение с самого утра, и скажет, что соскучилось.       — Нет. Я тебе сладкого к чаю приволок, и я хочу, чтобы ты мне за него заплатил душевным разговором. Так что поднимайся, жду тебя на кухне.       Дождавшись, пока Чимин, наконец, смоется из видимого пространства, Тэхен встал с кровати и потянулся, недовольно хмурясь. Расширил щель между шторами — опять эта «общечеловеческая» хорошая погода, сколько ж можно-то? Наверняка Чонгук опять начнет написывать, что ему скучно и дома не сидится, пока на улице «так замечательно». Как ребенок, честное слово. Несмотря на недовольство, парень взял телефон в руки, чтобы проверить сообщения в мессенджерах. Чонгук не заходил в них с четырех часов ночи, когда написал: «Прикинь, они меня правда раскрыли. Но Руби не в курсе, где и с кем я шлялся, так что не переживай, твои яйца останутся при тебе». Способность Чонгука запоминать дебильные шутки была выше всяких похвал. Лучше бы что полезное умел.       Но ничего. «Научить полезному» — не всегда «научить хорошему», а плохим вещам Тэхен обычно учил быстро.       Наскоро умывшись, парень осмотрел квартиру на наличие Намджуна. Оказалось, уже ушел. Он предупреждал, что собирается к Сокджину, чтобы помочь с ремонтом, и звал Тэхена с собой, но парень отказался: ему после этих веселых, но утомительных дней хотелось делать все, что угодно, но не клеить обои. Отсутствие хозяина в квартире было на руку, мало ли, что на них с Чимином найдет. Вряд ли Намджун согласен стать свидетелем убийства. Тэхен прошел на кухню, где Чимин уже допивал кружку чая. Перед ним лежала открытая коробка тэхеновых любимых шоколадных конфет с пралине внутри. В коробке отсутствовала только одна конфета — скорее всего, Чимин и ее-то не хотел брать, зная, как Тэхен такие любит и как редко может себе позволить, но не удержался.       — Ну и где ты был две недели? — Чимин фыркнул чаем и довольно улыбнулся.       — Работал. И в пробах участвовал, — Тэхен замялся. — И гулял, если честно.       — Ты? Гулял? Ой, чтоб Ким Тэхен, да вышел в редкий выходной из дома — не поверю.       — Я бы посмотрел, как ты ему будешь сопротивляться, если в жопу что-то ужалило, — вздохнул парень.       И тут же пожалел, что сказал это — мозг еще не до конца проснулся и язык не совсем контролировал. Чимин отставил кружку подальше от себя и заинтересованно посмотрел на друга. Подбородком в ладошки не уперся — и на том спасибо.       — Ты что, кого-то себе нашел? — Чимин кокетливо повел бровями и хитро улыбнулся.       — Разве что, очередную порцию проблем.       Тэхен еще раз вскипятил чайник, залил водой пакетик, уселся за стол, закинул в рот конфету, которая, как он и ожидал, оказалась безумно вкусной; и все это под неустанным наблюдением Чимина, который, конечно же, ждал подробностей. Тэхен в любом случае планировал поделиться с лучшим другом тем, что задумал, но лишь после того, как его план воплотится в жизнь — иначе можно нарваться на осуждающие вопли вроде «Тэхен, ну как так можно». Однако все складывалось настолько удачно, что так и подмывало рассказать все сейчас — похвастаться немного своей неотразимостью перед другом. Можно подумать, тэхеново местами излишне раздутое самомнение для него новость.       Пришлось все рассказать с самого начала. И как не спрятался от Чонгука, послушавшись чиминова совета найти друзей, и как на первую прогулку сходили, и как Чонгука пришлось из бара вытаскивать, когда он, пьяненький, пытался доказать бармену, что его куба либре был приготовлен неправильно. При чем тут куба либре Тэхен так и не понял, потому что заказывал Чонгук виски с колой, и вполне спокойно его пил, пока в голову не ударило. Куба либре и в меню-то не было, над чем парень долго сокрушался, пока еще был трезвый. Тэхену показалась забавной эта перемена в Чонгуке, когда тот выпивал: обычно спокойный и даже застенчивый, сильно выпив, он искал, до кого бы докопаться. Не все в парне было так просто, как казалось на первый взгляд. Тэхен подозревал, что вся эта стеснительность вынужденная, взращенная в нем детством, вернее — сверстниками, и что на самом деле в Чонгуке какой-то взрывной энергии куда больше, чем в самом Тэхене, и было бы забавно попытаться ее высвободить.       Все соображения о чонгуковой личности Тэхен оставил при себе, изложив Чимину только факты. Один из них состоял в том, что парень намеревался перейти к более решительным действиям, потому что заинтересованность Чонгука с каждым разом становилась все более и более очевидной. Сам для себя он это наверняка отрицал, потому что был верен самому себе и своей девушке. И обоим, получается, врал.       — Ты, конечно, мой лучший друг, Тэ, — начал Чимин со вздохом. Тэхен снисходительно улыбнулся, потому что уже знал, о чем пойдет речь. — Я тебя очень люблю и уважаю все твои идеи, даже если они находятся вне моего понимания, но не кажется ли тебе, что это неправильно? Ну, знаешь, если он считает себя натуралом, если у него есть девушка, зачем тебе лезть в его жизнь? Я так понял, тебе он как гипотетический партнер неинтересен, отношения тебе не нужны, и сам Чонгук, вроде как, тоже, так зачем переворачивать всю его жизнь вверх дном?       — Потому что это забавно, — Тэхен пожал плечами.       — «Забавно»? Ты вот так просто собрался разрушить чужую жизнь, потому что тебе стало скучно? — друг неверяще помотал головой, смотрел осуждающе. Тэхен подавил в себе желание нарочито злобно захихикать.       — Не переоценивай меня. Я не такая уж большая часть его жизни, чтобы действительно «перевернуть» ее. Мы просто немного повеселимся. Ему тоже понравится, будь уверен. Да, ему, вероятно, придется долго от этого отходить, но, может, чему-то научится из этого всего. И, возможно, начнет строить свои отношения с парнями, а не с важными курицами, вроде его нынешней пассии.       — Можно подумать, с парнями встречаться гораздо лучше.       — Лучше, — Тэхен кивнул, на что друг отрицательно покачал головой. — Ой, откуда тебе знать, ты не пробовал.       — А ты с девушками не пробовал, так что не выпендривайся и кончай делать вид, что тебе лучше всех все понятно, — Тэхен уловил разочарование и даже немного злости в голосе друга, и удивился.       — Чимин-а, только говори, что я испортил твое светлое мнение обо мне, ни за что не поверю. Я не святой и никогда им не был, чего ты от меня хочешь сейчас?       — Скажи мне, что ты не будешь издеваться над парнем, иначе я заберу у тебя конфеты.       — Я могу, конечно, но тебе я никогда не вру, и начинать не собираюсь.       Тэхен в последний момент успел засунуть руку в закрывающуюся коробку и стащить оттуда одну конфету, и тут же закинул ее в рот.       — Шоколадки, мы уходим, этот говнюк вас не заслужил, — Чимин презрительно фыркнул, сунул коробку подмышку.       — Ты серьезно? Да блин, Чимин-а, — Тэхен посмотрел на друга самым жалобным взглядом, на какой был способен. — Я так давно не ел бельгийского шоколада, как ты можешь?       — Хорошо, — парень выудил из коробки одну из конфет и положил на обеденный стол; та тут же была съедена. — Больше не получишь, и не проси.       Чимин ушел в прихожую. Все это выглядело настолько абсурдно, что Тэхен никак не мог поверить в происходящее. Друг заехал только для того, чтобы подразнить сладостями и в очередной раз напомнить, что Тэхен — говнюк?       — Мне просто было по пути, — отсмеявшись, объяснил Чимин в прихожей, после того, как Тэхен высказал ему все, что думал. — У меня тут знакомая живет недалеко, ну я тебе рассказывал. Ночевал я с ней. А сейчас я на учебу опаздываю, так что отвяжись.       — И ты мне еще говоришь, что я пользуюсь людьми и творю дичь? — Тэхен улыбнулся.       — Это другое. Ты мне вот что скажи, — на чиминовом лице вдруг расцвела хитрая ухмылка. — Что ты будешь делать, если влюбишься в него?       — Не влюблюсь, — совершенно уверенно ответил Тэхен.       — Ну а если?       Тэхен не ответил. Вот еще, влюбиться в Чонгука. Звучит, как бред сумасшедшего. В этого рохлю, который за себя может постоять, только если выпьет? Который живет по инерции, повинуясь правилам, которые с самого детства привило ему окружение? Который с улыбкой смотрит на окружающий мир даже тогда, когда все катится в ад? В Чонгука, который все делает так, словно его в задницу ужалили, и будто бы даже минуты спокойно прожить не может? В этого парня влюбиться? Тэхену? Очень смешно.       Обняв друга на прощание, Чимин вышел за дверь, «случайно» оставив коробку с конфетами на тумбочке в прихожей. Тэхен улыбнулся, мысленно порадовавшись тому, что у него есть такой друг: с чем-то, может, и не согласный, но всегда на его стороне. А потом, зарывшись пальцами в жесткие волосы, подумал: «Нужно написать Чонгуку». Тянуть с исполнением плана он не собирался, а потому с парнем нужно было видеться чаще. Чем раньше Чонгук втрескается окончательно, тем лучше.