Lost

Чонгук отчаянно скучал. Тэхен на смене, и, судя по всему, сегодня в кофейне много гостей, и ему совсем не хватает времени на то, чтобы ответить. Музыка уже не слушалась, новостная лента не листалась, и Чонгук несколько раз успел позавидовать людям, которые умеют убивать время за мобильной игрой. Сам он почти никогда даже на компьютере не играл — родители в детстве не запрещали, но настойчиво рекомендовали заняться чем-то более полезным, а став взрослым, Чонгук так и не смог привыкнуть к играм. От мобильных, будто на коленке склеенных, его и вовсе воротило. Парень снова и снова тоскливо оглядывался по сторонам, не в состоянии сосредоточиться даже на «поиске прекрасного», чем, как художник, очень любил заниматься. Он, почему-то, проснулся в на редкость скверном настроении, и свидание с Руби, которая опаздывала, кажется, впервые за все их отношения, лучше не делало. Чонгук с некой грустью заметил: раньше такого не было. Раньше, еще даже не встретившись с девушкой, он был готов горы свернуть от радости, но сейчас предвкушение и воодушевление сошли на нет, осталось только гнетущее ощущение обязанности. И Чонгук мог бы почувствовать вину, сказать себе, что дело в Тэхене, который, пусть и ненамеренно, пытался разрушить его «счастливые» отношения, но он точно знал, что Тэхен тут не при чем. Это чувство парню уже давно знакомо, он встречался с ним ни раз и ни два. Именно поэтому он долго думал, стоит ли ему вообще ввязываться в отношения, когда общение с Руби только начинало переходить определенные границы. Чонгуку всегда, каждый чертов раз, все это надоедало. Он начинал скучать по свободной жизни. И речь не о пьяных гулянках и постоянном поиске девушек на одну ночь — такое вообще не про него. Чонгуку снова не хватало возможности побыть одному столько, сколько нужно. Не хватало отсутствия обязанности отчитываться где, с кем и как он проводит время. Да и общение с девушкой снова приелось. Чонгук знал, что еще не успел открыть Руби для себя на сто процентов, но ему, кажется, и не нужно лезть в дебри — попросту неинтересно. Пару лет назад он даже советовался по этому поводу с Юнги (с кем же еще?), и тот сказал: «Сходи-ка к психологу. Мне кажется, у тебя проблемы с привязанностью». Чонгук совет не оценил — все с его привязанностью нормально, от Юнги-то не сбежал до сих пор — но проблему решать больше не пытался, решив, что когда-нибудь «остепенится», и все пройдет само. Не проходило. Логичный вывод: Тэхен однажды точно так же надоест. Но этого почему-то страшно не хотелось. До места встречи — станции метро — добирались разными путями. Чонгук на подземке и добрался, но Руби такой транспорт никогда не нравился, поэтому она выбрала такси. Чонгук угрюмо думал, что, возможно, в этом и дело: под землей нет пробок, а на поверхности вполне можно встрять. И, хотя Чонгука это раздражало, лучше думать, что виноваты дорожные заторы, а не неожиданная безответственность девушки. Обычно она опаздывает только туда, куда не очень-то хочет попасть, и даже в этих ситуациях ее непунктуальность — исключительно редкое явление. Думать, что свидание с ним — событие, на которое можно опоздать, Чонгуку было неприятно. Когда Руби, наконец, вышла из подъехавшей к метро машины, парень угрюмо подумал, что сейчас ослепнет. Руби обожала яркие цвета, и чаще всего Чонгуку казалось, что ей это к лицу. Однако сейчас, выпуская наружу обманчивую довольную улыбку, он подумал: «Как тебя угораздило надеть это платье? Хуже светлого кадмия может быть только цвет мочи». Он устыдился своих мыслей, а после — насупился еще сильнее, когда Руби потянулась за поцелуем в губы. — Ну не на людях же, — не переставая улыбаться, Чонгук слегка щелкнул девушку по приподнятому носу. — Зануда, — Руби ткнула его под ребро и громко рассмеялась. Чонгук едва не взмолил о тишине. — Я же соскучилась. — Я тоже, — почти не соврал. — Но я же просил… — За-ну-да, — по слогам повторила Руби. — Прости, что опоздала. Брат перед выходом из дома начал промывать мозги. — Вы виделись? — Чонгук взял девушку под руку и повел за собой. Спросил не то чтобы из большого интереса. Просто пока Руби говорит, он может молчать. — Звонил посоветоваться, что мы можем подарить папе на день рождения. Я попросила позвонить позднее, сказав, что собираюсь на свидание с тобой, и началось, — Руби тяжело вздохнула и махнула рукой. Чонгука несколько дней назад угораздило позвать Руби в ее любимый ресторан. Место дорогущее (совершенно неудивительно, что Руби там знают как постоянную гостью), пафосное, воняющее успехом и токсичной продуктивностью. Чонгука от него воротило, однако он чувствовал перед девушкой вину за все, что между ними двумя (тремя?) происходило, и поэтому решил ее порадовать. Сейчас жалел. Лучше бы в кофейню привел, честное слово. Тэхен, конечно, придурок, но не настолько, чтобы спалить его перед Руби. Там Чонгуку хотя бы комфортно. В кофейне Тэхен. Было бы у Чонгука настроение получше, он бы устыдился своих мыслей — он, в конце концов, был на свидании с девушкой, с которой встречался несколько месяцев, но думал о том, что неплохо было бы провести время с кем-то другим. От этих мыслей приходилось отвлекаться — и хорошо. Руби, как всегда, много говорила, соответственно, Чонгук должен был придумывать ответы и изображать нормальное расположение духа. Видимо, актерство передается воздушно-капельным (или через слюну): Руби не замечала, что что-то не так. Либо ей это тоже передалось, и она делала вид, что с Чонгуком все в порядке. Либо ей было плевать, что парня, в целом, тоже устраивало. Если и ей стало все равно на их отношения, расставание для нее не будет таким уж болезненным. «Какое расставание? — вдруг подумал Чонгук, на время перестав слушать девушку и едва не утратив нить разговора. — Мало ли, все еще обойдется. Ты проснулся не в настроении, дружок, делов-то. Сразу расставание какое-то придумал». Чонгуку стало почти невыносимо тоскливо. Очень хотелось начать жевать в голове мысль о том, что он какой-то неправильный, раз не может оставаться в отношениях дольше нескольких месяцев. Вот его родители, например: столько лет вместе, а до сих пор живут душа в душу. И вообще: Чонгук слышал множество историй любви, видел, как она живет годами, и не думая угасать. Что же с ним не так? Может, он никогда и не влюблялся по-настоящему? — Добрый день, — улыбчиво поздоровалась девушка на входе в ресторан. «И когда мы дошли?» — пронеслось в голове у Чонгука. — Вы бронировали столик? — Здравствуйте. Да. Чон Чонгук, — парень улыбнулся в ответ, ощущая при этом опустошающую апатию. Девушка быстро нашла бронь, а затем проводила их к столу. Руби наконец-то перестала трещать без умолку, и вообще изменилась в поведении. Теперь в ее манере держаться преобладала не то британская леди, не то выставочный пудель. Чонгуку хотелось попросить ее не прикидываться черт-те чем и побыть собой, но он сдержался. Руби всегда менялась в таких местах, так уж она воспитана, и кто Чонгук такой, чтобы ее исправлять? С заказом разобрались быстро — оба взяли то же, что берут почти всегда. Чонгуку было сложно найти здесь хоть что-нибудь мало-мальски съедобное, лишь с этим блюдом повезло. А Руби, наоборот, нравилось почти все, но она нашла для себя любимую еду, от которой просто не могла отказаться. «Насколько же мы разные», с грустью подумал Чонгук, провожая взглядом официантку. Смотрел не на нее, скорее, в пустоту, но Руби что-то не понравилось, и она выразила это многозначительным покашливанием. Пока ждали заказ, пришлось продолжать вести светскую беседу: Руби негромко рассказывала об очередном дешевом любовном романе, который прочитала. Она называла их «литературным мусором», но все равно читала, говоря, что это — ее «guilty pleasure». В романах, которые ей нравились, всегда были до смешного четкие (даже гипертрофированные) гендерные роли: герой, эдакий «альфач», способный и постоять за даму сердца, и саму эту даму на место поставить, и героиня, рядом со своим избранником становящаяся кроткой овечкой, к концу книги готовая полностью взять на себя домашний быт, а за одно каждый год выдавать по ребенку. Обычно Чонгук добродушно подшучивал над девушкой за такое увлечение, но сейчас ему было абсолютно не смешно. Он почему-то подумал, что никогда не соответствовал образу «героя», и задумался: если Руби снова и снова читает романы с одним и тем же сюжетом, значит, ее что-то привлекает в таком типе отношений? Но почему, если она не соответствует архетипу «героини», а он — уж тем более не походит на героя? Чонгук ничего не смыслил в психологии, но ему казалось, что Руби всегда пыталась закрыть такой литературой какие-то потребности. Чего ей не хватало в ее, с какой стороны ни посмотри, идеальной жизни, что ей требовалось… это? — Чонгук? Ты меня вообще слушаешь? — Руби вдруг прервала пересказ сюжета. — …но он не знал, что она беременна, и решил ее бросить, — кивнув, Чонгук повторил последнюю услышанную фразу. — Что с тобой? — Я что-то не то сказал? — Нет, все так, — она вздохнула. — Просто ты кажешься каким-то… потухшим, что ли. — Плохо спал сегодня, извини, — почти не соврал. Спал действительно плохо, все возился, думая то о Тэхене, то о Руби, то о собственной никчемности. Но недосып тут был ни при чем. Наверное. — Голова болит. — Почему ты не сказал мне? — Руби обеспокоенно захлопала длинными ресницами. — Перенесли бы на другой день. — Ты и так мне не доверяешь в последнее время. Не хочу усугублять. «Прозвучало слишком резко». Чонгук понял это по изменившемуся лицу девушки: сначала по нему пробежало смущение, а потом — легкое раздражение. Она вздохнула, поджав губы, и на пару мгновений закатила глаза. — Знаешь, Чонгук, если бы ты не давал мне повода… — А я давал? — перебил Чонгук, начавший заводиться. И раздражала его не Руби, а собственная ложь. До чего опустился, подумать только. — Давай хотя бы во время еды не будем выяснять отношения, — парень кивнул в сторону приближавшейся официантки с подносом. — Захочешь поговорить об этом после ресторана — я весь твой, но я бы предпочел эту тему не поднимать. За едой молчали. Чонгук даже подумать не мог, о чем размышляет Руби, но ее насупленность, со временем, сменилась на удовлетворение. Как мало ей нужно для счастья — вкусно поесть. Иногда потрахаться. Чонгуку было даже завидно. К несчастью для Руби, последнее ей сегодня не грозило. Разве что, не с Чонгуком, который и так затрахался со своими мыслями. Ему казалось, что еще немного, и он себя возненавидит. Такого омерзения к самому себе он не испытывал, кажется, никогда, что с его загашенной самооценкой — большое достижение. Два человека, каждый из которых ему, по-своему, дорог, ждали от него чего-то: тепла, внимания, да чего угодно; а он ни одному из них не мог этого дать. Руби — потому что, кажется, больше не хотел, Тэхену — потому что по-прежнему в отношениях. Для Чонгука даже поцелуй в Corner — непростительное преступление против морали, что уж и говорить о большем. А еще ему было по-настоящему страшно. Как минимум, одному из важных ему людей он точно сделает больно, а то и двоим. Ну расстанется он с Руби, и что с того? Начав встречаться с Тэхеном, он, может, и будет счастлив какое-то время, а потом остынет, как остывал каждый гребаный раз. Никакой веры в то, что это может измениться, не осталось. А может, он должен остаться с Руби, выбросив Тэхена из головы и жизни. Чонгук знал: у девушки очень приличная и обеспеченная семья, которая в дочурке души не чает, и, даже если Чонгук не справится с содержанием семьи (а он был уверен, что справится), бабушки с дедушками голодными внуков не оставят. Что, собственно, еще нужно человеку, который, кажется, вовсе не способен любить? То есть, конечно, способен — он искренне любил и ценил свою семью: родителей, брата, Юнги. И, кажется, на этом все. Больше в этот список никто не добавится лет до тридцати — примерно к этому возрасту Чонгук планировал осознать, что взрослый, и, возможно, решиться завести детей (если такое вообще можно планировать). Почему вдруг все стало настолько сложно? — Мы будем еще общаться, или ты окончательно надулся? — Руби улыбнулась; Чонгуку показалось, искренне и добродушно. — Давай прогуляемся и поговорим, — парень сделал глоток кофе из ополовиненной чашки, и только сейчас, вырвавшись из размышлений, понял, насколько он плох. Хотя раньше, еще до всего этого, казался довольно сносным. Кое-кто за эти месяцы Чонгука, определенно, испортил. Или, наоборот, усовершенствовал, привив вкус к кофе. — Не хочу, чтобы… — «…ты начала орать на меня на людях, случись что» осталось непроизнесенным. Остатки самоконтроля запрещали сливать на Руби обиду на ситуацию, в которой она не виновата. — …слушал кто-нибудь. «Да, Чонгук, молодец, так гораздо лучше». — Извини, — вдруг решил он добавить. — Я действительно чувствую себя не очень. — А ты не заболел? «Не беспокойся обо мне, пожалуйста. Я этого не заслужил». — Мне просто нужно выспаться. — Хорошо. Руби, в который раз за вечер, поджала губы. По всей видимости, такой ответ ее не устроил. Жаль, что Чонгуку не было до этого никакого дела. «Ты хоть понимаешь, насколько это пиздец?» — спросил Чонгук сам у себя. Вроде бы, давно все к этому шло. С каждым днем, проведенным рядом с Тэхеном, Чонгук все больше и больше терял привязанность к Руби. Неудивительно, что сейчас она ему настолько безразлична. Тяжело чувствовать что-то к человеку, в котором тебе не нравится даже цвет одежды, после того, как познакомился с человеком, одно только существование которого кажется тебе чудом. С человеком, за которым хочется наблюдать, пока он спит, боясь разбудить — как гребаный Эдвард из «Сумерек», только без определенной доли маньячности. «До чего докатился?». — Счет, пожалуйста, — строго казала Руби официанту, как раз пробегавшему мимо — он кивнул, сообщая, что понял, и понесся дальше. В тоне девушки — никакой вежливости, не смотря на «пожалуйста». Поразительно надменный тон. — У тебя тоже настроение село? — Чонгук вздохнул. Если они оба, не сумев справиться с эмоциями, сорвутся, ни к чему хорошему это не приведет. — Нет, — Руби мотнула головой. — Я поела только что. Меня не выведут из себя даже твои тупые шутки. — Очень мило, — Чонгук натянуто улыбнулся одним уголком губ. — Зачем тогда… — Вам вместе посчитать или разделить? — спросил официант. Чонгук только сейчас понял, что он совсем еще мальчишка. Наверное, это его первая работа, на которую он устроился, едва перешагнув порог совершеннолетия. Чонгук вспомнил еще одного такого мальчишку — сейчас уже, правда, мужчину, но тем не менее — и у него защемило где-то в груди. — Как вы думаете, мы вместе или раздельно? — огрызнулась Руби. Официант несколько раз удивленно моргнул. Чонгуку стало его искренне жаль. Сколько таких, как Руби, он видит каждый день? Сколько таких людей ежедневно действуют на нервы самому лучшему бариста на планете? — Общий, пожалуйста, — Чонгук тускло улыбнулся парню, и тот ответил такой же улыбкой в ответ. — Я подожду тебя на улице, — фыркнула Руби и удалилась. Чонгук извинился перед официантом, и, рассчитываясь, оставил более чем щедрые чаевые. Тот несколько раз спросил, уверен ли Чонгук, что хотел оставить ему именно эту сумму, но Чонгук попросил его успокоиться и принять это в качестве извинений, и покинул ресторан вслед за своей — пока еще — девушкой. Едва Чонгук оказался на улице, он вытянул из кармана небольшой металлический портсигар, который носил с собой, если положить пачку было некуда и не требовалось много сигарилл в запасе, и уже через несколько мгновений затянулся терпким дымом. — Сколько раз просила тебя не курить так близко ко мне? Я же вся пропахну, — Руби сделала несколько шагов в сторону. Чонгук только вздохнул. На ссору из-за курения сил у него не было. Внутри у парня перекатывалась тяжелым комом накопившаяся злость. Поведение Руби, ее способ общения с обслуживающим персоналом, которого раньше парень предпочитал не замечать, доконало его. — Что он тебе сделал? — спросил Чонгук, нервно стряхивая пепел в урну. — Кто? — с наигранным недоумением спросила девушка. Цирк. — Официант. Зачем ты ему нагрубила? — Э-э, — протянула она, действительно, видимо, не понимая, что не так. — А что мне нужно было ему сказать? — Просто ответить на вопрос, только и всего. — Ты его защищаешь? — Руби нервно усмехнулась. — По-твоему, я должна была стерпеть его бестактность? — Руби, — твердо сказал Чонгук на выдохе, из-за чего голос стал особенно низким, — он всего лишь поинтересовался, как мы будем оплачивать счет. Про феминизм слышала, нет? — Чонгук, ну что ты несешь?! Девушка дождалась, пока он выкинет окурок, и направилась в сторону метро — видимо, прогулка отменяется. Чонгук догнал Руби в несколько шагов. — Как ты можешь защищать не меня, а какой-то обслуживающий персонал? — Он, в первую очередь, человек, такой же, как и мы с тобой, а потом уже… — Он не такой же, как мы! Господи, Чонгук, он об-слу-га, ничего в жизни добиться не способная, — девушка покраснела и перешла на повышенный тон, и, как бы ни хотел Чонгук этому воспротивиться, он сделал то же самое. — Ты прекрасно знаешь, что если бы не родительские бабки, нихрена бы мы с тобой не добились! — Говори за себя! — Руби кричала все громче, и Чонгук неожиданно почувствовал отвращение к ней. Почему он не замечал всего этого раньше? Неужели был настолько ослеплен своими чувствами? — Вот как раз о себе я могу сказать куда больше. Родители оплатили мое образование, но ради всего остального я сам пахал, как не в себя, всю юность. А что сделала ты? Сказала: «Папочка, хочу работать у тебя на хорошей зарплате»? Великолепно, намного сложнее, чем подниматься со дна буквально с подросткового, если не с детского, возраста. — Да… как ты… смеешь?! — возмущенно выдохнула Руби. Чонгук испытал какое-то мрачное удовлетворение. Этот конфликт его совершенно не пугал — скорее, радовал и заводил. Парень попал в нужное место. Довел. — Спасибо за великолепное свидание, Чон Чонгук. Позвони мне, когда замерзнешь на своей вершине моральных устоев и решишь снизойти до такой зажравшейся мрази, как я. Она грациозно, но поспешно зацокала каблуками в сторону вестибюля метро, возле которого они встретились, казалось, совсем недавно. Чонгук подумал, что, вероятнее всего, ей просто нужно было отойти от него подальше. Она не поедет на метро: слишком много челяди, не всегда есть возможность сесть (а уж про то, чтобы с комфортом разместиться в удобном кресле, и говорить не приходится) и вместо приятной музыки из хороших динамиков слышно лишь перестук колес и шум порывов ветра от стремительного движения вагонов. Один взмах картой — и все проблемы решены. Как все, оказывается, просто для человека, у которого есть и всегда были деньги. Что ж, ее право. Парень сел на скамейку, закурил еще одну сигариллу и истерично рассмеялся. Ему полегчало — не сильно, но хоть что-то. Нет, с этим человеком Чонгуку точно не по пути. Вряд ли он сможет переделать эту принцессу — в таком возрасте люди так разительно уже не меняются. Разве что, ей самой придется поработать «обслугой», но это практически невозможно — не может же бизнес ее папочки развалиться в одночасье? Чонгук потер лоб уставшим жестом. Он снова подумал о Тэхене. Почему-то до этого ему не приходило в голову, как много Тэхену пришлось пройти, чтобы выжить, не спиться, не сторчаться. Он не курит даже, а вот Чонгук умудрился закурить. От «стресса». Какой может быть стресс в его ситуации? Ему почти все всегда доставалось малой кровью. А через что каждый день проходят такие, как Тэхен? Через что сам Тэхен смог пробиться? Он ведь почти не говорит о прошлом, и расспрашивать его Чонгуку не хочется — слишком болезненное у него становилось выражение лица каждый раз, стоило лишь заикнуться. А что в его, Чонгука, жизни было такого, что могло принести столько боли? Ничего. Сигарилла дотлела до фильтра. Чонгук понял, что плачет. Не то чтобы его довела до слез нелегкая судьба людей, родившихся в бедных (или нелюбящих) семьях, вовсе нет. То есть, это очень грустно, разумеется, но так живут очень и очень многие, и оплакивать всех и каждого попросту слез не хватит. Просто эмоции, что копились с того дня, как Тэхен поспал в его постели, решили выйти прямо сейчас. Их было так много, и все они были такими сильными, что Чонгук не мог вычленить из них хотя бы одну конкретную. Он просто лил слезы, прикрывая глаза ладонью, с абсолютно пустыми мыслями. Но мышцы словно сковало цепями, а внутри будто что-то с треском надрывалось с каждым глубоким полуистеричным вздохом, прошибая увядающие от недостатка кислорода легкие волной острой боли. Чонгуку безумно хотелось свернуться в клубок на этой чертовой скамье, обнимая себя за плечи. А еще хотелось, чтобы пришел кто-нибудь теплый душой, погладил по голове, и внятно, четко объяснил, что делать. Парень запутался, так, что казалось, будто выпутаться ему не суждено. Он не следил за временем, а потому попросту не знал, сколько он уже так сидел. Парень заметил несколько недоуменных взглядов и смутился. Ему все еще было тяжело, но способность думать вернулась, а значит, вернулась и способность стыдиться направленных на него глаз. Он откинулся на спинку скамейки, вытер глаза уверенным жестом, будто так все и задумано — перерыв на слезы, строго по расписанию. Этот отрывок расписания подошел к концу. Осталось только время на то, чтобы идти вперед, уверенно проламывая все преграды. По крайней мере, Чонгук надеялся, что такую информацию должно сообщить его лицо. Но на самом деле, никакой уверенности он не чувствовал. Стало легче, да; как минимум, исчез ком нервов, который давил на легкие, и которого парень не замечал все последние дни, пока тот не пропал. Но ощущение, что он делает все не так, не пропало. Все в его жизни не то, все неправильно. Парень нервно потер ладонями колени, пытаясь отдышаться. Попробовал расправить плечи, чтобы сбросить с них нечто, повисшее тяжким грузом. Почти не помогло; это разозлило. «И почему ты сопли распустил? Сам же во всем виноват, сам все и исправишь. Придумал еще, на улице реветь. Встал, взял себя в руки, подумал хорошенько, все решил, придурок». Чонгук подумал, что внутренний самоуничижительный монолог поможет, заставит взбодриться, но он не помог абсолютно. Строгий и сильный Чонгук, способный читать нотации, ничего не смог сделать с Чонгуком слабым, потерянным и разбитым, который от нотаций защищался, и протестовал, топая ногами. Его пришлось оставить в покое, пока он снова не начал истерику. Успокоить его можно, видимо, только дружескими объятиями и мудрыми словами, и уверенно произнесенным «Ты со всем справишься». Слабому Чонгуку нужен был Юнги. Парень достал телефон, открыл карту и, быстро ее осмотрев, поставил конечную точку маршрута и вскочил со скамейки. Сильному Чонгуку перед разговором с Юнги нужно было напиться, чтобы не слушать тупое нытье, и подойдет для этого даже первый попавшийся бар. *** Юнги, услышав звонок в дверь, лениво потянулся в кровати. Он так размяк за последние пару часов, что вставать ему не хотелось совершенно. Тем более, спустя несколько секунд звонок прекратился. «Возможно, не так уж и надо», удовлетворенно подумал парень и поглубже зарылся в одеяло, блаженно улыбаясь. Но трель снова наполнила квартиру, и на этот раз не прекращалась. Юнги нехотя выполз из постели, сказав: «Забей, я разберусь», когда увидел слабое шевеление под одеялом, натянул лежавшую на полу домашнюю одежду, неторопливо двинулся к двери — звонок, конечно, бесил и раздражал, но ему жутко не хотелось разгонять быстрыми движениями сладкое ощущение, заполнившее каждую мышцу. И открывать тоже не хотелось, и Юнги надеялся, что неожиданный ночной визитер устанет ждать и просто уйдет. Но визитер не сдавался. Юнги мысленно обрадовался, что он дома не один, и, в случае чего, ему помогут спустить гостя с лестницы. Вообще, парень не был сторонником насилия, но он почти разозлился. Кто вообще приходит и трезвонит в дверь в такое время? Это на издевательство похоже. Даже если бы это произошло парой часов раньше, Юнги все равно был бы зол. Потому что никто не имеет права выдергивать его из кровати, особенно когда он там… не один. «Никто, кроме тебя», подумал Юнги, посмотрев в глазок. Он распахнул дверь, совершенно не думая о том, что скажет Чонгук, когда поймет, что Юнги «не один». Чонгук никогда не пришел бы без предупреждения, если бы не случилось что-то из ряда вон. Юнги смотрел на друга, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Чонгук, не обращая внимания на открывшуюся дверь, все давил пальцем на звонок, уперевшись лбом в стену подъезда. По одному лишь дыханию было понятно, что он ужасно пьян — а это он еще даже рот не открыл. Юнги прекрасно знал: друг терпеть не может пить в одиночестве, но раз он здесь, именно это и произошло. — Чонгук? — негромко позвал Юнги, кладя руку на его плечо Чонгук медленно поднял голову и уставился на него стеклянными глазами. До такого состояния он даже в Corner не успел дойти. Юнги пришлось самому убрать его палец со звонка, потому что Чонгук, по всей видимости, был просто не в состоянии понять, что это можно сделать. — Мне нужно в туалет, — пьяно просипел Чонгук. Юнги это, как ни странно, почти рассмешило. — Ты только за этим приехал? — усмехнулся он, пропуская друга в квартиру. Чонгук, даже не скинув обувь, заперся в туалете (хотя это и удалось ему не с первого раза), а Юнги вернулся в спальню. — Кто там? — сонно улыбаясь, спросило его чудо, слегка ворочаясь в кровати. — Твой брат, — неожиданно строго ответил Юнги, смутившись от того, как много эмоций у него вызвала эта улыбка. — Чонгук?! — Хосок резко сел в кровати. — А у тебя есть другие? Хосок потер глаза, затем несколько раз удивленно моргнул ими в сторону Юнги. Тот подобрал одежду с пола и подал Хосоку, попросив одеться. Чонгук наверняка видел старшего в одном нижнем белье, но почему-то Юнги от мысли, что он может увидеть Хосока в таком виде здесь, испытывал смутное беспокойство. Парни переместились на кухню. Оба молчали, понимая, что оказались в несколько щекотливой ситуации. Не так они планировали сказать Чонгуку о том, что начали встречаться. — Он пьяный, да? — В стельку. — Может, он меня не заметит? — А поддержать брата ты не хочешь? Хосок вздохнул и потер лицо ладонями. Он почти уснул, одолеваемый теплой усталостью, и подтирать слюни маленькому алкоголику, пусть и родному, в его планы не входило. — Как думаешь, что на этот раз? — Надеюсь, что-то серьезное. Иначе я убью его. Думаю, одного сына нашим родителям будет достаточно. — Перегибаешь. — Согласен. Они сидели несколько минут в полной тишине: даже бытовая техника молчала. Никаких звуков из туалета тоже было не слышно. Юнги не хотелось даже обсуждать, какую легенду они придумают, чтобы убедить Чонгука в том, что все еще являются просто друзьями. Ничего особенного в общей ночевке нет, в конце концов. Да, в одной постели, и что? Это же не запрещено. Да и не важно, кто и где спит. Куда важнее причина, заставившая Чонгука напиться до такого состояния. Младший в последнее время подавал множество тревожных признаков. Его, по всей видимости, угнетала ситуация, в которой он оказался. Он всегда презирал людей, идущих на измену, до скрежета зубов, но совсем недавно осознал, что влюбился в другого человека, уже будучи в отношениях. Более того — и поцеловаться с ним успел. Даже Юнги это встряхнуло бы неслабо, что уж говорить о Чонгуке, который сам по себе был куда более чувствительным. Но Юнги и представить не мог, что ему настолько тяжело. До своего совершеннолетия парень клялся, что никогда ничего крепче чая в рот не возьмет, а потом немного подумал и решил, что будет пить, но немного. И мало того, что он сегодня нажрался в слюни, так еще и произошло это уже не впервые: Юнги показалось, что Чонгук за эти месяцы больше раз сталкивался с похмельем, чем за всю остальную жизнь. Что должно было случиться с этим милашкой, чтобы он начал буквально заливать свои проблемы алкоголем? — А где он вообще? — неожиданно спросил Хосок, заставив Юнги вздрогнуть. — В туалете. — До сих пор? Он не помер там, как думаешь? — Надеюсь, что нет. …Следующие несколько минут парни потратили на то, чтобы вскрыть замок в туалете. Еще полчаса у Хосока ушло на то, чтобы переложить брата с кафельного пола на диван в гостиной, а у Юнги — на уборку в туалете. *** Проснувшись утром, Чонгук не сразу понял, где он и как тут оказался. Голова трещала, свет больно бил по глазам, каждый шорох казался грохотом, норовящим раздробить голову в щепки. Через такое он уже, разумеется, проходил, причем, совсем недавно. Он не помнил почти ничего о вчерашнем дне. Осознав, что он у Юнги, не мог вспомнить, как добрался. Кто-то затер ластиком все, что произошло после, мягко говоря, не очень удачного свидания с Руби. Хотя нет, кое-что в его голове все же осталось — воспоминания об ужасном бардаке, который он оставил в туалете. Но Чонгук надеялся, что ему это почудилось, потому что из этого бардака его вытаскивал Хосок. Что ему посреди ночи делать дома у Юнги? — Очухался? — неожиданно громко прозвучал голос старшего брата где-то над ухом. — Как спалось? — Замечательно. Жаль, пришлось проснуться, — прокряхтел Чонгук, ощущая, как с каждым словом в голову вколачивается по раскаленному гвоздю. — Говори потише, ладно? Хосок хмыкнул и ушел, вернувшись через минуту со стаканом воды и парой таблеток. Чонгук с трудом сел, выпил. Сразу, какая жалость, не подействовало. Но долго сокрушаться по этому поводу Чонгук не планировал. Ему казалось, что он все это заслужил. Его состояние — кара высших сил за то, что парень утратил человеческое лицо. И когда нажрался, и когда… почти изменил. — Где Юнги? — спросил не потому, что действительно интересовался (его вообще волновал только вопрос «а когда полегчает?»), а потому, что находиться в тишине под испытующим взглядом старшего брата стало невыносимо. — Готовит нам завтрак. Он очень надеется, что ты сможешь поесть. — Я не хочу, — простонал Чонгук, падая обратно на диван. — Хочу только сдохнуть. — Мама расстроится. — Вот блин, — преувеличенно расстроенный вздох. — Тогда придется потерпеть. Но есть я все равно не хочу. — А рассказать, почему нажрался, как свинота? — За этим я и приехал, — вздохнул Чонгук. — Наверное. Я, вообще-то, не помню, зачем. — Приходи на кухню, как сможешь, — Хосок потрепал младшего по волосам, и вновь ушел, оставляя парня наедине с его мыслями. С этим всем нужно что-то делать. Однако совершенно непонятно, что. Еще вчера он, измученный мыслями и бессонными ночами, думал, что отношения с Руби пора заканчивать. Но сегодня он чувствовал огромную вину перед ней. Ощущение полной правоты, понимание, что Руби — зажравшаяся принцесса, испарилось. Она просто так воспитана. Возможно, она даже в чем-то права. А сам Чонгук, как хороший бойфренд, действительно должен был если не поддержать ее, то хотя бы не срываться из-за такой ерунды. Для их отношений важно то, как она относится к нему, а не к официанту из ресторана. «Господи, ну сколько можно косячить?», подумал Чонгук, не со злостью, но с тоской. Вся эта неспособность разобраться с собственными чувствами и действиями его доконала. Силы на то, чтобы встать, найти было тяжело, но Чонгук справился — отчасти потому, что дико хотелось в туалет и хотя бы попытаться почистить зубы. Щетку он с собой, естественно, не брал, но кто знает, может, у Юнги найдется запасная? До кухни Чонгук дополз, уже почти ощущая себя человеком. Ему заметно полегчало даже от того, что он умылся и напился воды из крана. Видимо, сказалось то, что вчера его хорошенько прополоскало. Чонгук уселся на стул и скрылся от ребят за ладонями. Они совершенно не обязаны были заботиться о его пьяном теле, но сделали это. Они его любят. Таким, какой есть. Значит, не все потеряно. Кто бы не приходил в его жизнь, кто бы из нее не ушел, эти двое останутся. — Сильно плохо? — Юнги почесал затылок Чонгука так аккуратно и ласково, что тот почувствовал себя мразью. Он этого не заслужил. Не после всего, что натворил. — Жить можно, — коротко ответил он. Можно, но не хочется. По крайней мере, не так. — Есть будешь? — Пока только чай, ладно? Завтракали молча. Не в силах больше думать о своем свинстве, Чонгук переключил свое внимание на парней, сидящих перед ним. Они вместе ночевали? Спали тоже вместе? Чонгук был почти уверен, что спал один. Хосок настолько боялся, что Чонгук может… натворить пьяных вещей, что решил лечь спать с Юнги? Хотя, после погрома в туалете — неудивительно. Или причина, все же, в чем-то другом? А почему они вообще решили провести время вместе, а Чонгука не позвали? Никто из них вчера парню не звонил, это точно: Чонгук знал, потому что совсем недавно проверил телефон на предмет звонков Руби и от Руби (ни того, ни другого). Чонгук ничего не понимал. Еще и голова трещала, мешала думать. — Гук-а, — негромко позвал Юнги, закончив со своим завтраком. Хосок все еще что-то жевал. — Что с тобой происходит? — Я… я не знаю, — вздохнул Чонгук. Он вновь закрыл лицо ладонями. — Я так запутался… — Снова? — спросил Хосок с набитым ртом. — Или ты так и не распутался? — Скорее, второе. Пришлось пересказывать все свои вчерашние размышления с самого начала. Рассказал и про то, что считает себя предателем, и про то что чувства к Руби, вроде как, окончательно утратил. А может, и не утратил, просто не с той ноги встал. И вообще: с кем бы ни встречался, все всегда заканчивается одним и тем же: с девушкой, которая еще совсем недавно занимала все мысли, приходится расстаться, и, похоже, Руби этой участи тоже не избежать. А если с Тэхеном начать встречаться? Будет так же, или как? А что такое вообще «встречаться с Тэхеном»? Когда люди встречаются, в их отношениях, за исключением некоторых специфических случаев, есть секс, а Чонгук ничего такого с Тэхеном даже представить не мог. — Тебе, может, гей-порно посмотреть? Разом все представишь, — хихикнул Хосок. Как всегда, ничего дельного. Юнги тяжело вздохнул и встал, прошелся по кухне взад-вперед. Чонгук его прекрасно понимал: он бы тоже устал выслушивать какого-то придурка. Но Чонгук ничего не мог с собой поделать, не мог найти решение, которое устроило бы абсолютно всех. Вряд ли такое решение существовало. А принять любое другое, зная, что это кому-нибудь из троих сделает больно, он не мог — смелости не хватало. Больше всего, почему-то, не хотелось обижать Тэхена. Он Чонгуку вообще ничего плохого не сделал. Они даже не ссорились ни разу. Ну полраза, может быть, когда Чонгук его кинул аж на неделю. «Ну и свинья…» Отчаявшись дождаться хоть чего-то от загрузившихся парней, Чонгук уткнулся в сложенные на столе руки. Как его вообще угораздило во все это вляпаться? Кому он дорогу перешел? Он что, душу демону задолжал, отдать забыл, и демон решил в отместку разрушить его жизнь? Более адекватного объяснения у парня не было, поэтому он решил принять это за рабочую версию. Проще так, чем думать, что жизнь разрушилась его собственными руками. — Я бы, на твоем месте, — Хосок, какое-то время наблюдавший за напряженно молчавшим Юнги, вдруг отвернулся от него к Чонгуку и положил ладонь на затылок младшего. Тот приподнял голову, но не очень высоко, и, ничего не увидев за свисающей на глаза челкой, уронил голову обратно, — поехал бы к Тэхену. Прямо сейчас. — Зачем? — удивленно спросил Чонгук. — Нахрена?! — одновременно прозвучал голос Юнги. — Ну, — Хосок замялся, — вчера у Чонгука состояние было так себе? — спросил он, почему-то, у Юнги. — И рядом с Руби стало еще хуже, так? А сегодня он и вовсе, того гляди, помрет. — И? Тэхен тут при чем? — Юнги скептически вскинул бровь. — Ну… Так если полегчает, значит, от Руби пора уходить к Тэхену, и все. — Хосок, — Чонгук все же сел прямо и едва заметно хихикнул, — неужели я слышу от тебя совет уйти к Тэхену? Я думал, ты его на дух не переносишь. — Справедливости ради, я надеюсь, что тебе не полегчает, — Хосок пожал плечами, а Юнги и Чонгук рассмеялись. — Че ржете, придурки?! А вообще, Гук-а, мне главное, чтобы ты был счастлив. А с кем, когда, куда, почему — уже не так важно. — Согласен, — кивнул Юнги. — А по поводу того, что чувства угасают все время, — он вздохнул. — Это нормально. Ситуации, как у ваших родителей, встречаются довольно редко. Тем не менее, твоя привязанность, действительно, живет слишком мало. Все, что ты можешь сделать — продолжить искать. Возможно, ты еще не встретил «ту самую». Или «того самого», кто его знает. — Я правильно понимаю, — Чонгук откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, — что вы хором советуете мне расстаться с Руби прямо сейчас? — Да, — кивнул Хосок. — Нет, конечно, — Юнги покачал головой. — Сначала все обдумай, как можно тщательнее. И не в таком настроении, как было вчера, а в нормальном. — Душнила, — фыркнул Хосок, но, увидев неодобрительный взгляд, добавил. — Прости, котенок, просто у меня на такие действия не хватило бы терпения. Чонгук подумал, что ни идея Хосока, ни идея Юнги ему не нравится. Но иных вариантов у него не было, а потому он решил совместить оба: съездить к Тэхену, а потом хорошенько подумать.