Дилогия "Дежурный Ангел". Книга 1.

Кадмиил не прилетал к Лизе больше двух недель после этого разговора. У него было много дел в секторе, и он решил, что может на время оставить девушку без присмотра; что её мятежная натура не даст о себе знать за столь недолгий срок. Когда же Ангел, наконец, вновь посетил квартиру Лизы, то застал её в слезах. Девушка рыдала, сидя за столом и повалившись лицом в сложенные руки. — Здравствуй, Лиза. В чём дело? Почему ты плачешь? — спросил он тревожно, тронув её понурённое плечо. С глухим всхлипом она выпрямилась, увидела Кадмиила и вдруг, вскочив, бросилась ему на шею: — Я думала, ты никогда… никогда больше не придёшь! — Ну что ты… — растерянно проговорил Ангел и в замешательстве погладил её вздрагивающие от рыданий плечи. — Почему тебя так долго не было? — она вскинула на него залитое слезами лицо. Впервые Кадмиил так близко увидел её глаза, но отстранить девушку не решился. — Я виноват, наверное, — мягко сказал он с лёгким удивлением, — но ты ведь должна понимать, Лиза, что не одна у меня… Сектор, в котором я работаю — очень большой. Когда была возможность — я бывал у тебя почти ежедневно. Но такая возможность есть далеко не всегда… Пожалуйста, не сердись. Но казалось, что девушка его не слушает, занятая только своим внутренним состоянием. — Кадмиил… — прошептала она. — Зачем ты это сделал? — Что я сделал? — спросил он с растущим беспокойством. Лиза расцепила руки (они у неё дрожали), сделала шаг назад. — Я… думаю только о тебе, — призналась она мучительно. — Я ждала тебя… Ждала днём и ночью, мечтала услышать твой голос, увидеть твои неземные глаза, снова вдохнуть запах твоих волос. Жаждала увидеть твои пальцы, перебирающие струны кифары… я тосковала по тебе, как ни по одному человеку на свете! Я пыталась с собой бороться, но не смогла… Я люблю тебя, Кадмиил! — точно бросаясь с головой в воду, выдохнула она. — У меня больше нет сил скрывать!.. О, зачем ты это сделал? — она вновь залилась слезами, спрятав лицо в ладони. Ангел поглядел в окно, на ночную улицу в призрачном, мертвенно-бледном, сине-белом свете фонарей. — Ты меня очень тронула своим признанием, Лиза, — заговорил он ровно, — тронула, хотя и несказанно удивила тоже. Я любил тебя с самого начала — но высшей любовью, духовной. Боюсь, ты имеешь в виду нечто совсем иное… Но вспомни, какими словами ты встретила меня в нашу первую, вторую встречу? Не ты ли сама назвала меня бесполым существом, не знающим, что такое любовь? Так чего теперь ты хочешь от Ангела? Почему плачешь? Я действительно не человек, и человеком никогда не стану. Я дарил тебе свою любовь. Небесную любовь, которой тебе, я вижу, недостаточно. Но плотской я не могу тебе дать, и ты прекрасно это понимаешь. «А энергией мы не делимся со смертными, ибо вам этого не пережить», — хотелось ему добавить, но он промолчал. Лиза медленно убрала ладони от лица. Её губы побледнели и тряслись. — Ты…ты сделал это нарочно! — Что? — Ты хотел унизить меня, и тебе это удалось! — Ты приписываешь мне качества, которых не может быть у Ангелов, — бесстрастно возразил он. — Не знаю, как там у других Ангелов, а у тебя они есть! — крикнула девушка. — Так вот чего ты хотел, вот чего добивался! Кадмиил помедлил отвечать, и Лиза, смахнув слёзы со щёк, продолжила с горящими от гнева глазами: — Ты дарил мне небесную любовь?! Расскажи эти басни кому-нибудь ещё! О, теперь-то я всё понимаю! Почему же я была слепа столько времени? Ты возненавидел меня сразу же, потому что я встретила тебя презрением! Ты хотел мести! Ты презирал меня так, что заставил полюбить! А теперь, когда ты добился своего, и я открыла тебе сердце — ты втаптываешь меня в грязь своим цинизмом! Да, чуяло моё сердце, что совсем недаром ты так часто являлся ко мне! И ещё жизни меня учил! Ты не Ангел, а…! — с губ её сорвалось ругательство. — А я уши развесила, дура набитая! — Успокойся, — сказал Кадмиил. — Да уж теперь успокоюсь! — она судорожно сжала руки в кулаки. — Убирайся отсюда! Проваливай, слышишь?! Я тебя ненавижу!!! Он не мог больше с ней разговаривать. Снова что-то оторвалось у него в груди. Молча посмотрев на заходящуюся в рыданиях девушку, Ангел коснулся рукой нимба… Кадмиил летел прочь от дома Лизы, и в душе его разрасталась чёрная бездна. Но вот предчувствие чего-то ужасного, неотвратимого накрыло его с головой и, остановив свой полёт, он вернулся в покинутую комнату. Было уже поздно. Бездыханное тело Лизы лежало на полу, её лицо искажала застывшая маска предсмертной муки. Рядом валялся разбившийся стакан и комнату наполнял едкий запах уксусной кислоты…

. . .

…В глухом отчаянье, не видя перед собой ничего, сидел Кадмиил на скамейке в глубине Райского сада. Он закрыл глаза руками, но перед ними всё равно стояла немеркнущая страшная картина смерти Лизы. Несколько часов назад случилось это. Ужас, охвативший его, постепенно растёкся в бездонную, тупую боль. Он ненавидел себя. Впервые довелось ему испытать по отношению к себе чувство, которого он не испытывал прежде никогда и ни к кому… Раскалённым железом жгли его слова девушки: «Ты хотел унизить меня, и тебе это удалось!» Ради всего святого, неужели и вправду ему хотелось этого? — в ужасе спрашивал Кадмиил свою совесть. Минутами ему не верилось, что трагедия и в самом деле случилась. Произошедшее казалось ему кошмарным видением, но вот пелена спадала, и вновь с беспощадной ясностью он осознавал — то было наяву. Неужели он и в самом деле — такое чудовище? Эдакий монстр под маской Ангела? Неужели всегда сидело в нём это, и лишь по счастливой случайности не выбиралось наружу?! Вынырнув из пучины страха и отчаянья, он окунулся в опаляющие волны горького раскаянья. Как презирал он сейчас себя за неспособность справиться с той ржавчиной, которая давно — и он знал это! — разъедала его изнутри. «О, Лиза, Лиза! — беспрерывно взывал он. — Твоё прозорливое сердце поняло всё. Ты единственная осмелилась швырнуть мне в лицо правду, которую я боялся открыть самому себе. Горькую и страшную правду… Ну, зачем ты сделала этот шаг, этот последний шаг в пропасть без возврата?!» Ледяной озноб пробирал его, и он снова проходил через кошмар. Он, спасший однажды девушку от чудовищного шага, теперь сам, сам, подумать только! — подтолкнул её к пропасти. Из-за него она погубила свою бессмертную душу, из-за него она вечно будет скитаться теперь по страшным кругам Ада и никогда не обретёт спасения и избавления от мук… Кадмиил проклинал день своего творения. Зачем дали ему, недостойному, светлейшее звание Ангела? Беспросветная чёрная мгла лежит внутри чёрным пятном, и ни отмыть его, ни стереть не сможет ничто. Рыдания душили Кадмиила, ему казалось, что от отчаянья душа разрывается на тысячи частей. Он уже видел перед собой тьму и вечный Адский огонь, но вместо пламени ощущал ледяное кольцо, всё плотнее сжимающее грудь. — Всемогущий! — горестно стенал он, простирая ладони вверх. — О, зачем Ты дал мне эту бессмертную сущность? Как хочется мне сейчас провалиться в Небытиё и навеки расстаться с этим непосильным грузом! Я совершил чудовищную ошибку, и не в моих силах уже исправить её… Но разве заслужил он это спасение — раствориться в небытии? Нет, он обязан вечно искупать свою неискупимую вину. Ему придётся вечно помнить о своём страшном грехе. Кадмиил сознавал суровую справедливость такой кары. Но особенно тяжко было ему при мысли, что своим поступком он предал Сына Творца. Однажды Он добровольно погиб на кресте, чтобы верой мог спастись любой человек. А он, Кадмиил, погубил человеческую душу. Значит, он презрел желание Создателя. Вместо того, чтобы быть утешителем — он сделался губителем человека. Какая расплата может быть чрезмерной за столь гнусное деяние? И Кадмиил принял беспощадно решение. Прежде чем Всемогущий приговорит к нему его, он изберёт эту меру добровольно. Он отправится в Обитель Вечной Печали, где в одиночестве и вечных терзаниях влачат свои дни Бескрылые. С горечью и содроганием подумал об этом месте Кадмиил. Но другого пути для себя он уже не видел. Дрожащей рукой Ангел снял с плеча кифару, потом нимб, оставил всё это на скамейке и побрёл к выходу из Райского сада.

. . .

Херувимы у врат не остановили его и ни о чём не спросили. Кто станет задерживать Ангела, снявшего с головы нимб, дабы навечно покинуть Эмпирей? Широкие взмахи крыльев опускали его всё ниже, всё дальше унося от блаженной лазури. Он летел в страшное и тоскливое место, почти интуитивно отыскивая дорогу в небесных слоях, минуя другие земли и солнца. Он устал от этого бесконечного полёта, но безрадостно успокаивал себя, что это — в последний раз… Долго, очень долго длилась его дорога. Наконец, совсем обессилевший, Кадмиил ступил ногой в туманную область Обители Вечной Печали. Свет Небес тотчас же скрылся для него. Здесь не было ни дня, ни ночи. Он сел на землю и опять зарыдал, в страхе и муке перед тем, что обязан был сделать. Но, расставшись сам с тем званием, которое было дано ему при сотворении — какое право он теперь имел носить за спиной крылья? Он должен был их обломать. Несколько раз поднимал Кадмиил руки к своим плечам и каждый раз они, задрожав, опускались. И всё-таки, стиснув зубы и стеная от непереносимой боли, он сломал оба крыла. Они были с ним единым целым и когда, изувеченные, упали к его ногам, на Кадмиила вдруг навалилась такая тяжесть, что он упал лицом в пыль, оплакивая всё то, что потерял навеки… Потом он поднялся и, пошатываясь, побрёл вглубь Обители Печали. Здесь жили только Бескрылые, такие же, как он, лишившиеся крыльев за преступление по велению Творца. Кто знал — много их тут, или мало, бывших Ангелов? Они никогда не встречались друг с другом, каждый из них обязан был влачить вечный груз своего проступка в одиночестве… Густой грязно-серый туман, клубясь, скрывал их друг от друга, и пути Бескрылых никогда не пересекались. Кадмиил брёл наугад, страдая от мучительной боли в плечах, где прежде росли крылья. Эта боль теперь никогда не покинет его. По спине бывшего Ангела стекала кровь и, нетленная, соприкасаясь с землёй, превращалась в дым, смешиваясь с туманом… Дорогу ему пересёк мелкий и узкий ручей с мутной водой. Кадмиил опустился на колени и напился из него, мучимый жаждой. Потом руками выкопал в земле небольшое углубление и посадил в него семя, взятое им в Райском саду. Из этого семени, как и из любого другого в Обители Вечной Печали — вырастет Древо Скорби. Оно покроется горькими плодами, и эти плоды вместе с мутной водой ручья будут единственной пищей Бескрылого. Кадмиил зачерпнул горстью воду и полил посаженное семя. Потом в изнеможении опустился на землю и тяжёлый сон, полный химер и кошмаров, сморил его…

. . .

Прошли дни, недели или месяцы. Здесь нечем было измерять время, и некому, незачем было это делать. Раз за разом повторялся в Обители Печали этот однообразный цикл: вставать, поливать из рук быстро растущее Древо Скорби, потом, давясь слезами, жевать его горький плод, чтобы хоть как-то заглушить голод; и бесконечно долго сидеть под ним, терзаясь отчаяньем, или уходить в туман и брести, содрогаясь от боли в спине, но ещё больше — от душевной боли — пока не вернёшься на то же самое место… Можно было уйти куда угодно, свернуть в любую сторону в дымно-серых клочьях тумана; но тропа всё равно ложилась под ноги и вновь возвращала Бескрылого к выращенному им Древу Скорби. Все они были лишены последней отрады, которая прежде, в Эмпирее, составляла чуть ли не весь смысл их бытия — радость обращения с молитвой к Творцу. Бескрылые не молились. Были бы, или нет, слышны эти мольбы, доносящиеся из про́клятого места? …Кадмиил ни на минуту не мог забыться. Совершённый им грех страшной тяжестью лёг на плечи. Но ему казалось, что Вечности недостаточно, чтобы искупить его. Плоды Древа иссушили гортань Кадмиила, бессонница и тяжёлые видения воспалили глаза, боль и скорбь ссутулили его плечи; он сделался похожим на тень. Если бы он мог, то призвал бы смерть, но терзания его должны были продолжаться без срока. Благоухающие арки из разноцветных листьев и цветов Эмпирейского сада, хрустальные ручьи, деревья с медовой росой, стекающей по коре, шёлковая трава под ногами, воздух, прошитый лучами Света — да было ли это когда-либо в его жизни, или просто пригрезилось ему однажды в недолгом сне?.. Бесконечное раскаяние, такое же бесконечное, как его одиночество. Ему нечего было ждать; он оплакивал душу погубленной им девушки, в стотысячный раз горько сожалея о том, что нельзя переписать прожитые страницы заново… Кадмиил свыкся со страданием, оно стало частью его. Хотя ему едва доставало сил, чтобы выносить это страдание…