Тени в раю

А и все тебе пьется-воется,

Но не плачется, хоть убей.

Твои мальчики — божье воинство,

А ты выскочка и плебей;

Там за каждым такая очередь,

Что стоять тебе до седин,

Покучнее, сукины дочери,

Вас полгорода, я один;

Каждый светлый, красивый, ласковый,

Каждый носит внутри ледник —

Неудачники вроде нас с тобой

Любят пыточки вроде них.

Бог умеет лелеять, пестовать,

Но с тобой свирепеет весь:

На тебе ведь живого места нет,

Ну откуда такая спесь?

Стисни зубы и будь же паинькой,

Покивай Ему, подыграй,

Ты же съедена тьмой и паникой,

Сдайся, сдайся, и будет рай.

Сядь на площади в центре города,

Что ж ты ходишь-то напролом,

Ты же выпотрошена, вспорота,

Только нитки и поролон;

Ну потешь Его, ну пожалуйста,

Кверху брюхом к Нему всплыви,

Все равно не дождешься жалости,

Облегчения и любви.

Ты же слабая, сводит икры ведь,

В сердце острое сверлецо;

Сколько можно терять, проигрывать

И пытаться держать лицо.

Как в тюрьме: отпускают влёгкую,

Если видят, что ты мертва.

Но глаза у тебя с издевкою,

И поэтому черта с два.

В целом, ты уже точно смертница,

С решетом-то таким в груди.

Но внутри еще что-то сердится.

Значит, все еще впереди.

(Автор — Вера Полозкова)

      Гроттер терпеть не могла только что выпавший, но уже начавший подтаивать снег — он предвещал скорое появление слякоти, мерзкой, грязно-серой жижи, превращавшей все вокруг в непонятное месиво. Но пока, он, ослепительно-белый, хрупкий и недолговечный, казалось, светился в наступающих сумерках.              Приземлившись неподалеку от избушки, Таня огляделась. Тишина. Такая тишина, что даже звук собственного дыхания слышится болезненно. Лес, не укрытый еще снежным покровом, стоял голый, черный, пугающий. Ветер, не встречая преград в виде многоэтажных зданий, вел себя здесь по-хозяйски, и моментально забирался за шиворот всякого, оказавшегося в его владениях. Именно здесь, посреди таежного леса, рядом с покосившейся, просевшей от времени избушкой, отчего-то напоминавшей острог для ссыльных, Гроттер особенно остро ощущала себя сиротой — одинокой, покинутой, ненужной. Лишней на празднике жизни. В этом проклятом месте одиночество приобретало особенный смысл.              Склепова, человек, которому действительно было до неё дело, неоднократно порывалась забрать её отсюда, выдрать из липких ручонок показного умиротворения и навязанного счастья. При всей своей ехидности и нахальности, она была честной и искренней. Настоящей. Подлинником среди суррогата. Жаль, что в сложившейся ситуации, она была бессильна.              Размышляя о своей жизни, Таня часто испытывала ощущение, что все было решено за неё, ещё до того, как она сама задумалась о возможности выбора. И теперь, оказавшись ведомой на определенном кем-то пути, она не видела своей дальнейшей жизни. Будущее не просто казалось туманным — его не было. Это даже не тупик. Это пропасть, в которую она шагнула добровольно. И день за днем, из месяца в месяц, Гроттер безмолвно и безропотно падала вниз, не находя в себе сил, признаться самой себе в ошибочности своих решений, принять болезненную реальность происходящего и бороться за право идти своей собственной дорогой.              Придерживая контрабас, становившийся на земле жутко неудобным, она побрела по запорошенной тропинке, ведущей к избе. Пытаясь подавить тошноту, болезненно сглотнула, толкнув дверь плечом. Та нехотя поддалась, надсадно скрипнув. В сенях было темно и пахло едким керосином. Старые деревянные половицы стонали даже под её небольшим весом, исключая возможность остаться незамеченной.              — Таня?              Валялкин, по всей видимости возившийся с травами, вышел ей на встречу, вытирая руки полотенцем. Он был по обыкновению строг и сдержан, только всклокоченные волосы, которые он по привычке ерошил в процессе работы, придавали ему несколько несуразный вид.              — Ты долго в этот раз, я ждал тебя еще вчера, — ветеринар нахмурился, сосредоточенно вытирая пальцы. Он не смотрел на неё, как и всегда, когда был раздражен.              — Съемки закончились почти ночью, и Гробыня уговорила меня остаться до утра. Да я и сама не хотела лететь в темноте, — она тщательно подбирала слова, осторожничала, опасаясь вызвать приступ ярости.              — Опять эта ехидна вмешивается… Как ты вообще её терпишь? Я бы уж лучше провел ночь в воздухе, чем в её доме, — он наконец-то поднял глаза и теперь вглядывался в её лицо.              Все ещё удерживая контрабас, Гроттер неловко пожала плечами. Валялкин, в последнее время, на дух не переносил Склепову. Беспардонная и экстремально прямолинейная, она была ему как кость в горле.              Иван не торопился забирать полетный инструмент и, чтобы разуться, его пришлось пристроить на полу. Под пристальным взглядом Валялкина, во всех движениях проступала неуклюжая неловкость — шнурки отказывались развязываться, выскальзывая из пальцев, а пола зимней куртки некстати зацепилась за лавку, заставив потерять равновесие. Таня пошатнулась, и упала бы, не подхвати её ветеринар под локоть.              — И ты всегда прилетаешь от неё какая-то странная, задумчивая… — он вернул Гроттер в вертикальное положение и смотрел на неё в упор, не ослабляя хватки.              «Живая», добавила про себя Таня, предчувствуя синяки от пальцев на своём предплечье.              — Нет, серьезно, ты давно можешь себе позволить останавливаться в гостинице, а не мотаться по чужим домам. И вообще, мне не нравится, что моя будущая жена столь близко общается с… с такой неоднозначной личностью, — в его голосе отчетливо угадывались металлические нотки.              Лицо Валялкина было так близко, что его горячее дыхание обжигающе ощущалось на холодной, с мороза, коже. Мужчина разжал пальцы и отступил. Отшвырнув на лавку грязное полотенце, он бросил на Гроттер еще один пытливый взгляд и направился в комнату, походу сообщив, что ужин ждет на столе. Когда его шаги стихли, Таня вдруг поняла, что все это время стояла, затаив дыхание.              

***

             Гречневая каша, холодная и сухая, упорно отказывалась глотаться, а квашеная капуста тошнотворно воняла кислотой. Пока Гроттер старательное и чрезмерно долго пережевывала свой скудный ужин, которому она с удовольствием предпочла бы стопку граппы и сон, Валялкин читал, расположившись в затертом кресле у печки. Весь его вид излучал расслабленность и спокойствие, однако напряжение, витавшее в воздухе, было практически осязаемым, хоть ложкой ешь. Каша, даже тщательно пережеванная, царапала глотку и норовила полезть обратно. Черт, и почему нельзя сварить суп? Или хотя бы обычный мясной бульон? Он ведь знает, что у нее есть некоторые проблемы… С тоской вспоминая наваристый и ароматный бульон, заботливо сваренный Гломовым перед её отлетом, Таня зачерпнула очередную ложку гречки.       Валялкин со вздохом отложил книгу и перевел взгляд на девушку.              — Не хочешь мне сказать, зачем ты опять красилась?              Ложка застыла в воздухе, так и не достигнув рта.              — В смысле зачем? Для съемок приходится, ну и люди на улице узнают, не хотелось бы чтобы от меня шарахались. Да и слухи могут поползти… — вопрос, с виду простой, явно был с подвохом.              Мужчина встал и, подойдя ближе к печи, принялся неторопливо подкладывать дрова.              — Мне кажется, мы уже обсуждали эту проблему. Во-первых, ты слишком много внимания уделяешь внешности. А во-вторых, для того, чтобы нормально выглядеть, нужно нормально есть, работать и не выдумывать себе непонятные заболевания. Мы, Таня, живем здесь на полном самообеспечении и своим трудом, для того чтобы приносить пользу, и твои капризы выглядят, мягко говоря, очень эгоистично.              Началось. А она то уж надеялась, что сегодня все обойдется.              — И, кстати, когда заканчивается твой контракт? — он говорил, не отвлекаясь от своего занятия, словно между делом.              — Год истекает в мае, после чемпионата, но мне уже предложили продление на… — Валялкин не дал договорить.              — Я надеюсь, ты сообразила отказаться?              — Ммм, нет, мы сейчас находимся на этапе обсуждения условий, — какой смысл скрывать, все равно узнает. Или уже знает.              — Я так и думал. Ты понимаешь, насколько беспечно себя ведешь? Когда ты захотела доучиться, я это понял. Стерпел, когда ты подписала контракт, потому что надеялся, что года тебе хватит, чтобы наиграться в эту светскую мишуру, даже подыгрывал тебе, но всему есть предел. Этот цирк пора заканчивать. Твой дом здесь, но ты все время где-то. Так не пойдет. Тебе давно пора взять себя в руки и заняться делом, которое действительно имеет смысл, — закончив с дровами, Иван приблизился и сел рядом, — К тому же, мы ведь скоро поженимся, и тогда можно будет задуматься о детях. Ты ведь хочешь ребенка? — он приобнял рыжую за плечи и, притянув к себе, чмокнул в макушку.              — Наверное… Я как-то еще не задумывалась, — тошнота сдавила гортань и слова давались с трудом.              — Ну так самое время задуматься. Я думаю, ты станешь прекрасной мамой, когда наконец-то отбросишь свои подростковые прихоти, — он сильнее сжал плечо и, уткнувшись носом в рыжие волосы, доверительным шепотом добавил, — Ты, кстати, опять забыла снять перстень.       

***

      

      Это все странно. Очень странно.              Гроттер захлопнула дверь в единственную отдельную комнату в избе и опустилась на кровать. Запустив пальцы в волосы, сдавила холодными ладонями виски. В этом месте, в этой чертовой избе, реальность искажалась, словно смотришь на мир через грязное, в разводах, стекло. Закрыв глаза и слегка надавив на них ладонями, попыталась унять поток сумбурных мыслей.              Если бы кто-то спросил её, что происходит, она не нашлась бы, что ответить. Да ничего не происходит, все как обычно. Только она разваливается на куски, рассыпается сотнями осколков, утрачивает свою сущность, теряет себя.              Завалившись на кровать поверх покрывала, уставилась в потолок. В голове сам собой возник недавний разговор с академиком.              — Я хочу вернуться в Тибидохс, — девушка смотрела на Сарданапала, словно ожидая поддержки.              — В Тибидохс? Почему? У вас с Иваном что-то произошло, вы ведь собираетесь пожениться? — глава школы волшебников смотрел на неё устало.              — Я… Я не знаю. Но я больше так не могу. С того момента, как я улетела к нему, все изменилось. Я не могу объяснить почему, но там — я погибаю, — подобрать слова было сложно, особенно учитывая, что говорить их приходилось не кому-нибудь, а академику.              — Мне думается, Таня, что ты себя накручиваешь. Да, тебе, в силу твоего характера, сложно привыкнуть к новой жизни, но, девочка, неужели ты думала, что путь к свету бывает легким? — мужчина снял очки и отложил их в сторону, — Видишь ли, даже маленькие шаги в верном направлении требуют значительных усилий, а тебе, учитывая твой темный потенциал, все дается особенно сложно. Но, я уверен, ты идешь правильной дорогой и сделала верный выбор, просто нужно немного терпения и времени. Так что не углубляйся в самокопания, у тебя скоро свадьба, твой любимый человек рядом, что еще нужно для счастья? — он улыбнулся ей искренне и открыто, только во взгляде, почему-то, сквозил холодок, — Я надеюсь, ты меня услышала?              — Услышала, — в собственном голосе звучало отчаянье.              После того разговора, она направилась к драконьим ангарам, где долго сидела, уткнувшись лбом в теплый, терпко пахнущий бок Гоярына.              — Я уж думал больше не заглянешь, — Соловей появился в приоткрытом проходе.              Гроттер подняла к нему лицо, мертвенно-бледное, с припухшими, красными глазами, ничего не выражающее.              Старый тренер приблизился и грузно сел рядом, облокотившись спиной о драконий бок.              — Значит, все ещё хуже, чем я думал, — он первым заговорил после долгого молчания.              — Свадьба состоится в Магфорде, сразу после чемпионата. Я надеюсь, Вы отведете меня к алтарю? Вполне вероятно, кстати, что это будет наша с Вами последняя встреча, — девушка вымученно улыбнулась.              Соловей смотрел вопросительно и непонимающе.              — Мой будущий муж против моих… увлечений. Так что с драконболом, вероятнее всего, будет покончено почти сразу. Может еще год, при большом везении. А потом все — тайга, звери и забвение.              Старый тренер развернулся к ней и пару раз хорошенько встряхнул, сжав руками её плечи.              — Гроттер, что ты несешь?! Ты себя вообще слышишь? — он выглядел почти испуганно, — Бери свой контрабас, я дам тебе денег, если нужно, и улетай куда глаза глядят, Склепова тебе поможет, я знаю. Или, если ты сама не в состоянии, я могу спрятать тебя так, что никто не найдет. Пересидишь год-другой, пока все не успокоится. У тебя же целая жизнь впереди, а ты себя похоронить решила!..              — Путь к свету не бывает легким, Соловей Одихмантьевич, а истинная любовь требует жертв и самоотверженности.              Веки наливались тяжестью, увлекая в сонную бездну. Напоследок, на грани сна и сознания, промелькнула мысль — «Валялкин ведь даже не знает, что у меня уже давно только красные искры».