Тени в раю

Я читал много книг, но тебя я прочесть не смог. Я писал много строк, но тебя написать нельзя. Просто ты каждый раз появлялась под эпилог, Независимой тенью сквозь строчки мои скользя. Я чертил на стене путь от комнаты до тебя, Рисовал твои руки на жёлтых страницах книг, И ужасно боялся нечаянно потерять Эту хрупкую связь, возникающую на миг. Снова выучив буквы, я тщетно слагал слова: Получалось лишь имя, звучащее как табу. Видно, формулу счастья случайно настиг провал, Ибо счастье моё умещалось в цепочке букв. Я любил тебя? Боже, конечно же, я любил. Но не так, как народ любит музыку и вино. Если я был ранением, ты была – белый бинт, Между жизнью и смертью связующее звено. И от этой любви можно было сойти с ума. От себя самого навсегда совершить побег. И я дал себе слово: за месяц создать роман, Где не будет ни строчки, написанной о тебе. Я творил день за днём, я писал обо всем подряд, Мой роман превращался в бессмертную ленту слов. Так прошло сорок дней. И однажды под вечер я Окончательно понял: роман, наконец, готов. Но когда я открыл его, сделав глубокий вдох, Залегла сеть морщин в уголках потемневших глаз. Ведь на каждой странице, исписанной от и до, Было имя твоё, повторенное сотни раз.                     

(Автор – Владимир Листомиров)

      

      Питер.       Город дворцов и площадей, театров и музеев. Город ветров, промозглой слякоти и дождя со снегом, большую часть времени укрытый густой пелериной облаков и туч. Несломленный, несгибаемый, непокоренный.       Санкт-Петербург, город на Неве.              Питер встретил ледяным дождем и наледью на тротуарах. Строгий, монументальный, даже давящий своим величием, ночью казалсятревожным и зловещим. Непогода загнала людей в их коммунальные пещерки, обнажив центральные улицы, обычно кишащие жизнью.       Величественный в свете солнца дворец Нарышкиных-Шуваловых, сейчас, промозглой декабрьской ночью, казался несколько куцым и казенным, даже невзрачным.       Парадный вход заперт, конечно же.       Подняв высокий воротник пальто, усмехнулся. Холода не чувствует, но все равно от такой погоды жутко неуютно. Размяк.       Подойдя ближе к двери, несколько раз ударил по ней тростью, нашаривая в пустом здании сознание ночного охранника и заставляя его нужным образом откликнуться на гулкие и громкие, в ночной тишине, удары. Не хотелось бы оставлять на двери свои следы.       Спустя несколько минут дверь с глухим щелчком отворилась. За ней стоял, вперившись в пространство пустым взглядом, невысокий мужчина за пятьдесят.       - По парадной лестнице на второй этаж, Синяя гостиная, - сообщил он бесцветным голосом.       - Благодарю, иди досыпай, - повелительный голос, бархатистый, обволакивающий, лишающий воли, казалось был осязаемым в звенящей густой тишине и почему-то не отдавался эхом.       Охранник кивнул и быстрым шагом удалился восвояси.       Как же легко манипулировать сознанием обывателя. Неглубокое и вязкое, как холодный позавчерашний бульон, оно принимало любое вмешательство как должное, не сопротивляясь. Даже обидно.       Парадная лестница вывела в нужный зал.       Мда, по сравнению с хранилищем артефактов, нынешняя прогулка просто детский лепет. Однако же каков хитрец, спрятать такую вещицу, выставив на всеобщее обозрение. Умно, ничего не скажешь. Сам бы он, конечно, не догадался.       О, а вот и оно, неприметное на фоне остальных экспонатов. «Курочка».* Хитро, хитро. Даже защитных заклятий нету, вызвали бы подозрения у любого мага.       Аида будет довольна.              

***

      Дверь магпункта, скрипнувшая от неуверенного толчка, слегка приоткрылась, и, покачнувшись, замерла. Сквозь образовавшуюся щель виднелся ряд больничных коек да кусок узкого незанавешенного оконца.       Тишина - похоже она спит.       Из-за двери вдруг послышался негромкий, хрипловатый смех, прозвучавший в ночномбезмолвии неожиданно и жутко.       Отворив дверь до конца, неспешно вошел, встретившись с пронзительным взглядом. Как и в прошлый раз Гроттер сидела на кровати, кутаясь в одеяло, освещаемая теперь лишь тусклым, подрагивающим пламенем свечи, стоявшей на прикроватной тумбочке.       Глаза её лихорадочно блестели, а уголок четко очерченных губ, изломанных судорожной ухмылкой, беспорядочно подергивался.       - Это ведь уже было, да? Точно было… Как всегда - все повторяется!.. – девушка кутается в одеяло плотнее и быстро облизывает пересохшие губы.       Красива. Даже сейчас.       Минуты молчания тянутся, но никто не спешит его нарушить. Некуда больше спешить - везде уже опоздали.       - Было, только так давно, что уже считай, что и не было, - наконец негромко отвечает некромаг.       Болезненное и вместе с тем восхитительное воспоминание о том, как он точно также, как и сейчас, ночью, пробирался к ней в Магфордский магпункт, исподтишка наблюдая, как она гадает на пламени свечи, вспыхнуло в памяти. Тогда казалось, что все для них еще возможно, что они обязательно сбудутся, что Таня решится, непременно решится, услышит, поймет, поверит…Он и не сомневался в этом, ведь даже в перенасыщенном озоном воздухе тогда витал непередаваемо-волшебный аромат предчувствия их взаимности. Сколько воды утекло с тех пор…       - И то верно, давно. Да и людей, тех, что были, нет уже, сгинули, - отрывисто шепчет рыжая, сбрасывая с плеч одеяло и скользяще проводя по лицу подрагивающей ладонью, стараясь подавить нервный смешок.- Что это у тебя?       - Это? – вытянув вперед руку с увесистой картонной коробкой, уточняет Бейбарсов, радуясь, что она таки заметила, - Это торт, мой любимый, Киевский.        Гроттер удивленно приподняла брови.       - Торт? –девушка смотрит на коробку удивленно, будто не понимая, что происходит. – Зачем?       - Как зачем? – Бейбарсов изобразил на лице неподдельное удивление. – Чтобы есть конечно.       Нехитрый план его состоял в том, чтобы переключить направление мыслей, разрушительным ураганом бушующих в голове Гроттер, на нечто незначительное, но приятное, сместив их вектор с внутреннего на внешнее, и, судя по растерянно-недоверчивому выражению лица рыжеволосой, ему это удалось.       - А… а как же мы будем его есть? Тут ведь нет ничего – ни стола, ни тарелок…       - Да просто будем есть, руками, только чай сейчас наколдую.       Некромаг поставил перевязанную тесьмой коробку на кровать, прямо напротив поджатых к груди Таниных коленей, после чего, прищелкнув пальцами, телепортировал на прикроватную тумбочку пышущий жаром чайничек облепихового чая и две небольшие чашки, которых теперь так и не дождутся истеричного вида дамы в маленьком Ростовском ресторанчике.       - Ну же, открывай, чай уже стынет, - негромко проговорил мужчина, указывая глазами на коробку.       Гроттер, настороженно взглянув на него исподлобья, потянулась к тесемке, а затем, развязав её, сняла картонную крышку.       - И правда, торт, - девушка удивленно вскинула глаза на некромага.       - А ты сомневалась?       - Сомневалась? Да нет… я… просто как-то неожиданно, - смутилась рыжая.       Склонившись над тортом, Бейбарсов отломил рукой небольшой кусочек и под пристальным взглядом изумрудных глаз отправил его в рот, зажмурившись от удовольствия.       Внимательно проследив за действиями некромага, Гроттер сглотнула и неуверенной рукой повторила его незатейливые манипуляции и, вдруг, хихикнула.       - Никогда не задумывалась о том, что торт можно есть просто руками, – на лице девушки расцвела озорная улыбка. – Кажется, так даже вкуснее.       Повисшее в воздухе напряжение начинало рассеиваться.       - А ты почему не ешь?       - Я же тебе принес, сам-то я его уже пробовал, - некромаг, придвинув табуретку, уселся рядом с кроватью и, разлив чай по чашкам, протянул одну из них рыжеволосой.       - Целый торт мне одной?       - Ага.       - Хм, в детстве всегда хотела съесть целый торт одна, а потом как-то забыла про это,- измазавшаяся в креме девушка пыталась отломить себе кусок побольше, в то время как некромаг, сжимая в руках обжигающую чашку, не мог отвести от неё взгляда.              

      ***

      Он провел в магпункте всю ночь и покинул Тибидохс уже засветло, рискуя быть обнаруженным. Оставлять её было невыносимо, почти физически болезненно, и далось ему с огромным трудом.       Но и уйдя, телепортируя на один из мелких островков неподалеку от Буяна, запрыгивая в ступу и набирая высоту, автоматически, на уровне рефлексов, обходя воздушные ямы, он оставался там, на жестком деревянном табурете рядом с больничной койкой.       В ту ночь они проговорили до самого рассвета. Таня часто теряла мысль, сбивалась, резко переходя на другую тему или внезапно замолкала, словно испугавшись чего-то и начиная плакать. Перепады её настроения были непредсказуемы и, судя по всему, неконтролируемы.       Уже под утро, забывшаяся тревожным сном, она металась по кровати, словно пытаясь вырваться из незримых оков. При применении зелий на основе дурман-травы любое магическое вмешательство крайне нежелательно, но смотреть на её страдания не было сил. Склонившись, он подул ей на лоб, отгоняя дурные сны, и, не сдержавшись, едва ощутимо коснулся губами виска рыжеволосой.       Худое угловатое лицо, туго обтянутое истончившейся кожей, и взгляд, безумный, но, в то же время, полный болезненного понимания, пульсирующим ожогом отпечатались в сознании. Это лицо заслоняло собой всё прочее, превращая целый мир в смазанное, расплывчатое пятно. Можно ли в одном единственном лице находить смысл существования и наивысшую ценность? Можно ли в глазах одного человека видеть страшную тайну и величайшее откровение?       Глеб знал наверняка – можно.              

***

      Он приходил в магпункт каждую ночь. Помогал Ягге кормить Гроттер, когда та отказывалась принимать пищу, расчесывал спутанные рыжие волосы, согревал холодные, доверчиво протянутые ему ладошки своим дыханием и, даже, иногда убаюкивал всхлипывающую девушку в своих объятьях.       Гроттер не помнила того, что он приходил вчера и не ждала, что придет завтра, иногда она даже не узнавала его, но он приходил. Каждую ночь он приносил сладости и фрукты, слушал несвязный лепет или тягостные, мучительные речи рыжеволосой драконболистки и пытался убедить ее в том, что все обязательно будет хорошо.        Потому, что иначе и быть не может.       Хм, забавно. Он не мог предположить светлое будущее даже для себя, но ей клятвенно его обещал.       В новогоднюю ночь Гроттер охватил приступ паники. Мечась по кровати, она исцарапала себе лицо и шею в кровь, не могла ни есть ни пить из-за постоянных приступов тошноты и судорожно хватала ртом воздух, словно задыхаясь.       Хватаясь за его рубашку до треска швов и пытаясь сдержать рвотные позывы, хрипло шептала: «Не могу, не могу больше!.. Я не понимаю, не знаю, что происходит, но это не выносимо… Не могу так жить!Я разваливаюсь, рассыпаюсь на куски, понимаешь!? Не отдавай меня, слышишь? Не отдавай, лучше убей!..».       Ягге качала головой и отводила глаза, стараясь не смотреть на мучения девушки – она и так сделала для неё все, что могла, не привязывать же Гроттер в конце-то концов.       Некромаг же еще никогда, никогда в жизни не чувствовал себя столь беспомощным. Даже скрываясь от Магщества с раздирателями, даже умирая в железнодорожной будке, даже у тетки в Нижнем, лишившись магии и вскрывая вены – никогда еще он так остро не чувствовал свое бессилие перед обстоятельствами.       Все что он мог, прижимая к себе хрупкое тело и пытаясь не дать Гроттер причинить себе вред – стирать пальцами горячие слезы с её скул, время от времени подносить к губам стакан с водой, заставляя сделать хотя бы глоток, и шёпотом, на ухо обещать: «Я не отдам, клянусь, не отдам, ты только живи, пожалуйста, я ведь не смогу, не выживу, если тебя не будет. Вот увидишь, ты поправишься, и я увезу тебя к морю, туда где нас никто не найдет».       Он рассказывал ей про солнечную Италию и крошечный городок, затерявшийся в скалах, в котором он ни разу не был, но куда всегда хотел отвезти её. О том, что все люди там – беззаботные и счастливые, пьют вино на открытых террасах и танцуют прямо на площади, о том какое там ласковое море и огромное солнце на закате, и как кажется, что едва оно коснется кромки воды - та зашипит.       Гроттер слушала недоверчиво и жадно вглядывалась в глаза некромага, но всхлипывала все тише и кажется начинала засыпать.       Жаль она этого не вспомнит. Очень жаль.