Молоко

-Вечер добрый, Иннокентий. Кудрявая голова в шапке с помпоном забавно вертится из стороны в сторону, пытаясь определить источник звука. Оборачивается, наконец, являя ему привычную, чуть испуганную мордашку: -Добрый, к-конечно. Почему бы ему не быть добрым, вечеру-то, — не изменяя любимой привычке, Кеша, волнуясь, начинает нести тарабарщину, -Я вот тут прогу-уливаюсь, воздухом свежим после работы дышу…а…вы? «А я тебя, вот, поджидаю» — хочется ответить Роману, чтобы и без того огромные под толстыми линзами глаза распахнулись ещё больше. -Во-первых, не «вы», а «ты», -поправляет мягко, но настойчиво, -Мы же договаривались. Забыть успел? -Ой. Извинит…извини, -Кеша поправляется сам и поправляет шапку, чуть морщась, -И в правду забыл. Я в последнее время вообще весь какой-то растерянно-рассеянный, да… А что во-вторых? -А во-вторых, — из кармана пальто, словно из шляпы фокусника, Роман вытягивает сложенный вдвое берет, -Действительно внимательнее тебе надо быть, инженер, вот что. Узнаёшь пропажу? Кажется, на Иннокентии сиять от радости начинает даже пресловутый помпон, который, впрочем, быстро оказывается не у дел: -Беретик мой! — забыв о давешней боязливости, он в два прыжка оказывается рядом, останавливаясь буквально в десятке сантиметров. С явным наслаждением стягивает шапку, ероша светлые кудряшки. -Вот это хорошо, вот это просто отлично, что он нашёлся. А то я шапочку эту не люб…то есть не очень люблю, но ношу, но не часто. Её мне Особа подарила, хорошая очень, но чесучая до ужаса — представляешь? Шерстяная, потому что, наверное…-водрузив на голову новый головной убор, он радостно жмурится, -Так, конечно, совсем другое дело. Спасибо тебе преогромное! Роман как раз пытается осмыслить весь массив свалившейся информации, когда Кеша на секунду замолкает и наклоняется, чтобы заключить его в короткие, крепкие объятия. Тут же, впрочем, отстраняется. -Эт-то, кажется, лишнее было. -Когда кажется, надо…-с трудом отведя взгляд и титаническим усилием собрав разбегающиеся мысли в кучу, Роман припечатывает, как ему кажется, вполне уверено: -Уточнять, короче, надо. Нормально всё, инженер, выдыхай. Прогуляемся немного? И Иннокентий выдыхает. Улыбаясь, снова заводит свою шарманку про погоду, предсказуемое, но неприятно похолодание к осени и отпуск, который как не дали летом, так вряд ли дадут и сейчас. Роман не особо любит болтунов, но Кешино щебетание не раздражает — скорее, органично заполняет тишину, вытесняя извечно висящее между ними напряжение. -Вот я ему и говорю: «Вы, Виктор Сергеевич, в своём уме вообще, или в чужом каком-то?» -они бредут неторопливо, подстраиваясь под темп коляски, но катить её Иннокентий не пытается, за что Роман ему молчаливо благодарен, -Ну, не совсем так, конечно, сказал. Я же вообще человек некомф…неконфликтный, на самом деле. -Это уж точно, -Роман не может удержаться от маленькой подколки — ухмыльнувшись, кивает на свои неподвижные ноги. На самом деле, обиды за это он давно не держит — сам, как-никак, пытался когда-то ещё безымянного для себя инженера со свету сжить, пусть и не своими руками. Так что честно всё, зуб за зуб, как говорится… Злился, конечно, первое время после «Канарейки» — то ли на то, что ханурик-интеллигентишка вообще посмел такую выверенную расправу над целой бандой учинить, то ли на то, что добить его не смог — рука в последний момент дрогнула, сбивая прицел с сердца к поясничному отделу, в общем — было за что. Вынашивал даже какие-то мстительные планы, да только не до того стало — сначала идейку с кладбищем провернуть надо было, дела свои и банды уладить, потом Нателла в президентки наметилась, опять же… Воспоминание о том жутком состоянии беспомощности, которое охватило его в день выборов после безобидного просмотра «Слёз сентября», заставляет невольно поёжиться. Фиг знает, что эта бешеная там учудила, но в себя он тогда пришёл только в избирательном участке, с заполненным бюллетенем в руках и знакомым до скрипящих зубов лицом перед глазами. Решил тогда ещё почему-то, что это всё его, инженеровых рук дело, и устроил сумасшедшую погоню, велев Васе гнать так, словно от этого зависела их жизнь. А потом чуть не поплатился этой самой жизнью снова, когда обе машины на скорости влетели в тёмную водную гладь, неотвратимо опускаясь на дно, словно детские металлические модельки — он сам покупал такие Максу на блошинке, когда тот был совсем маленьким. Да, почему-то именно об этих детских машинках он и думал тогда, с остервенением дёргая ручку двери «шестисотого», прекрасно понимая, впрочем, что самому ему всё равно не выбраться. О них, и ещё немного о самом сыне, который уже должен был выбраться на берег — обязательно должен, он ведь лично учил его плавать. И неукоснительно выполнять приказы — последнее «Валите, быстро!», которое он успел крикнуть пацанам перед погружением в воду, было исполнено в лучшем виде, что не могло не радовать, но помощи теперь ждать было не откуда, и свои шансы на выживание Роман оценивал трезво. Как оказалось — просчитался. Не учёл, что одна упрямая лупоглазая личность не только сама выберется из металлической ловушки, но и его полезет выручать — вот так просто, без выставления условий и шантажа, просто потому, что «Так надо» и «Ну чего ты, никого нельзя в беде бросать, даже если он бандитник». Ну, во всяком случае, примерно так инженер ответил на хриплое после кашля «Почему?», когда вытащил их обоих на берег. Посмотрел ещё так удивлённо, мол, а что, можно было как-то по-другому поступить? Возможно, именно в этот момент Рому и закоротило. Так сильно, что он даже на своих нарычал, чтобы оружие убрали, и долго ещё всякую ересь нёс — что-то там про спасение утопающих и ответные услуги, лишь бы в глаза эти светло-карие, с солнечными бликами, подольше смотреть. А может, и раньше. Не в его привычках было о таких вещах думать. В общем, как-то так всё и закрутилось у них — начали с бесконечных игр со смертью, да ими же, в сущности, и продолжили — то на банкете чуть вместе не взорвались, то товарища милиционера, изрешечённого пулями, по ночным буеракам возили. (С ним, кстати, интересно вышло — исчез труп на следующий день, словно и не было. Гвидон, художник-целитель этот сумасшедший, только нервно глазками бегал и руками разводил — был полковник, да всплыл, сам он видеть не видел и знать не знает, куда делся. На более настойчивые просьбы объясниться собак на бедных пацанов спустил — те говорили, что еле ноги унесли от этой своры. Пришлось им, в общем, пустой гроб в землю опускать — со всеми почестями, конечно. Только вот никто толком проститься и не пришёл. Город будто забыл о Жилине, даже вечно таскающийся с ним где-то рядом Игорь Натальевич не соизволил выбраться из болот, чтобы поприсутствовать. Будто они все чувствовали. Будто бы понимали. У Романа от таких тенденций холодел загривок, хотя и не верил он, конечно, во все эти суеверные глупости.) -Я…не помню даже, что тогда было, -Кеша мгновенно тускнеет, обхватывает себя руками, будто прячась. Режуще-белый свет фонаря, под которым они остановились, обостряет беспокойные тени на вновь побледневшем лице. -Правда, не вспоминается совсем. Вроде бы разозлился просто сильно, ну, насчёт билета, потом что-то делал, куда-то х-ходил… Только снег хорошо запомнился, красивый такой, крупными хлопьями падал. Когда он замолкает, тишина обрушивается на них с тройным усердием. Роман смотрит пристально, завороженно, но никак не может взять в толк, что нужно делать в такой ситуации. Любые слова, как ему кажется, прозвучат глупо и неуместно, тут бы встать и обнять решительно, чтобы сразу стало понятно — ерунда это всё, было и было, прошло. Может, и не по-пацански это — плевать, кто столько раз как он по тонкой грани ходил, тот, как говорится, сам теперь себе порядок и закон. Да, так, пожалуй, было бы правильно. Только вот чёртовы ноги… Прокашлявшись, он всё же выдавливает из себя хриплое, неловкое: -Да что ты, придумал тоже. Забыли давно, ушла история. -Нет, -Кеша упрямо мотает головой, хмурится каким-то своим мыслям, -Плохой я всё-таки человек, получается, даром что не бандит. С-сам с головой своей не дружу, а людям…человеку…тебе потом страдать и в кресле всю жизнь сидеть, что ли? -Может, и не придётся…всю жизнь-то, -на пару тяжёлых секунд Роману кажется, что человек перед ним сейчас расплачется, и от этого становится как-то особенно неуютно, -Изобретут где-нибудь в Америке или даже в твоём любимом НИИ какую-нибудь пилюлю, и поставлюсь сразу на ноги. А про плохого и думать забудь, понял? Сомнительный аргумент действует на Иннокентия неожиданно хорошо — губы и руки перестают дрожать, и весь он как-то расслабляется, оттаивает. Задумчиво окидывает Рому взглядом и всплёскивает руками, будто спохватившись: -Ты, наверное, зам-мёрз совсем, нос вон какой красный! Теплее надо одеваться, на дворе давно не женское лето, ты чего… Вот, держи, -сняв с себя тёплый клетчатый шарф, он решительно накрывает им чужую шею, предупреждающе отмахиваясь от не успевших прозвучать возражений: -У меня же беретик есть, не холодно. Да и пришли мы уже почти — вон же мой дом, стоит, хороший. З-загулялись. Шарф уютно пахнет средством от моли и каким-то дешёвым одеколоном, и его владелец улыбается так обезоруживающе, что Роман тоже поневоле дёргает уголки губ вверх. -Его тебе тоже Особа подарила? -Нет, этот я себе сам…сам себе купил. Мы же с ней, с Особой, уже почти месяц как не вместе, а на улице о-очень уже холодно, — Иннокентий отвечает немного грустно, но особого переживания Рома в его голосе не улавливает, -Она, наверное, кому-то другому теперь подарки дарит. Ну, тому, к кому от меня ушла. -Объяснила хоть причины такого поведения? — Роман понимающе кивает, думая о том, сколько переживаний это расставание принесло Кеше — с его-то тонкой душевной организацией. И в том же время где-то внутри разливается тайная, как сказал бы сам инженер, «крысиная» радость, о причинах которой он пока решает не задумываться. -Сказала, что я очень хороший, -лицо Кеши сводит, как от зубной боли, -Но можно было быть и получше. Д-денег там больше зарабатывать, в рестораны чаще водить… -Ничего себе запросики. -Ага… Впереди уже маячит знакомая подъездная лампочка, поэтому на этот раз неловкого молчания получается избежать. Иннокентий встряхивает кудряшками, будто отгоняя тоску, протягивает руку на прощание — на этот раз вполне уверенно: -Я пойду, меня дома котик ждёт, его мне Особа тоже оставила — чтобы не так тоскливо было, н-наверное. Надо его покормить скорее, погладить… Но я очень, прям очень рад, что мы вот так с тобой погуляли. Я гулять вообще люблю, особенно с друзьями, а мы ведь теперь с тобой… -Кто много болтает, тот…ворона в рот залетит, в общем, -Роман не дослушивает — подъезжает ближе и берёт чужую ладонь в свою. Держит, кажется, чуть дольше, чем положено, -Рад был…увидеться. Звони, если что, мой номер у тебя имеется. То, что шея до сих пор находится в подозрительном тепле, до Романа доходит только тогда, когда спина в коричневом пальто уже почти достигает подъездного крыльца. -Инженер! Тьфу ты… Иннокентий! — когда Кеша оборачивается, он молча демонстрирует ему край клетчатой ткани. -Ой! Ну ничего, в потом отд-дашь, а то замёрзнешь же. -А ну…подошёл и забрал! -В следующий раз! Как ты там говоришь… До связи! — кажется, перед тем как скрыться за подъездной дверью, инженер заговорщицки подмигивает ему. Оставшись наедине с промозглыми осенними сумерками, Роман качает головой со смесью весёлой злости и восхищения. *** Ровно через три дня, сразу после полуночи, сонный Макс заглядывает к нему в спальню с трезвонящим телефоном: -Судя по номеру, это тебя. Видимо, что-то срочное… Роман обманчиво-спокойно кивает, и, внутренне подобравшись, отвечает на звонок: -Что-то случилось, инженер? Куда подъехать? -Да нет же, -голос в трубке звучит взволнованно, но не испуганно, -Я…помнишь, ты говорил, что если бы для твоих н-ног, ну…лекарство появилось, ты бы обязательно попробовал? Роман чувствует, как сердце, наличие которого он вполне успешно скрывает, начинает биться чаще. -Допустим… Есть предложения?