Последние дни моей жизни

Когда мы остановились, на улице был уже вечер. Просыпаясь, я долго не мог понять, где нахожусь. Мягкая постель, запах чужой еды, яркий свет, пробивающийся сквозь занавески. Я резко сел, сердце забилось быстрее. В углу комнаты сидела женщина, не отрывая глаз от пистолета, который она методично чистила. Это была моя будущая нянька. В голове мелькнула паника: “Где я? Что случилось?”  Как только я сел на кровати, она переключила внимание на меня и поднялась с дивана. — Диди сказал тебя привести, как проснёшься. — Кто такой Диди? — Человек, который спас твою задницу. Собирайся. Меня привели на кухню. Диди стоял у плиты и что-то готовил, но на столах я отчётливо видел блеск ножей, стали, пуль и винтовок. Запах жареного мяса казался мне чуждым в окружении оружия. Он улыбнулся, протягивая тарелку с блинами, но его улыбка не достигала глаз. Я не знал, чего ожидать — заботы или пули в лоб. Силы воли хватило только на то, чтобы взять вилку и начать есть, стараясь не смотреть на оружие на столе. — Пришёл? — он повернулся ко мне со сковородкой, на которой допекался последний блин. — Бьянка, ты можешь быть свободна. Голоден? — последняя фраза предназначалась уже мне. Я не ел с утра, поэтому стыдливо кивнул. За столом мы сидели только вдвоём, а в углах комнаты стояли широкоплечие гиганты, которые всё время переглядывались. Как и водитель, они ничего не говорили, но я знал, что моё присутствие вызывает вопросы. У меня и самого в голове было полно вопросов. — Почему ты меня взял с собой? — наконец я подал голос, ещё не приступив к блинам. Вместо ответа он снова потрепал меня по голове и подвинул тарелку ко мне ближе. Рядом стояли варенье, какая-то неизвестная мне золотистая вязкая жидкость и растопленное масло. Я взял масло, немного поколебавшись, потому что мне стало до безумия интересно, что это за жёлтая подлива. — Ты не ешь мёд? Робб, разве дети не любят мёд? — он обратился к какому-то мужчине. Я не запомнил всех приспешников папочки, разве что самых преданных и тех, которые не померли от его пули в первые три года нашего знакомства. — Да, Босс, дети обычно любят сладкое. Я не знаю… — он заметно нервничал. А я в то время взял баночку и принялся изучать «мёд». — То есть ты хочешь сказать, что ты мне сказал предложить мелкому мёд, при этом не зная, что же всё-таки ему понравится? — он вытащил пистолет из-под пиджака и, развернувшись на подвижном стуле, наставил его на Робба, взведя курок. — Что же мне сейчас мешает пустить тебе пулю в лоб за твою халатность? — Я не мигая смотрел на дуло, направленное на человека. — Не стреляй! — я закричал. Помню, как вскочил со стула и потянул его вниз за плечо. Все в комнате так перепугались, что даже не шевелились. — Пожалуйста, не надо! Без понятия, что на меня тогда нашло, потому что этого Робба я самолично пристрелил спустя лет шесть за предательство. Но тогда я был ещё слишком мягкотелым. Папочка опустил пистолет. Он смотрел на меня, сжимающего ткань его костюма и смотрящего ему в глаза. В моих глазах не было страха. Я не знаю почему, не знаю зачем, но я обнял его. Мои маленькие детские ручки обвились вокруг его шеи и утянули вниз на уровень моего роста. В душе, а может и вслух, я повторял одни и те же слова: «не стреляй, не стреляй, не стреляй». Отбросив заряженный пистолет в сторону, он наклонился ближе к земле и поднял меня на руки. Свои кулачки я не разжимал. В комнату вошёл Николай — это тот первый секретарь, который ранее поймал меня, чуть ли не упавшего от толчка Диди. Тот вошёл и оценил обстановку. Больше всего его поразил я на руках у его босса. Тот же меня прижимал, гладил по волосам и затылку, повторяя моё имя, шептал мне его на ухо. Это было жутко. Я нашёл глазами Николая и указал взглядом на пистолет на полу. Он его подобрал и, вытащив магазин, положил на один из столов. Снова посмотрел на меня. Диди всё ещё шептал имя своей дочери, поэтому я ему ответил. Ответил, назвав папой, сказал, что всё в порядке. Я хотел отцовской любви, хотел, потому что никогда её не ощущал, хотел, потому что, хоть я его и ненавидел, что бы я ни говорил о нём, но всё же я хотел хотя бы раз это почувствовать. — Я здесь, всё хорошо. — мой детский голос звучал в тишине комнаты. Наконец Николай заговорил, окликнув Диди. Он сказал, что у папочки встреча, что ему пора идти, их ждут дела. Диди подошёл к Николаю и, к моему удивлению, передал меня ему на руки. Я почувствовал себя драгоценной куклой, хотя это было максимально странно. Словно в прострации, он забрал своё пальто и вышел. За ним последовали несколько человек, а мы с Николаем остались стоять на кухне. — А ты не робкого десятка, пацан. — с акцентом сказал он. — Опустите меня, пожалуйста, на пол, — сказал я, ощущая, как начинаю постепенно краснеть. Николай заторопился и поставил меня ногами на мягкую подушку стула. Вскоре он спросил, чем бы мне хотелось заняться. Я же ответил, что хотелось бы блинчиков. Мы снова сели за еду, а я снова начал с вопросов. — Кого он звал тогда? — Николай вздрогнул. — Вы очень похожи на покойную дочь господина. Она умерла год назад в одной из перестрелок. Он её безумно любил, эта потеря его сломила. А вы с ней… — он осёкся, — даже слишком похожи. — Это поэтому на меня все смотрят? — Уставившись на него, я не мог не заметить, как он раздвоился, поплыл, а затем и закружился. Он мне что-то говорил, а я лишь смотрел, прежде чем протянуть руку к его лицу и спросить: — Дядя, почему вас шесть? — Николай потрогал мой лоб. Я потерял сознание, поэтому дальше помню только больничную койку и иглу в вене с капельницей. Лёгкое сотрясение мозга. Та машина оставила мне «подарочек». Я медленно открыл глаза, а передо мной сидел Диди, напряжённо перебирающий пальцами. Я словно в бреду начал мотать головой, чем привлёк его внимание. Он подошёл и положил ладонь мне на лицо. — Если притворяешься, то делай это правдоподобнее, — прошептал он мне на ухо, похлопав по лицу. Я разозлился и нахмурил брови. Не такого я ожидал отношения к больному ребёнку. Шторы распахнулись, и я увидел девушку из приюта с её мужем. Она пошла ко мне, а её муж остался рядом с Диди. Я понял, что это он их вызвал. Девушка что-то мне говорила, но я будто бы и не слушал, туго перебинтованная голова всё ещё болела. Диди встал. — Ты уже уходишь? — спросил я. Раз за разом совершая свои ошибки, я уже не мог выйти из этой роли. Я стал для него его потерянным ребёнком, всем своим видом и поведением повторяя ту застреленную девочку. Если бы можно было вернуться в прошлое, первым же делом я бы ударил себя по лицу. Может дети и могут вести себя странно и необдуманно, но я был сверх кретином. Я не понимал, как сильно раню Диди своими словами, как сильно он ко мне привяжется, как сильно я об этом буду жалеть.  В машине я сидел сзади, прислонившись к холодному стеклу и не реагируя на попытки начать разговор. Случилось не просто самое страшное, случилось то, чего я подсознательно боялся с первого дня в приюте. Меня кто-то выбрал. Меня выбрали, когда я этого не просил, меня взяли в семью, которая мне не нужна, меня везут туда, куда я не хочу, меня делают тем, кем я не являюсь. Я не хороший сын, не стану хорошим братом, кем угодно, но это не я. Я хотел увидеть маму. Это жгучее желание впервые вырвалось из моей груди тихим стоном, это то желание, которое я прятал глубоко в душе под словом «предательство». Забыть так и не смог. Эрик, Мария, мама, дядюшка Жане — всё это было моей жизнью, а расставаться с ней я не хотел. Мама говорила молиться, когда совершаешь ошибку, молиться, когда не уверен, молиться, когда тебе нужна помощь. Я сложил руки вместе, как учили в церкви, начал читать шепотом слова, данные мамой, и начал молиться. До этого дня я никогда так не делал, я знал, что молитвы во многом не помогут, только мои действия и желания могут что-то изменить. Но, наверное, именно в моменты отчаяния люди приходят к религии, к Богу. Я молился всю дорогу, сжимая крестик на верёвочке, висящий на моей шее, сгорбившись и сложив руки вместе. Ехали мы долго, а по приезде нам навстречу выбежали из огромного дома двое детей, один примерно моего возраста, а второй значительно младше, и вышла девочка лет пятнадцати. Одного из них вы уже знаете: прыгнувший на руки своей мамы, с рыжими волосами и жестокой улыбкой, — Дэниел. Мальчик помладше, скромный и неуверенной походкой подошедший к машине, был Чак. Девочка находилась чуть поодаль, а когда вышел отец, она тут же подошла ближе. В машине остался лишь я. Мне не верилось, что это теперь мой дом. Я чувствовал себя чужим, ненужным среди этих людей. Дети, смеясь, выбегали навстречу, но для меня они были как из другого мира. Я же хотел быть с мамой. Эти мысли сжигали меня изнутри, словно угли, что невозможно погасить. Девушка потянулась к дверце, а я нажал на блокировку. Тело действовало быстрее моей головы: я заблокировал всю машину, через окно глядя на шокированных взрослых и заинтересовавшихся детей. Девочку звали Лилия, этот человек с цветочным именем подошёл ко мне и сквозь окно смотрел на меня. В её руках были запасные ключи, дубликат тех, которые отец забыл в машине и благодаря которым я и выполнил свой идиотский план. Она поболтала ими в воздухе, а затем и сняла блокировку. Открыв машину, она смотрела на меня, как и я на неё, не мигая. — Не хочешь выходить? — заговорила она и протянула мне руку. Зря я протянул ей свою. Зря я с ней заговорил. Зря она меня посчитала братом. Если бы не я, Лили могла бы быть счастливой. Если бы не она, они бы быстро забыли меня. Но они будут помнить, помнить до конца, кто стал причиной её смерти. Надеюсь, я её увижу на той стороне. Нам многое придётся обсудить, ведь в тот день мы так и не успели. А пока это была наша первая встреча. Она обняла меня, представившись моей старшей сестрой. Судьба та ещё шутница. В ней я и правда видел именно сестру. Ласковую, отзывчивую, заботящуюся обо мне, прощающую всё, что я сам себе не мог простить. Я вышел тогда из машины. И не отпустил её руку. Она мою тоже. Помню, в тот момент я повернул голову в сторону улицы, а взрослые забавно дёрнулись. Наверное, подумали, что я снова хотел сбежать. А я и хотел. Но не мог. Не только из-за того, что не знал совершенно район, но и из-за головы. Так хреново мне давно не было. Я часто падал, поэтому сотрясение не могло выбить меня из колеи, но это не означало, что я не переживал последствия. Чёртова машина и чёртов перекрёсток. Хоть я и был в больнице, это мне, впрочем, ничем не помогло. Время от времени я хмурился то ли от яркого света, то ли от боли, мне самому это было неясно, а взрослые это ещё и заметили в добавок. Детям я был представлен ещё на улице, поэтому они потеряли всякий малейший ко мне интерес сразу же. Со мной осталась только Лили, она же и подняла ненужную тревогу. Мне казалось, что факт того, что меня сбила машина, почему-то её шокировал. Родители явно ей ничего не рассказали, а моя мама бы не молчала, она не считала секреты частью воспитания. Мы все рождаемся личностями, готовыми ко всему, так она говорила, поэтому у нас не было запретных тем для разговора. Здесь же очевидно считалось, что детям необязательно знать ничего. Под «ничего» я имею в виду вообще всё, потому что этот длинный список запретов был мной забыт или потерян ещё в первые секунды. Чак прятался на лестнице и с просветов между ступеньками сверлил меня взглядом. Дэниел не отходил от родителей и меня словно не замечал. Моника — это моя новая мама — наконец вернулась в гостиную с аптечкой. (Разве она куда-то уходила?). Мою голову снова стиснули тугие бинты, а Лили в конце завязала мне бантик из концов марли. Вместе с Паркером и Моникой я поднялся на второй этаж. Обстановка в доме была довольно богатой, теперь мне стало понятно, почему им позволили усыновить ещё одного ребёнка, учитывая, что их в доме было уже пятеро. Там было много комнат, но мы остановились у первой из них. За ней меня ждала моя комната. Их лица прямо искрились, когда я оглядел эту детскую. Комната была довольно просторной. Всё своё детство я провёл в студии в неблагополучном районе, поэтому такое пространство мне сразу показалось огромным. Мистер Пенни сидел на строго заправленной постели, рядом было много мебели, среди которых стол, несколько стульев, кресла, мягкий ковёр и шкаф для одежды. Признаю, подготовились они отлично. Мне даже казалось, что они не были уверены в своём выборе, потому что комната была в смешанных или нейтральных тонах, поэтому мысленно я проклял ту девочку, которая им не угодила. Медленно осмотрев всё, я покинул это чуждое мне место, спустившись снова вниз. Моника ходила рядом со мной, снова забавляясь пустыми разговорами. Дети бегали повсюду друг за другом, играя в догонялки, а Паркер пытался их заставить меня пригласить или поговорить со своим новым братом. Те лишь радостно убегали и игнорировали его просьбы. Лилия вернулась с кухни с широким подносом, полным печенья, поставив его на стол и приглашая всех присоединиться. Я поймал себя на мысли, что мама очень любила печь со мной, раз в месяц, но на нашем столе всегда были свежие овсяные печенья, или же, когда приходил Эрик. Эрик… Я не притронулся к подносу. Мы о чём-то говорили, прежде чем они меня спросили: — Чего бы ты хотел? Я знал, что ответить, потому что хотел этого уже довольно долго. Это не то желание, которое обычно испытывают все дети, такое как съесть мороженое, купить жвачку или поиграть в куклы. Я хотел другого. Того, что было страшно произносить вслух, того, чего я сам сделать не мог. Но попросил я другого. Я снова сказал, что хочу увидеть маму. Получив отказ, я попробовал ещё раз, но уже про Эрика. Хотя бы моего лучшего друга, хотя бы его. Лилия приобняла меня за плечи, а затем отошла в комнату с родителями. Они что-то долго обсуждали, пока я сидел один в гостиной. Дэниел давно ушёл, даже не удостоив меня взглядом, а Чак остался. Он сел рядом со мной и взял мою руку в свои ладошки. — Не грусти! Мама и папа о тебе позаботятся. — он говорил это так искренне со всей наивностью детского мировоззрения, что я не удержался от улыбки. Я-то уже давно не видел мир таким красочным, как этот малыш. Каково же это чувство, когда тебе не надо ни о чём беспокоиться? Лилия вернулась, радостно улыбаясь. Они согласились. В тот же день не получилось, поэтому они мне пообещали всё устроить завтра. Завтра ещё никогда не наступало так скоро. Ветхие дома моего района мелькали за окном, прежде чем мы въехали в другой квартал. Я видел дом Эрика и не мог усидеть на месте. Отстегнувшись, я вылетел на улицу, когда машина только затормозила. Паркер и Моника тоже вышли, но не стали мне мешать. Я подбежал к большому белому зданию, нисколько не изменившемуся со временем. В окно не было видно никого внутри, поэтому я уже хотел, как обычно, начать бросать камни, как меня окликнули. — УБЛЮДОК! — Эрик влетел в меня с необычайной скоростью откуда-то со стороны, сбив с ног. Он принялся меня избивать, поэтому, наплевав на все новые правила и приличия, я здорово ему навалял, чтобы впредь было не повадно. Я бил не сильно, потому что и он сдерживался. Это была обычная мальчишеская заварушка. Хорошая драка ещё никому не мешала. Быстро выдохшись, он упал рядом со мной, залившись смехом. Я поднял его с земли и обнял. Его рыжая макушка уткнулась мне в плечо, а я немного запачкал его футболку кровью от рассечённой губы. Отстранившись, я заметил, что он был одет не как обычно. Такие старые, для него, вещи он надевал только тогда, когда приходил ко мне домой, потому что в дорогих и брендовых вещах ходит в трущобах только на голову больной. — Ты ходил ко мне? — Эрик удивлённо покосился на стоящих в стороне «родителей». Всё-таки сложно сказать, было ли это удивление или презрение в его глазах. — Я иногда захожу к мисс Розе. Я не мог оставить её одну. — Меня словно облили ледяной водой. Даже называть причину не надо, всё и так было ясно. — Что с моей мамой? — Вопрос прозвучал слишком громко. Моника подошла к нам, заранее остановив мужа. — Привет. Я Моника, его опекун. — Эрик. — Вы что-то обсуждали по поводу его матери? Может, мне узнать что-то для вас? — Точно! Пойдём к ней! Она ужасно обрадуется при виде тебя. — Эрик пробежал немного, а затем оглянулся на меня, потому что я остался стоять на месте. — Я ей не нужен. — Словно щипцами из меня вытащили эти слова, потому что мне сразу стало невыносимо плохо. — Но я рад, что ты о ней заботишься. — Эрик дал мне пощёчину. Заслуженно. — Не смей так говорить. Почему ты пришёл ко мне вместо своей мамы? Ты и правда самый настоящий идиот. — он не мог понять, куда делся тот бесстрашный и безбашенный я. А я и сам не знал. За всё это время я ошибался, корил себя, вспоминал и снова корил. Тот я исчез уже давно, а новый был трусом. Мой маленький мужчина внутри не был так силён, чтобы и я мог быть сильным для них. Я стал слабым и ничтожным. — Эрик, да? Прости, но это мы ему не разрешили навестить маму, потому что это будет хуже для него самого, он будет намного труднее переживать расставание, если сейчас её увидит. Детский психолог и суд пока не разрешили ей посещать ребёнка. — Вы сейчас серьёзно? И для кого это будет лучше? Для вас, пытающихся запретить ему общаться со своей семьёй, или для него, который и так уже настрадался? — Он взял мою руку и, обогнув Монику, потащил за собой. — Идём, она тебя ждёт. Стоит ли говорить о том, как сильно я нервничал? Он тащил меня, несмотря на мои сопротивления, а я в конце уже и сам бежал, что есть сил. В голове я мог лишь повторять одно слово — «мама». Лестница ещё никогда не была такой длинной. Я клянусь, в тот моменты она в два раза увеличилась. Дверь открыта. Она никогда не закрывает днём. В этой тишине я слышал лишь собственное дыхание и стук сердца. Её нигде не было. В нашей маленькой квартире негде было спрятаться, поэтому я снова вернулся в прихожую, как входная дверь открылась. Стук упавшего пакета, её крик, я стоял. Когда я увидел маму, все во мне взорвалось. Словно плотина прорвалась, и эмоции хлынули наружу. Я побежал к ней, как маленький ребёнок, забыв о всех своих обещаниях быть сильным. Она обняла меня, как только могла, и я почувствовал её дрожь, её слёзы на своих волосах. Я не мог дышать — от облегчения, от страха, что снова придётся её покинуть. 'Мама,' — хотел я сказать, но слова застряли в горле. Она долго меня обнимала и плакала. Это был третий раз, когда я позволил себе слёзы. Сожалеть об этом даже не буду. Наверное, впервые за эти дни я ощутил какое-то облегчение в душе. Я снова мог дышать. Я улыбался. Она просила у меня прощения. Сто, тысячу раз я услышал это слово из её уст, но не мог ничего ответить. Что-то внутри меня не позволяло мне ей ответить. Я был обижен, но эта обида испарилась. Как я мог обижаться на маму? — Как ты сюда пришёл? Ты ведь не сбежал, да? Правда? — она выглядела обеспокоенной. Что уж говорить, я часто сбегал, но только не в этот раз, также я ей и сказал. За что получил лёгкий шлепок по затылку. — Они стоят на улице. Снова уходить, садиться в машину, смотреть, не мигая на Эрика и маму, было невыносимо. Это была не наша последняя встреча, но расставаться я нисколько не хотел. Снова переживать это просто не было сил. В машине я снова замкнулся в себе. Смотрел на дорогу, но видел перед собой только лицо матери. Знал, что возвращаюсь в дом, который никогда не станет моим, и чувствовал, как внутри нарастает тяжесть, которую не отпустить. В той квартире, что теперь стала моим «домом», было темно, а в комнате пусто.  Я слишком устал.