Последние дни моей жизни

Диди стоял напротив, поправляя тугой галстук, который так неприятно давил на кожу. На мне был дорогой костюм, элегантный и благородный чёрный цвет оттенял мои яркие глаза. Я всегда носил чёрное, это даже вошло в привычку. Наши стили с папочкой были до безумия схожи. Я невольно копировал его движения, взгляд, поведение. Это была ли копия, или же я сам начинал вести себя так же, как и он? Этот вопрос давно сидел в моей голове, заставляя меня раз за разом осознавать, кто я такой. Диди крепко затянул узел, смотря на меня и, как обычно, улыбаясь. — Не смей отворачиваться, — его слова прозвучали особенно чётко и громко, и я легко кивнул, соглашаясь с приказом. Возможно, Диди был единственным, кому я позволял указывать мне. Я сам ему разрешал собой командовать, потому что это была своего рода плата за те годы, что он был рядом. Когда он испытывал меня и моё тело, когда создавал из меня убийцу, того, кем я сейчас являюсь. Вокруг были люди, но, как и Диди, мне было плевать на них. Они лишь пыль под ногами, так он говорил. Лишь жертвы, лишь подчинённые. Недостойные даже моего взгляда в их сторону. Мы вошли в открытую железную дверь. Диди прошёл первым, а остальные ждали, пока я пройду за ним. В груди что-то неприятно кольнуло, и необъяснимое чувство начало разливаться внутри, но внешне я оставался невозмутимым. Это было самым важным — никогда не показывать эмоций. Я шагнул на каменную лестницу, ведущую глубоко под землю. Мы спускаемся в подвал? Диди не сказал, куда ведёт меня, лишь упомянул, что меня ждёт урок. Урок. Зная его, это ничем хорошим не могло закончиться, и я не ошибся. Моё тело было взвинчено, словно натянутая пружина. Пока мы спускались в тёмное, закрытое пространство, я нервно глотал слюну, глазами бегая от стены к глухой темноте впереди. Слабый свет, исходящий от мигающих ламп, не освещал до конца дорогу. Помню, как судорожно пытался находить ступеньки и не упасть. Шаги Диди, широкие и уверенные, звучали как удары молота, тогда как я чувствовал себя маленьким и неуклюжим, словно заблудившимся в ночи ребёнком. Все, что мне оставалось, — молиться, чтобы не свалиться с этой сырой, покрытой плесенью лестницы. Диди, как маяк, вёл меня вперёд, его спина казалась монолитной, а постукивание трости — ритмом, который держал меня в узде. — Ди... — прошептал я, когда в очередной раз чуть не поскользнулся, но неожиданно он остановился. — Мы на месте, — коротко произнёс он, сверкая на меня своим ярким фиолетовым взором. Я снова кивнул. Беззвучные поддакивания стали моим ответом. Я не любил говорить лишнего. Мой взгляд блуждал по комнате, улавливая очертания фигур, а нос наполнялся мерзкими запахами гнили, пота, сырости, дерьма и... крови. Кровь была повсюду. Мои ботинки хлюпали каждый раз, когда я случайно наступал в её лужи, подходя ближе к Диди. Его рука внезапно перегородила мне путь, и моя голова, уже поднятая в ужасе, была резко стиснута, затем вернулась в прежнее положение. Он держал меня крепко, не позволяя отступить, пока мимо нас не прошли трое из охраны, двигаясь к центру комнаты. Наконец, я увидел сидящего на стуле человека. Его руки и ноги были прикованы кожаными ремнями к холодному железу, голова бессильно свисала вниз. Он что-то несвязно шептал, прежде чем по нему обрушился сильный удар, и он хрипло застонал. Я дёрнулся, хотел сделать шаг назад, но Диди держал меня, пресекая любые попытки отступления. "Не смей отворачиваться", — крутилось у меня в голове, а я всё активнее вдыхал воздух через чуть приоткрытый рот, подавляя рвотный рефлекс. Сегодня мне давно уже привычны тела, запахи крови, кишок, паленой плоти или трупов, но тогда это было ужасно. Когда по телу человека пустили ток, и я видел, как его конечности рефлекторно подрагивают, мой мозг вопил о том, чтобы я закрыл глаза. Но я знал, что если позволю себе это, то разочарую Диди. Это было бы непоправимо. Он привёл меня сюда, зная, что я должен справиться. Он знал, что я выдержу, а значит, у меня не было права его подводить. Крики, стоны, хруст костей и глухие удары — всё это врезалось в мою память, пока он смотрел только на меня. Выжидал, сломаюсь ли я. Но я выдержал, под конец даже смог вдохнуть этот душный воздух, но организм взял своё. Меня вырвало прямо там, в самый последний момент. Подняв стыдливые глаза, я не нашёл во взгляде Диди никаких эмоций. Ни одобрения, ни ненависти, ни порицания — просто ничего, а это было хуже всего. Мне стало так стыдно за себя, что я даже не мог ничего ему сказать. Он ненавидел, когда я начинал оправдываться, поэтому вскоре я и перестал. Моё сознание уже тогда начало блуждать среди странных мыслей, которые ворвались в мою жизнь. Было странно осознавать, что ты владеешь тем, что для других недопустимая роскошь, что ты способен на то, что пугает и отталкивает других. Диди говорил мне об этом, но я так и не нашёл тогда ответа на вопрос, почему не мог рассказать об этом близким, почему должен был хранить этот ещё неродившийся секрет. Моя потребность уберечь их была ответом. Я никого не хотел втягивать в это, и никому не собирался прощать вмешательство в жизнь моих близких. От Диди я перенял не только умение драться. Горько усмехнувшись, можно понять, что я полностью скопировал его поведение, научился устрашать одним взглядом, и, пожалуй, яркость моих глаз лишь усиливала этот эффект. Я становился тогда совершенно другим человеком. Всё моё существо будто бы менялось — я смотрел по-другому, разговаривал по-другому, двигался по-другому. Я жил по-другому. Сова — это было больше, чем просто прозвище. Это была моя тень, то, что я чувствовал внутри, но никогда не показывал. Она пряталась за маской безразличия, за детской улыбкой, но с каждым днём, с каждым уроком Диди, Сова всё больше и больше завладевала мной. В ней я находил силу, которую не мог дать никто другой, даже Диди. Но одновременно с этим возникала та жгучая ненависть, которая бурлила внутри, не находя выхода. Диди был мне отцом. Не просто человеком, который взял меня под своё крыло, а тем, кто учил меня, кто создавал из меня того, кем я стал. Он дал мне власть, научил, как управлять страхом, как быть выше других. Я видел в его глазах одобрение, когда выполнял его поручения, когда безукоризненно следовал его инструкциям. Но с каждым разом, с каждым испытанием, я всё больше понимал, что Сова — это не просто имя. Это я сам, но другой. Сова желала свободы, хотела жить вне этих грязных подвалов, вне власти Диди, вне его безжалостного контроля. Я помню, как однажды, в самом начале, когда Диди снова принялся за очередной «урок», я внезапно ощутил странное чувство. Оно было как туман, который медленно, но уверенно окутывал мой разум. Взгляд Совы стал моим собственным, и в тот момент, когда Диди поднял руку, чтобы ударить меня за ошибку, я поймал его руку. Я не осознавал, что делаю. Моё тело двигалось само по себе, моя рука сжала его запястье с такой силой, что на секунду показалось, что я готов его сломать. Это была не моя рука. Это была рука Совы. Диди остановился, его лицо выражало смесь удивления и одобрения. Он видел во мне нечто новое, что-то, что он сам создал, но не мог полностью контролировать. Он улыбнулся, эта его хитрая, одобрительная улыбка, словно говорил: «Ты становишься тем, кем должен быть». Но в тот момент, внутри меня, Сова уже начала шептать свои слова. Она говорила о свободе, о власти, о том, что я могу быть больше, чем просто учеником Диди. Я мог стать самим Диди, даже выше него. Но что-то меня останавливало. В эти моменты, когда Сова брала верх, я чувствовал, как что-то внутри сопротивляется. Это был тот же голос, который звал Диди «папочкой», тот, кто всё ещё искал в нём отца, кого-то, кто защитит, кто научит, кто поймёт. Этот голос был слабее, он тёрся в уголке моего сознания, но всё равно существовал. И чем больше Сова захватывала контроль, тем меньше оставалось места для этого голоса. Однажды, я заметил, что стою перед зеркалом и смотрю в собственные глаза. Моё отражение будто стало чужим. Я видел там Сову. Она была холодной, безразличной, готовой уничтожить всё, что мешает её свободе. Я видел её в своих глазах, и одновременно понимал, что всё это — моё. Эта тьма, это желание власти и свободы — это я, но не тот, кем был раньше. Каждое утро, просыпаясь, я чувствовал это раздвоение всё сильнее. В один момент я был обычным мальчишкой, который хотел радоваться жизни, любить своих близких, защищать их. В другой момент я превращался в хищника, в Сову, которая готова разорвать всех на куски ради своей свободы. Этот переход происходил незаметно, словно кто-то задергивал занавес в моём сознании, и всё вокруг меняло цвет. Мир становился серым, холодным, словно в нём исчезала всякая теплота. Это был мир Совы, мир, где нет места чувствам, где есть только цели и средства для их достижения. Диди это видел. Он замечал, как я меняюсь, как в моих глазах появляется этот холодный блеск. Но он ничего не говорил. Он одобрял это. Он хотел, чтобы я стал таким. Сначала я думал, что это делает меня сильнее, что так я смогу защитить тех, кого люблю. Но чем больше Сова брала верх, тем дальше я отдалялся от всех, кто был мне дорог. Я становился чужим даже для себя. Бьянка это заметила первой. Однажды она остановила меня, когда я пытался войти в кабинет Диди. Она просто встала на моём пути и посмотрела мне в глаза. В её взгляде не было страха, только печаль и что-то вроде сожаления. Она не знала, что я уже не тот, кем был раньше. Но она видела, что я меняюсь, и это её тревожило. — Что с тобой происходит? — спросила она, мягко, но настойчиво. Я не мог ответить. Слова застряли в горле. Внутри меня шла борьба, между Совой и тем, кем я был. Я хотел сказать ей, что всё в порядке, что я справлюсь, но Сова шептала мне на ухо: «Не верь ей, она — лишь ещё один из них. Ещё один, кто хочет тебя контролировать». — Это не твоё дело, — выдавил я наконец, голос был хриплым, будто принадлежал не мне. Она продолжала смотреть на меня, а затем тихо сказала: — Я знаю, что Диди сделал с тобой. Но не позволяй ему забрать у тебя душу. Эти слова словно пронзили меня насквозь. Душу? У меня ещё осталась душа? В этот момент я понял, что всё ещё могу выбрать, кто я на самом деле. Но Сова уже пустила свои корни глубоко в моё сознание, и этот выбор становился всё сложнее. — Мне нужно идти, — сказал я, пытаясь обойти её. — Не сегодня, — сказала она и, к моему удивлению, схватила меня за руку, крепко, как будто боялась, что если отпустит, то потеряет меня навсегда. — Отпусти, — холодно ответил я, и на мгновение Сова снова взяла верх. В этом тоне не было ни намёка на прежнего меня, только леденящая безразличие. Бьянка, казалось, поняла, что потеряла меня. Её пальцы разжались, и я выдернул руку, не оглядываясь. Но внутри меня что-то сломалось. Этот момент показал, что я всё ещё могу выбрать, кем быть, но сделать этот выбор было всё труднее. Каждое взаимодействие с Бьянкой, каждый её взгляд, каждое слово, которые она произносила, действовали на меня словно капли яда, которые начинали разъедать Сову изнутри. Но чем больше я боролся, тем больше понимал, что, возможно, я уже потерян. Сова давала мне силу, давала власть, но отнимала всё, что было дорого. Бьянка это видела, Диди это знал, но никто не мог остановить то, что уже началось. Каждое утро, просыпаясь, я задавал себе один и тот же вопрос: "Кто я сегодня? Сова или тот, кем я был раньше?" Но ответ становился всё менее ясным. И в этом новом мире, созданном Диди, я начал осознавать, что, возможно, путь назад уже закрыт. Сова — вот кем я становился, вот кто выходил на свободу, постепенно формируясь в отдельную личность, убивая меня самого. Или же нет? Может, яд, выпущенный самим прозвищем "Сова", был не проклятием, а панацеей для моего отравленного сердца? Он не был против меня. Он был моей частью. Моим телом. Моими глазами. Моей душой. Мы были едины, ведь наши цели были одинаковы. Неужели и мои желания стали желаниями Совы? Неужели и он был готов покончить со всем, лишь бы обрести свободу? Свободу...