Последние дни моей жизни

Крики в ушах, звон вышибленной двери, я снова бегу. Рождённый бегать — пойман не будет. Вот вам цензурный вариант того, что я кричал бегущему позади полицейскому. Горло сжимает ледяная рука ветра, пока я стараюсь не делать сильные вдохи, проносясь мимо прохожих и машин. Крепко сжатая рука держит телефон, а на куртке — остатки краски от баллончика, выкинутого у полицейской машины. Быстро же я тогда смылся, услышав гневный свист за спиной, похожий на разрывающий голову горн. Звук этот был таким резким и противным, что меня едва не скрутило. Наверное, я был слишком чувствителен к таким звукам, но вместо того чтобы сжаться, пришлось рвануть со всех ног, уповая на то, что физическая нагрузка у того копа ограничивается походами за пончиками. Оттолкнувшись от бампера машины, я влетел в парк, петляя между деревьями, чтобы выскочить на тропу у поля, усеянного крестами. Мне оно знакомо. Кладбище Сент-Луиса... Был у меня в приходской школе монах по имени Луис, но это кладбище явно не в его честь основали, хоть он и был отличным служивым, вина мне всегда наливал больше. Это место стало для меня уже родным, ведь каждый год я приходил именно сюда. Со временем у меня даже выработалась своеобразная традиция: по два цветка асфоделуса на каждого Моего человека. Не поймите неправильно, я не имею в виду людей, что погибли под моим начальством или служили мне когда-то. Совсем нет... Мой человек — это убитый мной человек. Я не сентиментален, уж нет, поверьте, слезы у их крестов я лить не буду. Скорее всего, мной движет чувство долга и ответственности перед теми, чьи жизни я прервал. Раз мне дано такое право, то и груз перед ними ложится также на мои плечи. Я бы соврал, сказав, что мне их не жаль. Но, опять же, не в том смысле, как можно было бы подумать. Как удивительно осознавать, что на одинаковую фразу есть тысяча разных интерпретаций. Мне жаль, что они не угодили моим клиентам. Жаль, что некоторые стали случайными жертвами обстоятельств. Жаль их несчастные судьбы, что закончились таким образом. Теперь вам понятна моя мысль, друг? Вы, как наблюдатель, можете высказать своё мнение, осудить или одобрить. К сожалению, я этого уже не услышу, но вы можете донести это до мира. Люди любопытны и падки на споры по разным мнениям. Но что-то я опять ушел от темы... Тогда это было для меня пока ещё совершенно обычным местом, где очень скоро я похороню и себя. Стоило мне, мальчишке, выскочить из леса, как я тут же врезался в стоящего человека. Ох, как мне не понравилось, что он мешался у меня на пути. Горделивая осанка, серый взгляд, вонзившийся в меня, и рука, сковавшая меня на месте, — всё это вызвало во мне мгновенную ненависть и злость. — С дороги! — злобно крикнул я, но вместо ожидаемой агрессии — её я ждал всегда, уже это стало рефлексом — незнакомец лишь принялся бегло меня изучать. Что за дела? — Какой прыткий юноша, — медленно, с озорными искрами в глазах, он повернул голову назад, увидел бегущую полицию и, как я думал, решил поиздеваться надо мной, но... — В следующий раз найди себе другой холст. Беги направо, там легче затеряться. Ох, рванул я тогда как ошпаренный. Успел лишь краем уха уловить скольжение гальки под ботинками бегущих взрослых и... Как тот мужчина их задержал. Вот же удача! Ха-ха, радуюсь, будто в первый раз. Это был феноменальный побег, настолько, что без задней мысли я влетел в клуб Ди после своего марафона, входя в тот самый кабинет и... силой подавил ту безудержную радость, что буквально светилась в моей улыбке, потому что прервал снова их собрание. Снова эти кислые рожи, которые так мешали мне поделиться с Ним тем, что случилось. А Он и не спешил узнать причину моей радости, он лишь смотрел безэмоционально мне в глаза, упрекая. Опустив голову, смахнув на лоб как можно больше волос, я быстро прошмыгнул через весь кабинет, убегая в соседнюю комнату. Туда, куда мог зайти только я. Мой уголок, мой дворец, куда я так часто сбегал от Него, ожидая, парадоксально, Его прихода. Вокруг темнота, а рядом прогнулась под севшим на неё телом кровать. — Всё такой же ребёнок, — ласковая рука легла на мою голову через одеяло, а я лишь вздохнул, выпуская горячий пар, который мгновенно разогрел всё внутри моего укрытия. Я был уже не ребёнок, но так сильно всегда обижал его холод. Я всё время забывал, кто мы друг другу. Никто и одновременно всё. Мы не нуждались друг в друге постоянно, но и жить не могли без коротких визитов, нашего общего молчания или мелких и почему-то совсем неважных вопросов. На физическом и моральном плане мы настолько скрепились, что отказаться друг от друга было подобно виселице. Как смешно... Псих зависим от ублюдка, аморальности этого факта давно никто из нас не удивляется. Я уже испытывал такое. Эти чувства, это присутствие, эту заботу — всё, что придавало мне собственную значимость. Я жил чужой любовью, был воплощением, собирательным образом их ко мне отношения. Носил разные безделушки, хранил фотографии, подарки... У меня была маленькая шкатулка, куда всё идеально помещалось, но я не смог найти её в последние пару дней. Куда же она делась? Я помню, как совсем недавно крутил пропеллер маленького деревянного самолетика, который получил в 6 лет после знакомства с Эриком. Мы были детьми, а я его сломал и не смог починить... А сейчас уже нет смысла возвращать её. Да и ему, наверное, на потерянную, одну из тысячи, игрушку плевать, в отличие от меня, для которого она — память и залог чего-то большего, чем детские отношения. Моё тело постепенно леденело, но я всё же дёрнул окровавленными пальцами, на коже которых уже отпечатался рельеф асфальта. Каждая капля крови словно весила тонну, опускалась и разбивалась о моё тело. Было невозможно пошевелиться, поднять руку ещё сложнее, но мгновение за мгновением, тратя, как мне казалось, часы, я наконец схватил и крепко сжал серебряный крест на груди. Тот самый крест, который я сжимал каждый раз, когда смотрел на убитых мною, тот, что дарил мне равновесие в этом бушующем мире. Цепочка порвалась... Это была тонкая серебряная цепь, что я хранил более двадцати лет. Моя мама купила её в церкви рядом. Я помню, как она радовалась тогда. Стоило мне её надеть, как она словно завет повторяла: "Бог тебя защитит", "Он тебя услышит". Услышит..? Если и так, то как же ему надоели мои постоянные молитвы и исповедь грешника, который даже подумать о Рае не имеет права. Хотя, любое место уже будет похоже на парадиз. Земля была тем ещё адом для меня, хуже просто не может быть... Но, может, не стоит наговаривать. Как бы моя уверенность не обернулась против меня, подарив настоящий кошмар даже после смерти. Люди так боятся смерти. Обращаются в религию, ищут ответы - боятся пустоты? Как по мне, лучше ничего, чем то, что вокруг. Так спокойнее. Желанную свободу мне никогда не достичь, но спокойствие… Было бы чудесно.  Лучше ничего, чем бесконечная боль, хаос и страх, которые сопровождают нас в жизни. В пустоте хотя бы нет страданий. Это спокойствие, которого я так жаждал, но никогда не мог достичь. Желанная свобода всегда ускользала от меня, оставляя только холодные оковы, сковывающие душу и тело. Всё, что я хотел — это немного покоя. Уйти от этой жестокой реальности, от воспоминаний, которые разъедают меня изнутри. Но даже сейчас, когда я так близок к этому покою, что могу почти ощутить его, я не могу избавиться от мыслей о тех, кого оставляю позади. О тех, кто ещё живет в этом аду и продолжает бороться. И в первую очередь — о нём. О человеке, чьи руки когда-то дарили мне тепло, даже если сам он всегда оставался холодным и отстранённым. Как бы я хотел вернуться в те дни, когда наши встречи были новыми, когда я ещё не понимал, что наша связь приведёт меня к гибели. Вернуться в моменты, когда его прикосновение, его присутствие казались мне спасением от мрака, окутывающего мою душу. Когда я ещё мог верить, что это больше, чем просто взаимная зависимость, что это — настоящая привязанность, что он видит во мне нечто большее, чем инструмент для своих целей. Но теперь, лежа здесь, окровавленный и измождённый, я понимаю, что это была лишь иллюзия. Иллюзия, в которую я так отчаянно хотел верить, потому что без неё моя жизнь не имела бы смысла. Но правда всегда была рядом, змеёй, обвивающей мою душу, шепчущей на ухо, что я для него — лишь очередной пешкой. Ещё одним элементом в его бесконечной игре. И всё, что было между нами, — это лишь холодный расчёт, маскирующийся под заботу. И всё же, несмотря на всё это, я не могу его ненавидеть. Не могу отказаться от тех мгновений, когда его присутствие делало мир чуть менее ужасным. Когда его руки, пусть даже мимолётно, дарили мне то тепло, которого я так отчаянно жаждал. Возможно, это делает меня слабым. Возможно, это делает меня глупым. Но что-то внутри меня цепляется за эти воспоминания, не позволяя им исчезнуть, даже сейчас, когда моё тело постепенно сдаётся под весом боли и усталости. Как же я хочу, чтобы он был здесь. Чтобы в последний раз почувствовать его прикосновение. Чтобы услышать его голос, холодный и уверенный, который всегда умел направить меня, дать мне цель, даже если она была губительна для меня самого. Но я знаю, что он не придёт. Потому что в его мире я уже отыграл свою роль, и теперь я просто... бесполезен. Вокруг всё становится размытым. Свет, который когда-то резал глаза, теперь превращается в мягкое свечение, окутывающее меня, словно утешение перед долгожданным покоем. Я чувствую, как мои пальцы медленно разжимаются, выпуская крест, который я так отчаянно сжимал, словно он мог защитить меня от всего, что я натворил. Мир постепенно исчезает. И вместе с ним исчезают все мои страхи, сожаления и боль. Я погружаюсь в темноту, которая, как я надеюсь, принесёт мне то, чего я так долго ждал — покой. И, может быть, там, где я окажусь, не будет ни боли, ни страха, ни ненависти. Только бесконечное, спокойное ничто. Последний вздох вырывается из моих лёгких, и я, наконец, отпускаю всё. В последний момент, перед тем как сознание погружается в пустоту, я ловлю себя на мысли, что, возможно, это и есть свобода. Свобода от всего, что меня связывало, что держало меня в этом мире. Свобода, которую я так долго искал. И затем — тишина.