Последние дни моей жизни

Яркий восход. То самое мгновение начала дня, когда первый луч света режет глаза, а вокруг — тишина... Я любил такие моменты. Облокотившись на деревянные перила нашего небольшого крыльца, я вдыхал чистый для здешних мест воздух, наполненный ароматом мертвой хвои, к которой я прислонил щеку, дождя, что прошел ночью, и дыма, что я втягивал в себя, наблюдая, как ярко-красный фитиль пылает наперекор с изумительно ярким солнцем. Признаюсь вам честно, эти моменты для меня по-своему волшебны. Как абсолютную тьму, наполненную созвездиями и светом давно мертвых и далеких звезд, сменяет жаркий день, наползая на небосвод медленными и жирными пятнами. И вот перед домом — передо мной — останавливается машина, ровно в 5:40 утра. Сонный и уставший, из неё выползает Паркер, и первым делом машет мне, осуждающе посмотрев на сигарету в моей руке. Но мы оба к этому уже привыкли. Можно сказать, это эволюция одного и того же действия вместе с нашим взрослением. Сначала это были приветствия и прощания внутри дома, когда я смотрел на него со ступенек второго этажа, теперь же это стали встречи на рассвете, когда он возвращался со смены, а я, вместе с ним, уходил ко сну после ночи безмолвного и мнимого противостояния. Я поправляю сползший с плеч плед и отодвигаюсь ближе к краю, давая ему пройти. Закуриваю последнюю сигарету, понимая, что ещё один день мною выигран, когда он без слов поднимается, скрываясь в теплой тишине дома. Моя победа заключается в его молчании и настолько искреннем недоумении. Каждый раз, сокрушаясь от провала, он разбирает именно со мной свои неудачи. Со мной... с самой причиной его новой головной боли. Обсуждать с самим снайпером того тайного убийцу, которого следователи уже поговаривают прозвать неуловимым, ну разве это не волнующе? И с каким упованием мне остается только подыгрывать и строить из себя заинтересованного этим человека. Играть жажду справедливости — ну не в этом ли... моя роль? Роль, что досталась мне по року судьбы! Как бы прямо сейчас не умереть от того, насколько дух захватывает. Но мне хватило в тот момент закашляться, подавившись дымом, что уже выедал горло и щипал глаза. — Бросил бы ты, — часто раздавалось за моей спиной, а в тот момент прозвучало резко и неожиданно, но... я был уже не дома, и слова принадлежали не только что приехавшему Паркеру. Николай, развалившись в кресле, стругал из деревяшки какую-то фигурку, пока я, сидя на чем-то холодном — железном — закуривал очередную сигарету. Считая себя... кем? Кем может считать себя подросток, что курит никотин как паровоз? Взрослым? Извольте. Какой взрослый человек будет намеренно убивать себя и свои легкие, просто... потому что? Чтобы вы понимали, я пал жертвой социального фактора. И даже не школы, не СМИ, тем более не от друзей, всё шло от семьи — от тех, кто ею официально не являлся. Всё же, это была чисто моя прихоть: Ди предпочитал сигары. Я помню... как-то раз, когда всё только начиналось, мне словно претензия было озвучено, чтобы я никогда не пробовал сигареты. Его привычно спокойный тон голоса надломился одновременно с бровями, я это уловил, а прислушавшись, чуть ли не засмеялся от придирчивого "Сотри ухмылку с лица". Те слова были сказаны не с обычным безразличным советом от Ди, нет. Как всегда, он мог бросить фразу и даже не придать ей значения, но на "сейчас". Услышит или нет — волновало его не меньше — это так будоражило. Это был скорее приказ, что первым и был нарушен — чего он ещё ожидал? Его прихоти породили настоящего монстра... Жаждущего испытать себя, забирающего своё, готового идти вопреки и ломать по пути. Жнец, как я говорил себе, Идеальное творение, как убеждал Он. Он считал сигареты неестественными, пережитком человеческого потребления, испорченными примесями и новой чёрной смертью. Сигары не вредят легким, сигареты — в первую очередь. Его косвенная забота о моем здоровье могла показаться милой, если бы об этих же легких он не думал, как о работающей машине на кровавых миссиях во имя Его целей. Но... что же поделать, если мне до этого нет дела. Ах... Снова полоснуло холодом. Это был мой мотоцикл. Я тогда отмахнулся от чужих слов, намереваясь уехать, пока сам не закашлялся на его глазах от дыма вокруг. Постепенно я привык: и к горькому вкусу, и к резкому аромату, и к обжигающим ощущениям — привыкание к плохому работает словно наркотик. К своему стыду, сейчас я уже и жить не могу без настолько ядовитого никотина, чтобы ныли горло и легкие. Это многое склеивало смолой в моей памяти. В почти каждый сложный момент жизни, я был окружен смогом, проникающим в мои легкие — и это повторялось с совершенно незавидной периодичностью. Каждый раз это давало хотя бы небольшое, но ощущение тепла, а всё остальное сминалось на фоне происходящего. Заволакивалось, уходило в туманность заднего плана до момента, как моя секундная эйфория заканчивалась. Два раза я был на похоронах. Ни разу на своих. На обоих я не хотел ни видеть, ни чувствовать ничего, кроме дыма. Это успокаивало. Немного, медленно, разливаясь по венам словно наркотик. И когда тебя накрывает, ты уже готов вынести то, что тебя окружает. Что рыдания близких, что мертвое тело перед тобой, — иногда мертвое по твоей вине. Я уже мог хотя бы закурить без кашля. Когда медленно сжимаешь сигарету, подносишь зажигалку и резко вдыхаешь в себя первую порцию. У меня даже получалось. Получалось искусно, начинало переходить на творческий и эстетический уровень моей собственной удовлетворённости внешней стороной действия, как вдруг... — Что ты тут забыл? — пепел выпавшей из рук сигареты обжег мысок моих тканевых кед. От внезапности вопроса и знакомого — именно того — голоса, я был вынужден почти перестать дышать, смотря прямо в глаза Дэниелу. Подтянутый, насупившийся мальчик — ничем не лучше того, кем был те же 5 или 10 лет назад. Да, именно он... Именно это искаженное лицо извинялось передо мной той ночью за убийство. Оно приобрело ту форму, все тонкости и точности его взрослой версии, не той, что я видел перед собой, вернувшись в очертания моего паршивого детства. И сейчас — смотришь и все равно не видишь даже намека на те эмоции, что были тогда. Разве горе может настолько изменить черты лица? Может. Тот день мог бы остаться в моей памяти намного ярче и глубже, но я и понятия не имел, что ждет меня за этой встречей на улице. — Классный байк, — отпустил он в мою сторону. — Украл у кого-то? Я даже не был удивлен. Уж кто, кто, а Дэниел меня давно за ангела не считал. Словом, даже хуже. В его представлении я с первого появления в Его, по какой-то причине, доме, как был, так и остался крысой из трущоб. Он ходил по кругу, осматривал мой байк, противно причмокивая, будто прицениваясь. А может, прицеливался, заводя курок? Но ведь он не мог делать это, как я... Он не мог отстреливать неугодных из чувства страха. — Моника знает, где ты в такой час? — пользуясь единственным на данный момент преимуществом старшего брата, я пытался пристыдить его или хотя бы отвлечь внимание от себя, ничтожной личности, каковой он меня видел. — А ты с темы не перепрыгивай, — отрезал он, и в его незаурядных, но не обремененных умной мыслью глазах сквозила бесконечная требовательность. — У друга взял, — бросил я, не желая посвящать его в детали. Я и не собирался рассказывать о Ди, свалить все на воображаемого человека казалось лучшим решением, если бы мне не попался такой настырный червь. — Да у тебя друзей-то и нет, чтобы у них занимать, — выпалил он, и, как ни прискорбно, оказался прав. У меня... уже не было друзей. Эрик — да, был. И все? Даже его я, можно сказать, потерял. Я ревнивый человек. Всегда был, и этот факт, что я таковым остаюсь, беспощадно портит мои отношения с людьми. Как сказали бы бумаги психиатрического заключения, нарциссическое расстройство личности с элементами диссоциального поведения, но... тут есть огромное "но". Я не рядом с клиникой, чтобы оправдывать себя медицинскими терминами. Кому нужны эти оправдания, когда миг жизни бьет ключом? Когда можно вспомнить тех, с кем я ее провел, и оценить свою ревность как "степень", насколько сильно я ими дорожил — на какую ступень этой отвесной лестницы ступил ради них. Я всегда был рядом с Эриком. Я привык, что тот был рядом со мной. Настолько в моей голове укоренился этот мир, состоящий из двух людей, что... я не был готов, когда появился третий. Ее звали Матильда. Актриса из дешевой рекламы — таковой я встретил ее впервые, поклявшись самому себе извести ее если не со света, то от Эрика точно. Мне казалось, она была недостойной. Такое странное слово, произнесенное недостойным человеком. На самом деле это была лишь зависть. Я один так цеплялся, боялся потерять того, кто стал мне единственной заменой всего мира. Никто и не собирался меня покидать, однако... я хватался за призрачный страх, окутывая себя этим невесомым одеялом, боясь, что оно меня задавит. Матильда не была ни хороша, ни плоха, она была просто идеальна. Даже после всего, что я сделал против нее... она лишь вздохнула и обняла меня, понимая. Ну разве это... справедливо? В отношении меня, ее, Эрика... Мне кажется, я уже говорил вам о ней. Что-то память совсем стала подводить. Может ли это быть оттого, что я жалею обо всем, что между нами — по моей вине — было? Я не могу не вспоминать, не возвращаться к этому, хоть все это и осталось давно в прошлом. Я должен это отпустить — так стало бы легче, да вот только времени на это совсем не осталось. Я уже вижу, куда все идет, и мне лишь тошно представлять, как мой мозг пытается отвлечь меня от самого главного. Я вспомню, я обязан вспомнить... То, что произошло три года назад... Дэниел, он... Хоть я и отвязался от Дэниела тогда — как именно, не корите, не могу вспомнить, — я буквально поставил на себе метку. Такого пристального внимания я от него никогда в жизни не получал, да и не желал, отнюдь. Это было страшно. Страшно до параноидального бреда, до паники, до чистого, убийственного, удушающего черными сгустками страха — страха, которого, как я надеялся, я лишился уже давно, после всего, что для меня подготовила жизнь.