Последние дни моей жизни

Крепко затянув ремень на бедре, чтобы ножны не сползли при беге, я вышел из машины. Моя цель должна была вот-вот появиться в нужном месте, и я должен был действовать точно по плану. Да, мне 19, но это не значит, что я был полностью уверен в себе, чтобы ходить на задания одному. Поэтому я старался не обращать лишнего внимания на окружение. Кажется, мы с вами уже устали считать мои ошибки, так что и не будем. Стоило ли мне обратить внимание на человека в похожей форме, который стоял неподалеку, пялясь на меня, то ли наблюдая, то ли желая, чтобы его заметили? Возможно, в другой ситуации такое поведение вывело бы меня из себя. Но не сегодня. Сегодня у меня была миссия. Задача: встретить курьера, улыбнуться, забрать чемодан, а если он станет сопротивляться — провести "дипломатические переговоры" с пулей у его виска. В моем случае — у сердца. Наши вкусы с Диди сильно различались, особенно в том, что касалось "опрятности" работы. Для него важнее было устрашение, поддержание контроля, и он не стеснялся использовать любые методы. Я же... был деликатнее. Слова "грязно" и "кроваво" не входили в мой словарь. Места смерти не должны были портить их лица — единственное, что передавало их последние чувства. Разве у кого-то поднимется рука превратить эти полотна в куски ободранной кожи? Точно не у меня. Мои кисти созданы для сотворения шедевров, навеянных чужой волей. И уж точно судить о них придется другим — оставлять на их рассмотрение кровавое месиво мне не хотелось. Но сколько бы я ни размышлял о способах придания телам эстетического вида в момент их смерти, я снова и снова убеждался, что “смертоубийство”, как таковое, не идет в сравнение с расправой или хладнокровным уничтожением. И вот тогда, когда цели смешиваются с желаниями и наружу вылезает животная ярость, никто о красоте и не думает. Я стал жертвой таких фантазий ровно благодаря этому моменту и этому человеку. Мне даже, пожалуй, стыдно перед вами, мой дорогой слушатель. Я потерял тогда ценность и возвышенность над остальными убийцами, погрузившись в омут этих отвратительных слов: “расправа” и “хладнокровное уничтожение”, отойдя от “смертоубийства” — того единственного благородного, что во мне было. Я словно растаял под жаром пылающих во мне чувств и эмоций, забывая… и о себе, в том числе. Всё прошло замечательно. Звуки ударов и выстрелы сливались в музыку моей обыденности на работе. За ширмой моего экстаза от доверия и пользы, что я, наконец, начал приносить, от уважения и страха, что я чувствовал в свою сторону от каждого из них, я был готов расплыться, раствориться во всем. Даже тот факт, что один из моих людей прятался, как крыса, за какими-то баками в короткие мгновения потасовки, прошел мимо моего внимания. Либо их было меньше, либо я был необычайно хорош — все меркло на фоне моей уверенности в последнем. На пике моего триумфа я обернулся и внезапно встретил взгляд, который выбил из меня весь воздух. В серо-зеленых глазах Дэниела застыл страх, ноги его тряслись, а сам он пятился назад, полон ужаса. Он был моей настоящей угрозой. В одно мгновение его появление вызвало во мне невыносимую бурю эмоций, настолько удушающее чувство, что мне хотелось бежать. Но что я мог сделать? Крикнуть, оправдаться и выдать себя еще больше? По закону — “смерть на месте”, но моя рука не дернулась к крючку. Родственные связи? Привязанность? Чувство ответственности? Что заставило мою руку дрогнуть в намерении устранить угрозу? Угрозу. Настоящую угрозу. Девять лет моей жизни я искусно врал, создавая невероятно правдоподобную для всех матрицу, чтобы она оказалась под угрозой разрушения из-за одного наглого жука, возомнившего себя тигром. Да только тигр оказался таким же глупым, как и храбрым. Мои ноги несли меня дальше, чем мог Дэниел убежать от страха. Рефлекс "бежать" снова заставил меня скрыться, ускользая через самые потайные ходы. Да, я бросил своих людей, но я выполнил свою работу — на остальное им хватит ума. Как и мне хватило дыхалки залезть в вентиляцию, которая не выдержала моего веса: падать с высоты потолка было больно, я даже не успел сгруппироваться. Кальянная. Она работала. Так поздно? Моё падение и грохот металлического листа о пол подняли такой шум, что мигом вскочили все посетители. Вернее, единственная посетительница. Перепуганная девушка тряслась, готовая потянуться к телефону в ту же секунду, как отойдет от шока. Опасно. Второй раз за сегодня я нарушил правила. Пистолет оказался быстрее моих мыслей, и не осталось времени на обдумывание и взвешивание всех опасений: — Не двигайся, — она резко вскинула руки, готовая расплакаться. — Сядь за стол. Она повиновалась, все время нервно опуская голову, будто что-то клевала носом. Вырубить её оказалось легче, чем бесшумно опустить тело на стол. Свидетель устранен. Больше никого нет. Выбраться. Бежать. Моя голова была наполнена инстинктами и эмоциями — "сплошной яд", как сказал бы Диди. Они притупляют здравый рассудок, мешают действовать рационально. А в моем случае от рациональности зависела моя жизнь. Мало когда я был достаточно умен, чтобы следовать его советам. Сорванное дыхание отдавалось болью в груди, когда я распахнул заднюю дверь и вылетел в какой-то глухой угол. Только один выход — быстрее. Капюшон закрывал обзор, маска сдавливала лицо — все было до жути неудобным, но жизненно необходимым. Хотя бы чтобы ткань подавила крик, который я издал, когда чужая рука схватила меня за ворот и силком втащила в машину. Темнота. И снова та же сильная хватка привела меня в чувство: — Ты хоть представляешь, сколько ты наследил? Мне по всему городу убираться! — Диди не сдерживал гнева и презрения в голосе. Если бы я видел его глаза, они выражали бы то же самое. Меня трясло, словно внутренний шторм разрывал меня на части. Руки и ноги казались готовыми разлететься на куски, раздираемые невидимыми палачами, которые не отпускали меня ни на секунду. Я был парализован, но внутренний страх, затмевший все остальные чувства, всё усиливался. Дэниел видел меня. Этот взгляд разжёг во мне ужас, от которого невозможно было избавиться, даже вернувшись в родные, ставшие чужими, места моего дома. Все, что я подавлял в себе, пока убегал, теперь нахлынуло с небывалой силой. Когда мои мысли были сосредоточены только на том, чтобы выжить, я даже не мог представить, во что обернется этот случайный, но смертельно опасный взгляд Дэниела. Я уже не пытался выглядеть вменяемым — это был чистый, неприкрытый ужас. Первоначальный гнев, который был во мне, превратился в нечто более разрушительное — страх, который в тысячу раз увеличил свою власть надо мной, затягивая всё глубже в бездну. — Всё кончено, — прошептал я, ощущая, как моя внутренняя крепость рушится. Построенная годами сеть, все усилия и ложь, что создавали мою реальность, всё это было потеряно. Знаете ли вы, каково это — видеть, как твой карточный домик разваливается после долгих часов кропотливого труда? Но в моём случае этот домик был не просто игрой — это была моя жизнь, моя судьба. Я уже не сидел на крыльце, не встречал Паркера с привычной сигаретой. Я не знал, знает ли он. — Меня раскроют, — голос дрожал. Моя мать узнает, что её сын недостоин даже стоять рядом с ней, даже на коленях. Узнает о кресте, который я сам себе поставил, когда похоронил ту человечность, что, по её словам, должна была защитить меня. Взглянет ли Моника на меня сквозь решетку и спросит ли, как обычно: «Как прошел день?» или «Как себя чувствуешь?» Сможет ли она вообще стоять рядом, когда узнает, кто я на самом деле? Назовет ли меня сыном? Подкинет ли Эрик мне мяч, когда узнает, насколько много я ему соврал? Эрик, который всегда принимал меня таким, какой я есть. — Он уже меня нашёл! — в панике выкрикнул я. Дэниел уже всё рассказал. Приехал домой и рассказал — так я думал. Успокоиться, несмотря на все уговоры и прикосновения Диди, было невозможно. Я больше не слышал ни строгого голоса, ни угроз. Я будто выключился из реальности, зациклившись на одной единственной мысли: «Мне конец». В этом ли мой настоящий конец? Уже тогда я был готов опуститься на колени и молиться перед любым, кто готов был меня услышать. Кому-то, кто был рядом и достаточно безразличен, чтобы выслушать. Диди опустился на колени рядом со мной, его рука крепко обхватывала мою шею, когда я в который раз тихо шептал заученные христианские молитвы, будто они могли успокоить меня. Я искал спокойствие, которое когда-то дарила церковь, которое я черпал из веры — истинной и простой веры в чудо, понимание, Прощение. Я был готов отдать всё, раскаяться в каждом грехе, который совершил за свою грязную жизнь. Лишь бы мне дали шанс исправить ошибку. Лишь бы Дэниел не разрушил всё, что я строил. Но я не справился. Каждую ночь, когда мне удавалось заснуть, в редких и коротких кошмарах я видел его лицо. Искаженное страхом в моей памяти, оно превратилось в зловещую улыбку, от которой я пытался убежать. Я не хотел этого, но ползал перед этой улыбкой, словно червь, каждый раз умоляя себя проснуться. Избавиться от сожалений, от страха — это было моим единственным желанием. Но чтобы это не переросло в желание «избавиться от свидетеля», я каждую ночь часами лежал в постели, в лихорадке читая тексты матери. «Если тебе страшно — молись». Я снова следовал этому завету, надеясь, что смелость когда-нибудь проснется во мне и растворится, живя не только в мечтах. Каждый раз, когда я смотрел на Дэниела, я видел не его страх, не его эмоции. Возможно, он даже не смотрел на меня в ответ, а я сам придумывал себе все эти образы, перекладывая на него свои страхи и фантазии. В тот период мне многое мерещилось, и всё казалось излишне четким для моего плохого зрения, но не излишне странным для того времени. Я был сосредоточен только на своем существовании, которое могло оборваться в любой момент. Никакие уговоры не могли меня успокоить. Ничьи слова не могли вернуть меня в реальность. Я повсюду видел свет своих последних дней. Каково это — просыпаться с мыслью о выживании? Что всё еще дышишь, что почему-то смотришь в большое окно, чувствуешь воздух улицы, но пугаешься и подскакиваешь от каждого скрипа, от ощущения слишком близкого чужого дыхания — словно это дыхание затягивает тебя в воронку и засыпает песком. Однажды я чуть не утонул. Это, думаю, одно из первых моих воспоминаний: моя мать держала меня над чаном с водой и, под молитву батюшки, решила утопить. Но потом передумала и вытащила меня. Я наглотался той невкусной воды, хватая её маленькими лёгкими. Ощущения сейчас были такими же. С каждым мгновением, проведённым рядом с Дэниелом, с его мучительным молчанием, дышать становилось всё труднее, словно меня снова погружали в чан с водой и не вынимали, раздумывая, нужно ли это делать. Это было поразительно болезненное и жуткое ожидание. Я сидел напротив него на ужине и не сводил напряженного взгляда. Вокруг, будто в быстрой перемотке, двигалась вся семья, но я смотрел только на него. Моя тарелка то пустела, то наполнялась, но я не отрывал глаз от его хлопающих ресниц, подергивающегося уголка рта и вздымающихся и падающих бровей. Он знал, чего я жду. И ему, похоже, нравилось видеть, как я от паники и неопределенности медленно погружаюсь в безумие. Как я постоянно вертел в руке вилку, как стучал по тарелке, но не ел — аппетита не было. Как ночами стучал об стену мыском ноги, не в силах заснуть. Как искал его взгляд в любой ситуации, жадно ловил каждую реплику, чтобы потом часами прокручивать в голове сказанное, пережевывая каждое слово в поисках намека. И так шаг за шагом... пока не случилось это.